Разбудили меня еще затемно. Я проснулся от того, что Корень положил мне руку на плечо и едва слышно прошептал одно слово: «Командир». Еще с Крымской кампании этого было достаточно, чтобы я открыл глаза и правой рукой машинально нащупал рукоять секача.

– Опасности нет, командир, – быстро добавил Корень, видя, как мои пальцы уверенно сжались на стальной рукояти.

– Тогда в чем дело?

– Поймали тут одного, точнее, Дорчжи поймал. Местный, он у Дорчжи амулет тот золотой стащить хотел, вроде уже лапы свои загребущие тянул к нему, когда наш парень его за руку схватил. Теперь этот плетет что-то, а стоит только Дорчжи на него глянуть – тут же бухается лбом об землю и вдвое быстрее лопотать начинает.

– Приведи Лерха, – велел я, – скажи, что дело у нас неотложное, но, если встретишь кого из слуг, ни гугу.

– Обижаешь, командир, – улыбнулся Корень, состроив такое лицо, будто я и вправду его сейчас обидел.

Быстро натянув штаны прямо на ночную сорочку – не до приличий сейчас, я вышел из нашего домика на двор, где застал преинтереснейшую картину. На полу распростерся местный в не слишком чистом халате и полуразмотанном тюрбане, над ним стоял Дорчжи, сжимая в левом кулаке свою золоту пластинку и глядя на местного с недоумением. Тут же были и Армас с Ломидзе – оба при оружии, для уверенности нацеленном в спину местного.

– Ты понимаешь, что он лопочет? – спросил я у Дорчжи.

Местный продолжал еще что-то неразборчиво бормотать – говори он и по-русски, его вряд ли бы кто понял.

– С пятого на десятое, – пожал плечами парень, – да и то не уверен, что правильно понимаю.

– Ну а все же? – решил настоять я, видел же, он что-то недоговаривает.

– Насчет его друзей, – протянул Дорчжи, – и преданности… Вроде клянется в вечном рабстве за себя и за друзей этих… Вроде бы, – он задержал дыхание на секунду, но все же добавил, – мне…

Что ж, меня откровенно порадовал его ответ – Дорчжи был честен со мной. Теперь осталось дождаться Лерха. Востоковед не заставил себя долго ждать, хотя, уверен, в этом известная заслуга принадлежит Корню. Бывший казак может быть весьма убедителен. На лице Лерха было написано глухое неудовольствие, а уж когда он увидел нас, к этому чувству добавилось еще и недоумение.

– Этот человек сказал, что меня вызывает к себе граф, – произнес Лерх.

– И вы подумали, что речь идет об Игнатьеве, – усмехнулся я, глянув на хитро ухмыляющегося за спиной востоковеда Корня, – но забыли, что и я также потомок древнего графского рода, верно?

– Признаться, да, – сконфузился Лерх, поняв, что сейчас едва не оскорбил меня.

– Ничего страшного, – отмахнулся я. – Сейчас мне весьма важны ваши знания в местных языках. Дело в том, что вот этот человек, – я указал на распростертого на полу местного, – пробрался в дом и хотел обокрасть нас. Точнее, так мы думали сначала, однако теперь он несет какую-то ахинею, а мы ее и не понимаем. Можете перевести ему мои вопросы ну и его ответы, конечно.

– Если он поднимется на ноги и перестанет бурчать нечто неразборчивое в пол, тогда я смогу помочь вам.

– Так велите ему сделать это, – пожал плечами я. – Вас он поймет быстрее нашего. Мы ведь с ним изъясняться можем разве что пинками да зуботычинами.

В итоге без пинков не обошлось – ими пришлось стимулировать местного почти ко всем действиям. Пока Ломидзе не двинул ему как следует сапогом по крестцу, он даже подниматься на ноги отказывался. Лерх скривился от этого проявления насилия, претившего ему, как и всякому интеллигентному человеку, однако предпочел оставить наши действия без комментариев.

Разговор с местным не клеился с самого начала. Он постоянно глядел на Дорчжи, как будто угроза не оружием и не зуботычинами, которыми награждал его Вахтанг, когда он медлил с ответом, побуждали его говорить, а одно только присутствие Дорчжи.

– Он говорит, что состоит в некоем Ордене, – переводил нам Лерх, – да, именно это слово подходит лучше всего. В Ордене кроме него состоят еще достаточно людей, и все они ждут возвращения Чингисхана. Точнее, не его самого, а его сына. Тут стоит уточнить, господа, что под сыном он, скорее всего, понимает всякого потомка мужского пола. Все, кто состоит в этом Ордене, считают себя рабами Чингисхана. Руководят там носители четырех подков. Они верят, что это подковы того самого жеребца, верхом на котором Чингисхан въехал в соборную мечеть Бухары. Когда многие из знати предали веру, перейдя в мусульманство, а позже и став вассалами местных владык, верные ушли в подполье, создав этот Орден. Я так понимаю, что в этом юноше, – он кивнул в сторону Дорчжи, – они каким-то образом опознали потомка Чингисхана.

– Спросите его, как именно опознали? – тут же поинтересовался я.

– Он говорит, – после диалога, занявшего никак не меньше десяти минут, поведал мне Лерх, – что люди из Ордена есть не только в Бухаре, но и в Хиве, и в Ургенче. Когда Якуб-бек призвал людей на джихад против нашей миссии, в его банде оказалось достаточно посвященных Ордена, они-то и сообщили о сыне Чингисхана в Бухару.

А уж откуда узнали они, я понимал отлично – вряд ли Якуб-бек станет помалкивать об этом. Ему никакого резона нет, наоборот даже, так он смог больше людей призвать на джихад. Насколько я помню из уроков истории, что давал мне домашний учитель, Чингисхан был проклят мусульманами как раз за то, что имел обыкновение въезжать в мечети, не слезая с седла.

– Я бы попросил вас оставить все услышанное здесь при себе, Петр Иванович, – произнес я на прощание, крепко пожимая руку востоковеду, возможно, несколько крепче, чем предписывали правила приличия. – Это касается только моей команды и не имеет отношения к цели нашей миссии в Бухаре. Вы ведь понимаете меня, Петр Иванович? – с нажимом добавил я, глядя ему прямо в глаза.

– Да, понимаю, – несколько стушевался тот. Видно было, что Лерх – человек не робкого десятка, однако, как и всякий ученый, не привык к подобному обращению и слабо представлял себе, что делать в сложившейся ситуации.

– Отлично, – сказал я, отпуская его руку. – Спасибо вам большое за помощь и за понимание.

– Да-да, – быстро кивнул Лерх, спиной вперед отступая к выходу из нашего домика. – Обращайтесь еще, если понадобится моя помощь.

– Всенепременно, – кивнул ему на прощание.

Я обернулся к Дорчжи. Местный продолжал глядеть на него будто на воплощение божества, хотя, наверное, таковым и считал моего рукопашника.

– Объясни ему, – велел я Дорчжи, – что он должен привести для переговоров кого-нибудь, наделенного властью и говорящего по-русски. Хотя бы так, чтобы мы могли понимать его. Знаком будет подкова.

Парень долго объяснялся с местным. Видно, тот не мог понять, почему кто-то отдает приказы потомку Чингисхана. Прошло никак не меньше трех минут, прежде чем он мелко закивал и выбежал из нашего домика.

– До чего договорились в итоге? – спросил я у Дорчжи, проводившего взглядом спину в грязном халате.

– На закате придет один из носителей подковы, – сообщил он, – тот, кто сносно изъясняется на русском. Но какое у тебя к нему дело, командир?

– Пока никакого, – не слишком весело усмехнулся я, – будем для начала контакты налаживать, почву прощупывать. Но что-то мне подсказывает, что к закату у нас уже будет что сказать этому человеку.

Я глянул в окно и увидел, как местный, быстро-быстро семенящий прочь из нашего караван-сарая, разминулся с презрительно глянувшим на него ливрейным слугой. Последний уверенно направлялся к нашему домику, и я мог с точностью сказать, что знаю, кто его отправил.

Так оно и оказалось. Слуга, едва переступив порог нашего домика, тут же нашел меня взглядом и обратился с невыносимой чопорностью. Такая обычно присуща английским слугам, а точнее тем, кто весьма старательно копирует их, считая неким эталоном.

– Ваше сиятельство, – надменно, будто это он был титулованной особой, а я слугой, произнес он, – мой хозяин, граф Игнатьев, просят вас к себе.

– Обождите минут десять, – кивнул я. – Мне надо привести себя в порядок, и я полностью в распоряжении его сиятельства.

Я вышел во двор караван-сарая вместе с Корнем. Да и остальные игроки моей команды предпочли покинуть дом, чтобы, как и я, освежиться приятной прохладной водой из колодца, а уж после переодеться в тренировочные костюмы. Мне же пришлось одеться поприличней, ведь отправлялся не просто к графу, а на территорию эмирского дворца. Игровому костюму я после недолгого размышления предпочел классическую тройку и котелок. Наверное, они смотрелись смешно на фоне восточного колорита, царящего вокруг, но в этот раз я не имел никакого желания демонстрировать свою воинственность или выставлять напоказ принадлежность к игрокам.

Я отправился во дворец вслед за слугой Игнатьева. Он провел меня мимо стражи, которая и не глянула в нашу сторону. Мы поднялись на второй этаж, пройдя по роскошной лестнице, устланной мягким ковром с длинным, будто трава, ворсом. Игнатьев занимал сразу несколько комнат, обставленных с истинно восточной роскошью, кроме той, которую выбрал для рабочего кабинета. И скорее всего, большую часть времени он проводил именно в ней.

– Спасибо, что прибыли так быстро, – произнес он вместо приветствия, поднимаясь со стула. – Извините, на политесы времени нет. Присаживайтесь, – пригласил он меня, указывая на стул напротив, и коротко кивнул слуге, даже не взглянув в его сторону, тому этого вполне хватило, чтобы покинуть кабинет и затворить за собой двери поплотнее. – Очень жаль, что вы отказались жить со мной во дворце. Пара слуг – недостаточная защита от возможного нападения. С вами я бы чувствовал себя намного уверенней.

– Вы сказали, что времени у нас на политесы нет, – ответил я, – а теперь решили потратить его на непонятные не то намеки, не то упреки в мой адрес. Не находите это странным, граф? Я, в первую очередь, капитан команды игроков и должен находиться с ними, а не быть вашим телохранителем. Не сегодня-завтра начнутся игры, а я даже примерно не представляю, с кем столкнусь тут, хотя уверен, что нам придется тяжко. Я понимаю, что вам действует на нервы одно присутствие этого чертова сукина сына Флэши, однако вы хотя бы знаете, кто будет играть против вас, что уж он-то точно не будет придерживаться никаких правил и от него можно ждать всякой подлости.

– А вы откуда знаете Флэшмена? – неподдельно удивился Игнатьев. – Вам что же, приходилось сталкиваться с ним по роду занятий?

– У вас скверная память на лица, – усмехнулся я, не став уточнять, что этот эпизод Крымской войны припомнил лишь нынешней ночью. – Я был тем самым офицером, что взял Флэшмена в плен на Арабатской стрелке, и тем, кто спорил с вами из-за запоротого насмерть дезертира. Скажу больше, я до сих пор не понимаю этого, граф. Предать человека мучительной смерти лишь для того, чтобы произвести впечатление на пленного офицера, – это было…

Я едва сдержался от того, чтобы сказать «низко», но в последний момент решил многозначительно промолчать. Ссориться с таким человеком, как Игнатьев, у меня не было ни малейшего желания, а уж оскорблять его – и подавно.

– Так это вы были тем самым капитаном, что отказался пожимать мне руку, – кивнул больше самому себе Игнатьев. – Хотя, конечно, графов в нашей империи не так уж много, мог бы и узнать вас сразу. Но это сейчас значения не имеет, по большому счету. Хорошо, что вы знаете Флэшмена, мне не надо будет вводить вас в курс дела. Он на самом деле опасный враг, готовый на любую низость. Вчера он, несомненно, попытался произвести на вас впечатление человека, вполне уверенного в том, что нам тут делать уже нечего и всем фактически владеют британцы. Ведь их унтера уже служат в армии эмира инструкторами. Это большая победа британцев, но не окончательная.

– И нам есть чем ответить на это? – спросил я. – Кроме триумфа на играх, конечно.

– Да, есть, – кивнул Игнатьев. – Моими агентами в Бухаре давно ведется активная работа. К примеру, используем против британцев Якуб-бека. Тот сейчас явно не в фаворе у Музаффара. Я стану давить на то, что Якуб-бек – давний друг британцев. Ни в чем обвинять напрямую лорда Кадогана, конечно, нельзя. Он легко разобьет все наши укоры, однако это Восток. Тут намеки часто куда важнее прямых нареканий и влекут куда больше последствий. Флэши же вряд ли станет активно действовать при дворе эмира. Он, конечно, любитель блистать, но не в этот раз, и двор не его масштаба. Ему ближе королевские, лучше всего – правящих домов Европы.

– А что же он будет, по-вашему, делать тут?

– Скорее всего, постарается каким-то образом повлиять на Игры, мои агенты докладывают, что его несколько раз видели вместе с Сохрэбом, эмирским визирем.

– Уже знаю, чем занимается этот Сохрэб, – кивнул я. – Но тут мы можем ответить только усиленными тренировками. Путешествие уже достаточно сплотило команду, однако подлинной проверкой нам будут игры. Я постараюсь как можно правильней организовать их, но, сами понимаете, ко всему подготовиться невозможно.

– Понимаю, – покачал головой, поднимаясь со стула, Игнатьев. Он прошелся по кабинету, откинул занавеску и глянул на город, раскинувшийся внизу. – Игры давно уже стали продолжением политики, верно, граф? Вы же почувствовали это в Лондиниуме на праздновании юбилея принца Альберта, не так ли?

Я кивнул, также вставая со своего стула. Времени было мало. До начала игр надо провести еще хотя бы пару тренировок, и самое скверное – я даже не знаю точно, когда они начнутся. Это Восток, вся жизнь здесь определяется велением владыки и ничем более. Разве что религия еще может наложить отпечаток, да и то воля правителя часто оказывается сильнее.

– Тогда, в Арабате, думал, что больше не увижу Флэши, когда вы увезли его, – сказал я зачем-то.

– Надо было тогда же обезглавить его за побег, – по тону Игнатьева понял, что он усмехается, но не особо весело. – Ведь это он сорвал весь мой план по вторжению в Британскую Индию.

– Во время Крымской войны у нас могли быть столь грандиозные планы? – опешил я.

– Знаете, у вас, граф, сейчас такое выражение лица… – Игнатьев сделал вполне красноречивую паузу. – Даже не представляю, каким оно станет, если вы узнаете, что и для нас, и для британцев все эти топтания в Крыму были только отвлечением внимания. Они готовили десант на Санкт-Петербург, а мы – удар по Индии, главному источнику доходов британской короны. И реализовать наш план помешал именно Флэшмен, не без помощи Якуб-бека, конечно, но уверен, что стоял за всем этим именно он. Поэтому нападение Якуб-бека на нашу экспедицию я склонен напрямую связывать с появлением в Бухаре Флэшмена. Это не может быть простым совпадением.

– Возможно, это и так, – пожал плечами я, – сейчас это уже не столь важно. Спасибо за предупреждение, граф, я должен откланяться. Сколько времени осталось до начала игр, неизвестно, а потому провести его надо с максимальной пользой.

– Конечно, – кивнул мне на прощание Игнатьев, – я вас надолго не задержу. Я хотел лишь передать вам, что эмир вчера на пиру сообщил мне, что хочет увидеть схватку русской и британской команд. И что он уже дал на этот счет указания Сохрэбу.

– Знать своего врага перед боем всегда хорошо, – покачал головой я, – пускай это и противоречит правилам, установленным де Кубертеном.

В тот день я смог наконец устроить нормальную тренировку, можно сказать даже усиленную. Собравшиеся поглазеть на нас драгуны примерно к ее середине не стеснялись уже довольно громко комментировать происходящее. В предыдущих сражениях они не могли как следует разглядеть нашу работу – сами были заняты, а теперь не уставали поражаться тому, что может проделать слаженная, пускай и далекая в этом от идеала, команда игроков. Знакомцы и кумовья Корня то и дело толкали друг друга или просто стоящих рядом товарищей локтями, громко кичась знакомством с таким «гарным лыцарем», как он. Похоже, скрывать свое явно запорожское происхождение они считали излишним. Хотя от кого его тут таить, собственно говоря, если кругом все свои – за исключением врагов, конечно.

Во время одного из перерывов на тренировке, когда я отдал Дорчжи на растерзание моим стрелкам – у него с противостоянием им все еще были серьезные проблемы, ко мне подошел Корень, протянул влажное полотенце, чтобы утереть с лица пот. Я кивком поблагодарил его, однако просто так запорожец не подошел бы, и я ждал, когда он заговорит.

– Ты чего хочешь от этих местных, которые с подковой придут? – спросил он у меня. – Конечно, если придут.

– Есть одно дело, – ответил я. – Все зависит от того, имеется ли у них достаточно людей для помощи нам.

– А ты так уверен, что они станут помогать за просто так?

– Вот это мы сегодня и узнаем, – усмехнулся я.

Они пришли, как и обещали, на закате, когда солнце окрасило небо в зловещий красный цвет. Их было трое. Первый – тот самый местный, что валялся в пыли у ног Дорчжи. Второй – воин, хотя и одет очень просто, почти как нищий. Вот только под грязным халатом позвякивала не особо хорошо укрытая кольчуга, а из-под полы торчала длинная рукоять кинжала. Третий же был как раз тем человеком, чье присутствие для меня было важнее всего. Халат он носил такой же потрепанный, как и остальные, но чистый, тюрбан был аккуратно намотан на чисто выбритую голову, и вообще в целом вид он имел достаточно ухоженный. Такого с первого взгляда точно не примешь за нищего. Сперва он низко поклонился Дорчжи и вынул из-под халата стальную подкову, висящую на достаточно толстой, отливающей серебром цепи.

– Мой человек сказал, – произнес он по-русски с сильным акцентом, обращаясь к Дорчжи, – что у тебя на шее висит золотая пайцза Великого кагана. Я не смею не верить тебе, но глаза могли обмануть моего человека, ибо он глуп и ничтожен.

Словно в подтверждение его слов местный, что валялся в ногах у Дорчжи, тут же снова рухнул на пол, не смея голову поднять.

Ничего не говоря в ответ, Дорчжи вынул из-за пазухи золотую пластинку и протянул ее человеку с подковой на шее. Тот шагнул ближе, почти носом уткнувшись в пластинку, близоруко прищурив глаза. С минуту, если не дольше, он изучал вычеканенное на ней, а после отступил на пару шагов и повалился ниц рядом с первым местным. Воин в кольчуге и при длинном кинжале тут же последовал за ним.

– Прошу милости у тебя, о сын Великого кагана! – выпалил, не поднимая головы, человек с подковой на шее. – Не имел твой раб и в мыслях не доверять тебе! Владей им и всеми прочими рабами своими, что носят подковы на шее, и их рабами и слугами. Плоть наша и души наши твоими были и твоими пребудут вовеки!

– Вели ему встать и назвать свое имя, – сказал я Дорчжи так тихо, чтобы услышать меня смог только он.

– Встань и назовись, – коротко бросил парень, убирая пайцзу обратно под одежду.

– Твоего раба, носящего подкову, зовут Туменбаатар, – представился человек с подковой на шее. Он также поднялся на ноги и спрятал свой странный амулет за пазуху. – Что ты хочешь приказать ему? Твоя воля для него закон, превыше всякой иной, как и для его рабов и слуг, и для всех, носящих подковы, и их рабов и слуг.

– Отлично, – решил вступить в игру я. – Мое имя Иван, и я наставник и командир этого юноши по имени Дорчжи. Он призвал вас сюда по моей просьбе.

– Наставник сына Великого кагана, внука Тенгри, свят для нас, – заверил меня Туменбаатар, отвесив поклон, пускай и не такой глубокий, как первый, которым он наградил Дорчжи. – И твоя воля для нас – это воля внука Тенгри.

– Давайте сядем, и я все расскажу вам по порядку, – сказал я, – и да, пускай эти двое встанут, неудобно как-то разговаривать, когда у тебя под ногами валяются два человека.

Туменбаатар бросил и не думавшим подниматься с пола воину и человеку в грязном халате пару слов, и они встали. Однако глаза поднимать на Дорчжи не смели, изучая его украдкой, короткими взглядами, кидаемыми как бы исподволь.

– Я капитан команды игроков, в которую входит и Дорчжи, – начал я, усевшись на стуле напротив Туменбаатара, – и мы примем участие в играх в честь восшествия на престол эмира Музаффара. Но я знаю, что против моей команды уже плетутся интриги и в центре их некий полковник Флэшмен. Он явно попытается повлиять на визиря Сохрэба, который ведает играми.

– Все это известно мне, – кивнул Туменбаатар, со мной он держался куда с большим достоинством и не думая раболепствовать, как перед Дорчжи. – И также я знаю, что игры начнутся после первой молитвы, когда солнце поднимется на высоту копья. Об этом глашатаи эмира объявят завтра на рассвете, до первой молитвы.

Что ж, хорошая новость. У меня есть еще один день для тренировок, хотя я был уверен, что потрачу его вовсе не на них.

– Еще мне известно, что переодетый таджиком к визирю Сохрэбу прошлой ночью приходил британец. Они надолго заперлись в комнате, которую гость покинул довольный, будто кот, сметаны объевшийся, но без увесистой сумки, с которой пришел. Настроение же визиря было куда хуже. Он был в гневе, ударил любимую жену и не отправился в гарем. Вместо этого велел рабам принести в его комнату кальян и несколько кувшинов хмельного и не покидал ее до самого рассвета.

– Странное дело, – покачал головой я, – если британец подкупил Сохрэба, то отчего он пришел в ярость после его ухода? Ему что же, заплатили меньше, чем он рассчитывал?

– Визирь эмира – не алчный мелкий чиновник, желающий хапнуть побольше, – возразил мне Туменбаатар. – Сохрэб – отпрыск древнего рода, его предки веками служили правителям Бухары верой и правдой. Но Сохрэб всегда слишком тяготел к бритцам, привечая у себя агентов их Компании из Афганистана и Индии, и ему весьма не по душе, что Музаффар, как и его покойный отец, смотрит в сторону России. К тому же ходят слухи, что он принимал не только агентов Компании, но и Якуб-бека, давая ему укрытие в Бухаре. Сейчас, когда Музаффар объявил Якуб-бека своим врагом, это может стать серьезной угрозой карьере Сохрэба.

– Слухами земля полнится, – пожал плечами я, – и их не всегда довольно для того, чтобы испортить карьеру эмирского визиря.

– Бритцы имели дело с самим Якуб-беком, – усмехнулся Туменбаатар, – и уж они-то точно смогут преподнести Музаффару эти слухи так, что карьера Сохрэба рухнет в одночасье. А быть может, и сам он лишится не только места у престола, но и головы. Иначе он бы просто схватил переодетого бритца и прикончил у себя в доме, а после нашли бы лишь изуродованный до неузнаваемости труп.

Значит, тут я уже опоздал – хотел сам попытаться предотвратить давление на Сохрэба, но теперь поздно предпринимать подобные попытки.

– Я так понимаю, что у вас весьма развитая сеть шпионов…

– Не шпионов, – мягко, но уверенно перебил меня Туменбаатар, – а верных людей. Сейчас их куда меньше, нежели раньше, и многие работают на нас за деньги, а не из верности, но это не делает их неверными, не равняет с теми, кто предал свою веру, продавшись лжепророку и забыв Отца-Небо.

– Верных людей, – предпочел я не обращать внимания на явную грубость. – И эти верные люди подбирались, наверное, к караван-сараю, где держат странных участников будущих игр.

– Подбирались, – не стал отрицать мой собеседник, – но его стерегут люди с черными телами и черными душами. Всех, кто пытался проникнуть в тот караван-сарай, прикончили, а головы их выставили на пиках в назидание остальным.

Что ж, кто-то весьма серьезно относится к сохранению тайны этих бойцов, что наводило меня на неприятные мысли. Однако их я решил оставить при себе.

– Я больше не буду задерживать тебя, Туменбаатар, – произнес я, вставая. – Остались ли у тебя еще дела в этом доме?

– Осталось одно, наставник внука Тенгри, – также поднявшись на ноги, поклонился мне Туменбаатар. – Я желал бы поговорить с нашим повелителем наедине, если эта просьба не оскорбит тебя.

– Не оскорбит, – покачал головой я. – Мы с командой оставим дом в вашем полном распоряжении. Скажу сразу, что спрошу у Дорчжи, о чем вы говорили, но выпытывать не стану. Мне довольно будет и того ответа, который он мне даст.

Я сделал знак команде, и мои бойцы вышли вслед за мной из дома. Людям Туменбаатара не понадобилось даже этого. Они отлично осознавали, что нужно их господину, хотя вряд ли поняли хоть слово из нашей беседы.

Простояли мы на улице достаточно долго, почти до полуночи, наверное. Воин и местный в грязном халате молчали и нарочито не глядели в нашу сторону. Мы же коротко обсудили услышанное от Туменбаатара.

– Если оправдаются худшие мои подозрения, то нам придется весьма туго на этих играх. Армас, готовь к бою дискомет, в этот раз ты выйдешь на бой с ним.

– Это оружие ведь запрещено? – удивился Армас настолько, что даже заговорил с заметным акцентом.

– В Европе – да, а здесь нет ничего запрещенного, – ответил я. – И раз уж: против нас применяют нечестную игру заранее, то я должен быть готов к ответным шагам. Конечно, если нашим врагом на арене окажется британская команда, это может несколько ухудшить положение. Однако нас все равно считают жестокими варварами, и если уж не гуннами, то их потомками точно. Это пойдет даже на пользу нашей репутации, да и если игры получатся кровавыми и жестокими, мы скорее завоюем расположение Музаффара для нашей миссии.

– Граф Игнатьев тоже не равнодушен к крови, особенно британской, – ухмыльнулся, подкрутив ус, Корень.

Но что-то мне подсказывало, что после визита Флэшмена к Сохрэбу драться мы будем вовсе не с британской командой, какими бы ни были на этот счет планы эмира.

Луна уже поднялась высоко и по небу рассыпались звезды, когда Туменбаатар вышел наконец из нашего дома. Давно уже стало достаточно зябко, мы поглядывали на спокойно стоящих местных, которым, казалось, ни жара, ни холод нипочем, а потому и сами старались не ежиться. Однако ближе к полуночи держать лицо таким образом оказалось весьма непросто.

– Я прошу простить меня за то, что заставил вас стоять на улице, – отвесил мне очередной церемонный поклон Туменбаатар. – И напоследок хотел бы предупредить о том, что тот же бритец, что ходил ночью к Сохрэбу, сговаривается о чем-то с волками.

Час от часу не легче!

Меня продрал такой озноб, что я не удержался-таки и поежился, нервно поведя плечами. Корень при этих словах оскалился, будто сам был волком.

– Но вряд ли это имеет отношение к вам, – добавил Туменбаатар, – иначе я сразу сказал бы об этом. Он пытается сговориться с ними с самого первого дня, а тогда по Бухаре ходили упорные слухи о гибели русской миссии в Черных песках.

Мне после этого осталось лишь проводить взглядом удаляющиеся спины.

Что ни говори, а мы были рады вернуться в тепло дома. Тут же подкинули несколько небольших полешек в печку, чтобы добавить еще тепла и выгнать ночной холод из тел. Корень занялся приготовлением чая, благо все нужное для этого у нас имелось.

– И о чем же вы беседовали с Туменбаатаром так долго? – спросил я у Дорчжи.

– Да много о чем, – пожал тот плечами, – а можно сказать, что и ни о чем. Ни о чем конкретном точно. Но знаешь, командир, ты прости меня, но я должен уйти. После игр, конечно, если жив останусь. Это мой народ, и здесь мой дом. Мама говорила мне, когда надевала пайцзу, что я должен найти своих или они найдут меня. А когда это произойдет, то я должен быть с ними, сколько бы добра ни увидел от русских.

– Понимаю тебя, Дорчжи, – положил я ему руку на плечо, – и уважаю это твое решение. Тем более насильно в команде никого не держу. И спасибо тебе за то, что ты решил остаться с нами на этих играх. Нам придется тут очень туго, вполне возможно, никто из нас не переживет первого же боя.

– Если ты его так уговариваешь остаться, – рассмеялся Ломидзе, – то скажу тебе, командир, подход у тебя неправильный.

Но никто его шутку не поддержал.

– А о каких таких волках говорил этот с подковой на шее? – решил сменить тему Вахтанг.

– Тех самых, – ответил, не оборачиваясь, Корень, – кого в европах выродками зовут. И если он с ними сговориться пытается не против нас, то против кого тогда?

– В Бухаре сейчас маркиз Лафайет, – сказал я, – он из Ордена, и если не против нас Флэши сговаривается с этими самыми волками, то, скорее всего, против него.

– Но какие дела могут связывать этого твоего Флэши с Лафайетом и волками? – удивился Мишин.

Я только плечами пожал – не слишком хотелось высказывать товарищам по команде свои предположения по этому поводу. Хотя завтра это надо будет обсудить с Корнем, только с ним одним – никого больше это не касалось.