Если вы представите город, словно сошедший со страниц восточных сказок, то он точно будет похож на Бухару. Потому что сложно представить место, вместившее больше восточной культуры, чем это. Пускай глава его называет себя ханом, но ведь правит-то он эмиратом, и, наверное, правильнее было бы именовать его эмиром. Однако здесь Восток – такое место, где ничто не зовется так, как должно бы, ни одно понятие не соответствует своему же содержанию.

Прежде чем вступить в Бухару, наше посольство остановилось примерно в паре часов от его стен. Пришло время позаботиться о внешнем виде, чем все и занялись почти с маниакальным упорством. Животных вычистили, обтерли им бока заготовленной драгунами ветошью – ее вполне хватило и на трофейных коней. После пришел черед амуниции. Драгуны натирали песком – благо его хватало – пряжки ремней и накладки на ножнах до ослепительного блеска. Отдельно уделили время кирасам и ерихонкам со сверкающими золотом бронзовыми кокардами. Обличинский переоделся в парадный мундир, не забыв и про верную кирасу со шлемом, украшенным кожаным султанчиком. Рядом с ним гарцевал на трофейной тонконогой кобылке граф Игнатьев, сменивший повседневную одежду на знакомый мне по Хиве полковничий мундир.

– А вы, гляжу, решили одеться как на представление, – усмехнулся граф, глядя на меня и моих людей.

Мы переоделись в игровые костюмы, те самые, в которых выйдем на арену, ничего лучше ни у кого из нас не было. Да положение в миссии сразу становилось понятно. Здесь Восток – надо показывать себя с наилучшей стороны, чтобы поскорее заслужить почтение. Хотя настоящее уважение мы получим только во время игр – после первых смертельных поединков.

– Как, по-вашему, нам стоило бы одеться? – спросил я у него. – В повседневных костюмах мы бы не слишком смотрелись верхом.

– Да уж, – усмехнулся граф, – комично бы выглядели, а этим здесь славы уж точно не снискать. Но я бы не хотел сразу раскрывать все наши карты, показывая, что в миссии есть команда игроков.

– Бросьте, граф, – отмахнулся я. – Нашим конкурентам – я едва не сказал врагам – понятно, что в миссии будут игроки. Куда же без нас на Востоке. Вы сами говорили не раз, что здесь уважают только силу. Армию вы привезти с собой не могли, а вот игроков – вполне. Если уж я, от дипломатических игр человек далекий, до этого вывода дошел, то уж ваши противники и подавно.

– Вы зря не пошли по дипломатической стезе, – заметил Игнатьев, – возможно, наше министерство потеряло не самого плохого сотрудника.

– Неделю назад мне предлагали стать генералом, – рассмеялся я, кивнув на улыбнувшегося Обличинского, – а теперь вот вы прочите дипломатическую карьеру. Этак у меня mania grandiosa разовьется.

– Ну вот, – поддержал шутку Игнатьев, – вы просто прирожденный дипломат, граф, уже вставляете в речь латинские словечки. – Однако тут же сбросил с себя несерьезность и обернулся к Обличинскому: – Все готово, ротмистр? – Тот вместо ответа коротко кивнул. – Тогда командуйте – мы уже и так слишком задержались у стен Бухары.

– Драгунство! – выхватив саблю, вскинул ее над головой Обличинский. – На шенкелях! Палаши – вон! Строем – вперед! Шагом – марш!

И двойной ряд сильно поредевшего эскадрона начинает движение. Драгуны скачут, сопровождая верблюдов, которых, конечно, тоже привели в порядок, украсили сбрую длинными кистями, а спины покрыли расшитыми попонами. Мы, не торопясь и с достоинством, приближаемся к воротам Бухары. Перед ними скучают, опираясь на длинные копья, несколько стражников, руководит которыми, как это не удивительно, офицер вполне европейского вида, одетый в неприятно знакомый мне красный мундир.

– Так, господа, – выдал он на английском, ни к кому конкретно не обращаясь, – с кем имею честь говорить?

– Русская миссия к правителю Бухары Музаффар-хану, – ответил ему на столь же безупречном языке родных офицеру островов граф Игнатьев. – А с кем мы имеем честь?

– Уоррент-офицер первого класса Симс, – щелкнул каблуками британец, – имею честь представлять в этой дыре миссию ее величества. Правитель города так проникся нашей армией, что попросил у руководителя миссии офицеров для обучения его войска.

– Теперь, – с плохо скрываемым нетерпением в голосе произнес Игнатьев, – когда мы представились друг другу, вы откроете нам ворота?

– Конечно-конечно, – закивал Симс и обернулся к стражникам: – Шевелитесь, ленивые собаки! – заорал он на них, надсаживая горло. – Открывайте ворота этим джентльменам! Не заставляйте их ждать! – И снова, повернувшись к нам, зачем-то пояснил: – Они тут сущие звери: английских слов, конечно, не знают, зато отлично понимают тон, которым эти слова говорят.

И точно, стражники послушались его, но вряд ли поняли хотя бы слово из сказанного Симсом. Не прошло и пары минут, как ворота Бухары отворились перед нами и мы, наконец, въехали в этот древний город.

Перед воротами британский офицер устроил глупый спектакль, потому что по другую их сторону нас ждала настоящая делегация. Возглавлял ее визирь или не менее важный чин бухарского эмира, поджарый воин с ястребиным выражением лица и короткой черной бородкой. Особенно мне запомнился его взгляд – настоящего убийцы, оценивающий. Всякого мозг его воспринимал как возможного врага и тут же прикидывал, как сподручней будет драться. Из-за внешности и манеры поведения, словно сошедших со страниц сказок Шехерезады, я про себя окрестил его Джафаром – ведь именно так обычно в них звали злых визирей. Сопровождала его весьма внушительная свита, не уступавшая в численности нашей экспедиции, в основном она состояла из воинов в расшитых халатах и отличных доспехах под ними. Музаффар сразу демонстрировал нам свою силу.

Визирь выслушал длинное, по-восточному витиеватое приветствие Игнатьева, кивнул в ответ и разразился столь же длинной речью. Конечно, я не понял ни слова из того, что говорили граф с визирем, однако оценил манеру речи Джафара. Общался тот отрывисто, короткими, лающими фразами, как будто отдавал приказы на поле боя, хотя обстановка и, уверен, содержание его речей этому вовсе не соответствовали.

После обмена приветствиями наша миссия двинулась через весь город в сторону дворца эмира. Ехали по длинной прямой улице, рассекавшей всю Бухару. Дважды миновали шумные базары, где жизнь замирала на время и на нас глазели сотни человек, до того азартно торговавшихся друг с другом. О нашем приближении оповещали звуки труб, в которые через каждые пять минут дули дюжие ребята, одетые лишь в широкие шаровары. Над нашей длинной колонной развевались знамена – черно-желто-белое Российской империи и зеленое с ладонью, полумесяцем и цитатами из Корана Бухарского эмирата.

Мы неспешно миновали без малого весь город, подъехали почти к самому дворцу. Тут колонна остановилась, и чиновники эмира принялись что-то объяснять Игнатьеву и находившемуся при нем Лерху. Как вскоре стало понятно, большую часть экспедиции, а именно драгун и слуг, поселят в большом караван-сарае, находящемся на территории дворца. Он как раз и был выстроен для таких вот случаев, ведь на Востоке не принято прибывать небольшими отрядами, а лишь в сопровождении толп слуг и рабов и, конечно, сильных отрядов воинов – никогда же не знаешь, какая напасть ждет по пути.

– Нас с графом, – объяснил нам с Обличинским Лерх, – поселят во дворце, как и старика Струве. К пожилым ученым, особенно астрономам, тут относятся с большим уважением. Ну и я погреюсь в его лучах, – усмехнулся наш переводчик. – Кстати, граф, Игнатьев настоял на том, чтобы и вас поселить во дворце.

– А моя команда?

– Насчет нее ничего не говорилось, – пожал плечами Лерх, – так что тут уж у самого Игнатьева уточняйте.

Я кинул взгляд на графа, находящегося в голове колонны и уже о чем-то беседующего с визирем, и решил пока его этим не беспокоить. Зачем влезать с нашими внутренними делами в дипломатическую игру, которую, я уверен, уже ведет глава миссии.

Караван-сарай не имел ничего общего с представлениями о подобном месте. Внутри эмирского дворца располагался целый комплекс разнообразных служб – в основном это были здания, построенные из желтого кирпича, украшенные затейливой росписью. Одним из них и был тот самый караван-сарай, где поселили большую часть нашей миссии. Дома, конюшни, загоны для верблюдов – все, как говорится, по первому разряду, никакой грязной соломы на полу и продавленных тюфяков. Внутри домов обстановка была непривычной, но по-своему уютной. Обличинскому выделили отдельный домик, унтера обитали в одном общем, такой же достался и моей команде. Драгун же со слугами разместили в длинной казарме, даже когда все туда заселились, она оставалась пустой почти наполовину, и это притом, что таких на территории караван-сарая было пять штук.

– С размахом тут привыкли жить, – усмехнулся Мишин, оглядывая казармы. – Там можно не меньше тысячи человек разместить.

– А ты думал как, – ответил ему Ломидзе, – здесь без гарема, наложниц, евнухов и оравы рабов ни один приличный человек не путешествует. Ну по крайней мере такой, чтобы его допустили во дворец к эмиру.

Тут в домик, выделенный моей команде, буквально вбежал слуга Игнатьева.

– Ваше сиятельство, – задыхаясь, выпалил он, – вас господин граф просят.

– Ну, раз просят, – усмехнулся я, – веди.

Понял, что отдохнуть мне сегодня придется весьма не скоро, если вообще доведется.

Игнатьев пребывал в раздраженном нетерпении – это было видно по всему его поведению, по взглядам, которые он бросал по сторонам, по нервному постукиванию каблуком, по тому, как он похлопывал себя перчатками по бедру.

– Толстой, – впервые позволил себе обратиться ко мне не по титулу Игнатьев, что говорило о крайней степени раздражения, и ясно было, что именно я причина такового, – где вы пропали? Мы не в европах, где принято опаздывать на пять минут минимум, показывая пригласившему свою значимость. Здесь это могут расценить как неуважение и, хуже того, оскорбление.

– Я вас решительно не понимаю, граф, – ответил нарочито официальным тоном, чем немного сбил с него спесивое раздражение.

– Через четверть часа состоится пир по случаю прибытия нашей миссии, – снизошел до объяснений Игнатьев, – и вы будете присутствовать на нем, как и Обличинский, и Лерх, и Струве. Мы должны показать себя с наилучшей стороны, и опоздание в это ни в коем случае не входит.

– Я не очень понимаю, зачем мне идти на этот пир? – пожал плечами я.

– А я понимаю, – отрезал граф, – и резоны сейчас излагать времени нет. Хорошо, что вы не успели сменить костюм, все уже готовы.

Я поглядел на двор караван-сарая и увидел всех названных Игнатьевым людей. Не хватало только лейтенанта Можайского, но тот покинул нас еще на Амударье, оставшись на борту «Перовского». Его работа, после того как мы сошли на берег, закончилась.

Спорить с графом я не стал – понимал, что без толку потрачу силы и время, которым сейчас все мы не слишком располагаем, а потому заскочил в седло приведенного слугой свежего коня и направился вслед за графом. Снова нашу сильно уменьшившуюся числом кавалькаду возглавлял визирь с ястребиным взглядом. Он внимательно оглядел каждого, кого Игнатьев выбрал себе в спутники на пир, особенно уделив внимание мне и Обличинскому. Проехали в седлах недолго – уже через пять минут оказались перед парадной лестницей дворца, где слуги придержали наших коней, давая нам спешиться.

По длинной лестнице спускался сам эмир бухарский Музаффар в окружении целой толпы слуг, воинов и рабов. Он шагал нарочито медленно, каждой ступеньке уделяя никак не меньше десятка секунд. Длинный халат его стелился за спиной, свободные одежды текут шелком, пальцы были унизаны золотыми перстнями, на голове – тюрбан со сверкающим алмазом на лбу, на поясе – сабля в роскошных ножнах.

Но вовсе не он привлек мое внимание в первую очередь, а группа британских офицеров, каким-то чудом затесавшаяся в его свиту. Особенно же возглавлявший ее высокий джентльмен в красной форме с роскошными бакенбардами и нагловатой ухмылкой этакого «хозяина жизни». Я был отлично знаком с ним еще по Крымской войне, звали его Гарри Пэджет Флэшмен, сам он предпочитал короткое Флэши, и был это самый отъявленный сукин сын, какого только рождала земля Британских островов. Последний человек, которого я хотел бы видеть где бы то ни было. И, похоже, граф Игнатьев придерживался того же мнения.

Музаффар первым обратился к графу, разразившись столь длинной речью, что казалось, ей не будет конца. Игнатьев не ударил в грязь лицом и ответил речью ничуть не короче, расцвеченной широкими жестами и парой глубоких поклонов. Лерх переводил нам слова и эмира, и графа, но все они сливались в единый поток словоблудия и заверения в вечной дружбе и любви между правителями России и Бухары. Ну а после нас проводили в большую пиршественную залу, где мы расселись за длинными столами, расставленными на разной высоте. В зависимости от ранга гостя его сажали на соответствующий стул. Конечно же, Игнатьеву досталось место рядом с самим Музаффаром, как и старику Струве, видимо благодаря его почтенному возрасту и профессии. Но и нас с Обличинским и Лерхом не стали сажать совсем уж далеко. Главным и единственным неудобством оказалось соседство с британскими офицерами.

Во время пира мы не столько ели или пили, сколько смотрели. Расположившись на подушках – стульев тут не держали – глядели во все глаза на представление, состоящее из номеров множества разных актеров. Тут и акробаты, и танцовщицы, чьи одежды скорее подчеркивали, нежели скрывали их прелести, и чернокожие бойцы, обменивающиеся стремительными ударами, правда, опытный взгляд легко выявлял постановочность их схваток, и жонглеры, державшие в воздухе до десятка предметов разного вида. Одни сменяли других, каждый старался произвести на эмира неизгладимое впечатление. Лерх поначалу еще переводил нам слова распорядителя, представлявшего очередных актеров и их номер, однако на втором десятке это надоело и ему, и нам. Ближе же к третьему даже самые замысловатые номера стали откровенно скучны. Интересно, как только эмир терпит это бесконечное представление или оно для него лишь фон, на который он привычно не обращает внимания?

Глянув в сторону самого высокого стола, я увидел, как Музаффар о чем-то негромко переговаривается с Игнатьевым и даже не смотрит на помост, где танцуют высокие чернокожие женщины, на которых почти нет одежды.

Оказывается, мой взгляд перехватил Флэшмен, а может, просто так сложилось – и мы оба одновременно глянули в одну и ту же сторону. Это британский офицер решил использовать в качестве повода для начала беседы.

– Здравствуйте, граф, – улыбнулся он мне самой притворной улыбкой, какую я только видел, – не ожидал увидеть вас здесь. Да еще и в таком качестве.

– А я вот, признаться, даже ждал встречи с вами, мистер Флэшмен, – нагло соврал я, глядя ему в глаза. – Смотрю, вы за четыре года не слишком продвинулись в чине, просто удивительно для вас.

– Я покидал военную службу на какое-то время, – ответил он, – но когда труба снова позвала меня, да еще и на Восток, который я так хорошо знаю, не мог отказаться.

Конечно, не мог – такой проходимец, как Флэши, ни за что не отправился бы через полмира, так далеко от родных берегов, если бы мог отказаться от этого путешествия. Я слишком хорошо узнал этого джентльмена во время нашего недолгого знакомства в Арабате, где он попал к нам в плен и обстоятельства этого были весьма нелицеприятны.

– А в каком качестве вы здесь, полковник? – спросил я у него.

– Военного наблюдателя, а если переговоры главы нашей миссии, лорда Кадогана, пройдут удачно, то консультанта при армии здешнего правителя. Он, знаете ли, желает себе приличное войско взамен того дерьма, что есть у него сейчас. Видимо, опасается чего-то.

И Флэши этак по-дружески подмигнул мне – мол, понятно же, кого именно опасается Музаффар.

– Восток – вообще опасное место, полковник, – ответил ему я в том же духе, – здесь каждый хочет иметь лучшую армию, чем его враг, а уж: врагов у эмира хватает.

– Я слышал, у вас были неприятности с моим старинным знакомцем Якуб-беком по дороге сюда. Удивительно, как вам удалось отбиться от него. Говорят, он собрал малый джихад против графа Игнатьева. Его здесь, знаете ли, очень сильно недолюбливают – и это, как вы понимаете, мягко сказано.

И тут в разговор вторгся доселе не узнанный мной офицер. Он носил синий мундир, но не выглядел белой вороной на фоне британцев, одетых в традиционный красный. Да и не приглядывался я особенно к нашим соседям по столу, а зря. Потому что в наш с Флэшменом диалог вмешался не кто иной, как маркиз Лафайет, и сделал это он настолько непринужденно, что невежливым его поведение назвать язык как-то не поворачивался.

– Однако это может выйти боком вашему приятелю, Флэшмен, – заметил, оборачиваясь к нам, маркиз. – Вы же должны помнить, в какую ярость пришел Музаффар, узнав о нападении на русскую миссию и о джихаде, на который Якуб-бек подбил нескольких данников эмира. Теперь беку лучше не появляться в окрестностях Бухары – иначе его голова быстро окажется на пике. Музаффар не граф Игнатьев, он возиться долго не станет и уж подавно не будет суды рядить. Оттяпает Якуб-беку голову при первой же возможности. И никакое родство и свойство его уже не спасет.

– Маркиз, – удивился я, – а вас-то каким ветром сюда занесло?

– Расследование, – улыбнулся мой знакомец по приключениям в Уайтчепеле. – Орден теперь набирает силу, нам поставляют рекрутов из армии ее величества, Мэлори колесит по Европе, договаривается об открытии миссий в разных странах, так сказать, на самом высоком уровне. Мне же поручили разбираться в том, откуда в Уайтчепел попадали люди для чудовищных экспериментов доктора Моро.

– А что говорит сам Моро?

Я был весьма удивлен тем фактом, что маркиз столь открыто сообщает о вещах, происходивших в Уайтчепеле, да еще и упоминает имя Моро. Хотя скрывать произошедшее в одном из районов Лондиниума было бы глупо, слухи о тех событиях давно уже разошлись по всему миру. А уж причастность Моро к вивисекторским экспериментам над людьми и животными никому и доказывать не надо после предыдущего разоблачения зловещего доктора.

– Да много всего, – произнес неопределенную фразу Лафайет. – Вот, к примеру, выдал, откуда к нему люди попадали. Ему ведь нужны были сильные мужчины, и не только негры. С теми проблем нет, в Африке вожди племен открыто торгуют собственными людьми с Карфагеном и не только с ним. Однако доктору необходимы были представители и иных рас, и именно из этого региона он получал индоевропейцев.

– У этих ребят все так же просто, как и у ниггеров, – рассмеялся Флэшмен. – Вы видели, какой тут рынок рабов? Можно купить себе кого угодно – хоть ниггера, хоть славянина.

– Именно этим и пользовались поставщики Моро, – как ни в чем не бывало кивнул Лафайет.

– А вы теперь ищете здесь концы, – покачал головой я, – неблагодарное занятие, маркиз.

Тот лишь плечами пожал. Мол, что поделать.

– Вы едва не опоздали на игры в честь начала правления Музаффара, – снова встрял неугомонный Флэши. – Они начнутся со дня на день. К слову, уже работает несколько тотализаторов, хотите узнать, каковы ставки на вас?

– Нет, – покачал головой я. – Тотализатор редко отражает истинное положение дел. Вы были на Играх в честь юбилея принца Альберта?

– Конечно же, – резко помрачнел Флэши, – у меня и семьи были лучшие места. Пришлось, конечно, выдержать настоящую баталию с супругой, чтобы взять с собой еще и сына, однако я ее выиграл. Юному Гарри полезно поглядеть на кровь, что бы там ни говорили все эти святоши.

– И вы точно не отказались сделать ставку, – усмехнулся я, – так что должны помнить, какие суммы были на мою команду тогда.

– Наверное, кое-кто сорвал на этом неплохой куш, – сделал хорошую мину при скверной игре Флэши. – Но в этот раз я буду умней и точно поставлю на вашу команду. Хотя здесь имеется самая настоящая темная лошадка, с которой не ясно абсолютно ничего.

– Это вы про карфагенян? – спросил у него Лафайет и, не дожидаясь кивка, продолжил: – Действительно, очень интересно. Дело в том, что эмир нанял команду в самом Карфагене, но в городе присутствует только ее владелец. Вон он, сидит за столом, – украдкой указал на него маркиз, – тот, кто пялится на танцовщиц так, будто сожрать их хочет.

Я проследил за его взглядом и уже думал, что увижу очередного знакомца по Лондиниуму – Магарбала, но карфагенянин был другой. Конечно, все они похожи друг на друга смуглыми лицами и густыми умащенными бородами, однако этот оказался старше Магарбала и вряд ли когда-то сам был игроком. Под пластами жира на его теле не угадывались даже воспоминания о мышцах. Он был торговцем, а не ланистой.

– Его игроков никто не видел, – продолжил Лафайет, не глядя на разъяренного его неучтивым поведением Флэшмена, – они живут в одном из караван-сараев за стенами Бухары, туда никого не допускают, а вокруг него стоит сутками караул эмирских гвардейцев. Все попытки лорда Кадогана отправить шпионов, чтобы хоть одним глазком заглянули, провалились с треском.

– Так что вам, – снова встрял Флэши, – не советую повторять наших ошибок. Они стоили лорду Кадогану хороших денег.

– Спасибо за предостережение, – усмехнулся я, – обязательно передам графу Игнатьеву.

Мне было очень приятно видеть, как изменилось лицо Флэши, когда он услышал фамилию графа. Одна беда. Толком не мог понять, откуда знаю о знакомстве Флэши с графом и их взаимной неприязни. Ведь я был уверен, что он с Игнатьевым уж точно не был знаком прежде. Хотя с моей дырявой памятью возможно все – она и не такие шутки со мной откалывала.

– А кто будет выступать от Британии на играх? – поинтересовался я, больше чтобы сменить тему.

– Капитан Джеймс Эбернети, – полуобернувшись к другому офицеру, представил его Флэши, – корпус Королевской морской пехоты. К слову, как и мы с вами, граф, он воевал в Крыму.

– Я участвовал в Восточной войне, – поправил его капитан с истинно британской педантичностью, – но в Крыму не был. Я тогда служил только лейтенантом и командовал взводом морских пехотинцев при штурме крепости Бомарсунд, что на Аландских островах.

– Ветеран, в общем, как и мы с вами, – закивал Флэши. – И команда у него под стать – все морские пехотинцы, прошедшие горнило Восточной войны.

– Там их главными врагами были холод, – неожиданно криво ухмыльнулся Эбернети, – и болезни. Последние выкосили больше людей, чем русские казаки.

– И каковы ставки на мистера Эбернети? – полюбопытствовал я.

– Не интересовался, – соврал Флэши, и глазом не моргнув, уж в этом-то он был большой мастер, – сами понимаете, граф, это неэтично.

– Прошу прощения, – машинально ответил я. – Кстати, полковник, вы ведь быстро становитесь знатоком всех влиятельных особ там, куда попадаете, да и сами – персона не из последних, что вы можете сказать о том, кто сидит за столом эмира через двух людей от нашего посла?

Флэшмен глянул на указанного мной человека, а это был тот самый визирь с ястребиным выражением лица, и кивнул самому себе. Он явно знал, кто это, а возможно, был с ним знаком лично.

– Это распорядитель эмирской арены, – объяснил он, – а заодно и кто-то вроде министра иностранных дел и еще много всего. О нем вообще мало что известно, только имя Сохрэб, которым он очень гордится.

– И есть чем, – подтвердил Лерх, до того не вмешивавшийся в нашу беседу, – потому что оно означает «яркий, блистающий».

Пир затянулся до глубокой ночи. У меня давно уже рябило в глазах от разноцветных одежд актеров, выступающих перед Музаффаром. Отведали-таки вкуснейших блюд, что выставляли перед нами на стол слуги, потому что голод одолел всех. Мы продолжали беседу, но текла она столь вяло и была настолько скучна, что я толком и не запомнил ничего, после того как узнал имя встречавшего нас визиря.

Когда же наконец пир окончился, у меня почти не осталось сил. Распрощавшись с британцами и маркизом, торжественно поклонившись уходящему эмиру, отправились в наш караван-сарай. Там я повалился на кровать и мгновенно уснул.

Скорее всего, появление Флэши спровоцировало возвращение моих крымских снов – ведь именно в Крыму я свел знакомство с этим негодяем. Кроме того, и сам сон был именно об этом человеке.

Отлично помнил тот рейд. Отправиться в него меня уговорил сам генерал Врангель, сославшись на то, что корпус слишком долго торчит в Арабате и офицерам стоило бы развеяться. А что может лучше остального поднять тонус, как не хорошая скачка по мерзлой степи? Я не был с ним согласен в этом вопросе, однако спорить не стал – находиться среди арабатских мазанок надоело до скрежета зубовного, а так хоть какое-то, пускай и сомнительное, но развлечение.

Накинув поверх мундира теплую, пахнущую овчиной бурку, я вскочил на коня и отправился в тот самый рейд во главе взвода казаков. Конечно, для них я был только формальным командиром – их благородием, которого они слушались по долгу службы, подчинялись же безоговорочно взводному дядьке, седоусому уряднику по фамилии Лихопой. На каждый мой приказ они оборачивались и выполняли его лишь после короткого кивка их начальника. Меня это не сильно волновало – до определенного момента.

Ехали размашистой рысью по мерзлой степи и должны были через стрелку и дамбу проехать от Арабата до Геническа. То и дело ветер доносил до нас вонь Гнилого моря, и каждый раз я диву давался, как тут могут жить люди. Если зимой так несет с Сиваша, то что должно твориться летом?

– Летом тут сущий ад, – ответил на мой вопрос, заданный больше от скуки, Лихопой. – Комарья тучи, людей жрут по всей форме, поговаривают, за ночь здешний гнус может живого человека до костей обглодать.

Подобные байки я частенько слышал, но не стал разубеждать старого казака – что дурного в том, что он верит в эту чушь. Да и вступи я с ним в спор, вряд ли смог бы уговорить поверить мне. Мы жили совсем в разных мирах.

– Вашбродь! – вдруг выпалил молодой казак не то с говорящей фамилией Глазатый, не то с прозвищем, которое пристало к нему так, что и имени не вспомнишь. – Там сани! К стрелке едут!

Мы с Лихопоем повернулись в указанном направлении. Я увидел только какие-то неясные фигуры, на довольно большой скорости движущиеся в сторону дамбы.

– За ними! – тут же скомандовал я, разворачивая коня, и для выполнения этой команды подтверждения в виде кивка старшего урядника не понадобилось.

С неторопливой рыси кони сорвались в галоп. Мы неслись по промерзшей, заснеженной степи, быстро нагоняя сани. Седоки в них принялись погонять тройку усталых лошадей и делали это столь неумело, что казаков разрывало от праведного негодования.

– Да что ж они там творят?! – рычал, глотая окончания слов, Лихопой. – Угробят ведь животин ни за грош!

Я человек далекий от искусства правильного обращения с лошадьми, всегда доверял их своему денщику или слугам. Но сейчас видел, что неумелым управлением люди в санях не только не разрывают с нами расстояние. Из-за них кони бегут все медленнее, без толку выбиваясь из сил.

Тут один из пассажиров саней встал в полный рост, держа в руках какой-то сверток. До самого последнего момента я не понимал, что же это такое. Пассажир швырнул его в нашу сторону – пара шкур, судя по размеру, медвежьих, полетела в разные стороны, а в снег упала белая фигура.

– Бабу в снег швырнул, ирод! – выпалил кто-то из казаков, кажется, это был Глазатый.

Мы подскакали к месту, куда упала белая фигура, и я действительно увидел лежащую в снегу молодую женщину. Она пребывала в беспамятстве, глаза закрыты, на губах блаженная улыбка. Спрыгнул с коня, быстро замотал ее, продрогшую, в свою бурку.

– Шкуры соберите! – велел я казакам, и они снова послушались, даже не глянув на Лихопоя, а тот и не возражал.

Беспамятство женщины показалось мне весьма странным, и я приблизил свое лицо к ее губам. От них исходил явственный запах коньяка, смешанного с лауданумом. Тут ко мне подошла пара казаков со шкурами, в которые и была завернута женщина.

– Мокроватые они, вашбродь, – произнес казак, – но все же лучше, чем ничего.

– Берите ее, – велел я, поднимаясь с женщиной на руках, – и возвращайтесь в Арабат. Рысью! Лихопой, бери двух казаков. Головой за нее отвечаешь.

– Как можно! – развел могучими руками урядник. – По всей форме все будет!

Казаки быстро приняли у меня с рук бесчувственную женщину, завернули ее в шкуры, и сам Лихопой усадил ее перед собой в седло. Двое казаков поддерживали ее, чтобы не свалилась ненароком с конской спины.

– Остальные, за мной! – скомандовал я, буквально взлетая в седло.

И помчались вслед за санями. Теперь неслись будто черти – из-под копыт наших коней летели комья снега и промерзлой земли. Мы горячили коней шенкелями и каблуками, по примеру казаков я не надел шпор, чтобы не ранить лошадиные бока. Летели сквозь темень, рискуя каждый миг сломать себе шею.

Оступись любой из коней, попадись под копыто ямка или небольшой камень – и можно прощаться с жизнью. Вместе со скакуном полетишь на землю, и даже самый глубокий снег вряд ли спасет от увечий. Но нам было наплевать. Все видели впереди цель – сани с двумя людьми, один из которых, кажется тот самый, что выкинул женщину, постоянно оборачивался. Наверное, прикидывал сокращающуюся дистанцию.

И тут Господь отвернулся от тех, кого мы преследовали, а ведь так и должно было произойти – не может Он быть на стороне мужчин, выкидывающих женщин для собственного спасения. Скорее всего, их сани наехали полозом на камень и в единый миг оказались на боку, проехав по инерции еще пару саженей. При этом, конечно же, полопались поводья и с треском разломились оглобли. Один из пассажиров саней вылетел из них, рухнув в снег, второму же повезло куда меньше – он оказался наполовину погребен под кузовом. Выбраться у него не было ни единого шанса. Первый довольно резво побежал к нему, что особенно странно для человека, только что вылетевшего из саней. Но, похоже, глубокий снег хорошенько смягчил его приземление. Он попытался сдвинуть сани, однако ничего из этого не вышло, как ни тужился. Тогда он бросил это безнадежное дело и пустился вслед за недалеко убежавшими конями.

Вот такие нам попались беглецы. Сначала женщину из саней выкинули, а после один другого бросил. Хорошо еще не прикончил товарища, чтобы тот нам в руки не попался.

Когда подъехали к перевернутым саням, погребенный под ними человек, одетый удивительно легко для зимы, закричал о том, что он сдается, на нескольких языках попеременно, нещадно коверкая все слова, кроме английских.

Именно при таких обстоятельствах я познакомился с мистером Гарри Пэджетом Флэшменом – полковником британской армии и проходимцем, каких свет не видывал.