Всем, наверное, отлично знакома картина популярного в последние годы художника Верещагина «Нападают врасплох». Та самая, на которой солдаты, одетые в белые «туркестанские» гимнастерки и кирасы, стоят, сбившись в плотное каре, ощетинившееся бердышами и пиками. К ним сломя голову бегут еще несколько человек, а из-за их спин несется в клубах пыли вал легкой кавалерии. Всадники ничуть не изменились за прошедшие века – легкие кольчуги, разноцветные халаты, стальные шлемы под тюрбанами, короткие кавалерийские пики и кривые сабли. Их куда больше, и они способны растоптать неверных, попирающих их землю, а солдаты в плотном строю готовятся дать им отпор и, скорее всего, умереть. На их лицах написана решимость и какая-то отрешенность – мне не раз доводилось видеть подобное в Крыму, а если быть точным, в Арабате, где принимали неравный бой, из которого никто не надеялся выйти живым.

Не знаю уж, каким именно эпизодом покорения Туркестана впечатлился художник, но в одном дневном переходе от Бухары, когда казалось, что уже миновала опасность и завтра мы наконец увидим стены этого древнего города, на нас напали именно так, как это весьма метко отображено на холсте – врасплох. Дозорные едва успели сообщить о приближающейся лаве вражеских всадников – по всему лагерю, только-только начавшему пробуждаться утренней порой, затрубили горны.

Драгуны выскакивают из палаток, на ходу помогая друг другу застегивать кирасы и нахлобучивать стальные ерихонки[7]. До стреноженных на ночь коней уже никому не добраться, а потому унтера строят солдат как можно плотнее – плечом к плечу. В руках у всех арбалеты, кое у кого даже изготовленные к стрельбе, как будто они спят с заряженным оружием в обнимку. Первый ряд опускается на колено, вскидывает арбалеты, точно так же поступает и второй, третий же готовится к рукопашной схватке. Экспедиционная прислуга тащит связанные в небольшие пучки колья – хоть какая-то защита от несущихся всадников. Выставив их, люди, не горящие желанием принимать участие в кровопролитной схватке, бегут к палаткам.

– Армас, Вахтанг, к стрелкам, – скомандовал я своим бойцам. – Дорчжи, туда же.

– Командир? – удивился парень.

– Не спорь, – оборвал его я. – Мне нужен боец из команды при наших стрелках. Я должен быть уверен, что их защищает боевой товарищ, а не просто драгун.

Больше Дорчжи ничего не говорит – ему надо спешить за Мишиным и Ломидзе.

– Решил поберечь парня, – усмехается, подкручивая длинный ус, Корень.

– Пусть лучше там побудет, – кивнул я в ответ, – да мне и правда куда спокойнее, когда мой человек прикрывает стрелков.

Мы подошли к Обличинскому, замершему на правом фланге выстроенного драгунами квадрата.

– Будете при мне, – решил ротмистр, – все равно толку от вас в строю никакого.

– Что верно, то верно, – кивнул я, скидывая с плеча секач и упирая его концом лезвия в землю.

Корень же только поглаживал рукоятки сабли и кривого кинжала, не спеша обнажать оружие. Враг был еще на приличном расстоянии от нас.

Как только всадники пересекли видимую одному лишь Обличинскому линию, он выхватил саблю – клинок ее вспыхнул серебром в свете солнечных лучей.

– Первая линия, пли! – скомандовал он. – Вторая линия, пли! Заряжай!

Воздух наполнился непередаваемым звуком – свистом нескольких десятков стрел. Больше всего он походит на гудение рассерженного пчелиного улья, вот только жалят эти пчелы куда страшнее. Стальные наконечники болтов легко пробивают кольчуги всадников, выбивая их из седел. Достается и лошадям. Бедные животные сбиваются с шага, длинные ноги их подламываются – и они летят на землю, издавая настолько похожие на человеческие крики, что аж внутри все леденеет.

– Первая линия, пли! – снова командует Обличинский. – Вторая линия, пли! Заряжай!

Но в этот раз слитные залпы не могут остановить врага. Разбойников больше, чем во время прошлого нападения в степи, они полны решимости, которой недоставало тогда. Теперь они мчатся на нас, чтобы пустить кровь, втоптать в землю, чтобы и памяти не осталось о русской миссии, направляющейся в Бухару, о тех, кто дерзнул бросить вызов бесстрашному Якуб-беку. Он, наверное, несется в первых рядах, показывая всем свою удаль, – иначе тут нельзя, не поймут, примут за слабака, а слабаку можно ночью и горло перерезать, пока спит. Быть может, он уже убит метким болтом и по его трупу не раз протоптались копыта лошадей боевых товарищей, но это уже неважно, потому что даже смерть лидера не может остановить мчащуюся на нас, распаленную жаждой крови ораву.

– Бить по возможности! – командует Обличинский, сам уже готовясь к рукопашной.

Корень вынимает из ножен оба клинка и становится в позицию – чуть присогнув колени, оружие пока опущено, чтобы руки не уставали до поры. Следом и я вскидываю секач, потому что еще секунда-другая – и начнется рукопашная схватка, которую так не люблю, всей душой ненавижу со времен Арабата.

– Арбалеты прочь! – отдает приказ Обличинский. – К рукопашной товьсь!

И почти тут же нас накрывает вал вражеской конницы.

С первым врагом я проделал тот же трюк, что и с Готским рыцарем на арене лондиниумского Колизея, только в этот раз без театральщины. Одним могучим ударом я срубил голову его коню, а самого буквально смел с седла – я не пытался эффектным ударом снести голову разбойника, он и со вскрытой грудиной вряд ли долго протянет. Следующему отсек руку с саблей – он пытался закрыться ею от удара, но легкий клинок не мог противостоять широкому лезвию секача. А после я почти не разбирал врагов – подрубал ноги лошадям, чтобы Корень мог без труда прикончить всадников. Широкими взмахами отбивался от наседающих разбойников, выбивая их из седел, отрубая головы и конечности. Кожаный нагрудник, надетый поверх старого костюма для арены, все же не лучшая защита, и потому я полагался на свою силу и мощность ударов, предпочитая бить первым или уклоняться от широких взмахов вражеских сабель и тычков их коротких копий.

Долгого боя бандиты не выдержали. Как обычно, они откатились на версту, а то и на две от нашего лагеря. Однако отступать не стали, перестраиваясь для новой атаки. Но это же дало и драгунам время, необходимое, чтобы снова сомкнуть строй и взяться за арбалеты.

– Плотнее строй! – командует рядом со мной Обличинский – минуту назад ему бинтовали голову, и вот он уже снова в строю и готов отдавать приказы, пускай на белых бинтах перевязки выступают зловещие багровые пятна. – Арбалеты подбирай! К залпу готовьсь!

Я отмахнулся от санитара, попытавшегося забинтовать мне легкую рану на руке.

– После боя перевяжут уже нормально, – сказал я ему. – Сейчас займись теми, кому твоя помощь нужнее.

Он спорить не стал, благо уж чего-чего, а работы санитарам и добровольным помощникам из числа слуг хватало.

– Минуты не пройдет, как они снова на нас попрут, – произнес Обличинский, стирая выбегающую из-под перевязки струйку крови.

– Мы их хорошо потрепали, – сказал я, – но решимости у них побольше прежнего. Даже непонятно, откуда она у них взялась.

– Черное знамя видите? – произнес рядом знакомый голос, мы с Обличинским обернулись и увидели графа Игнатьева. – Это знамя джихада, священной войны у мусульман, если объяснять самыми простыми словами. Якуб-бек поднял его против нас и кинул клич. Скорее всего, к нему присоединились не только окрестные разбойники, но и солдаты по распоряжению правителя Ургенча.

– Ваше сиятельство, – заявил ротмистр Обличинский, – покиньте нашу позицию, здесь скоро снова будет бой, а я не имею права допустить угрозы вашей жизни.

– Бросьте, – отмахнулся Игнатьев, вынимая из ножен саблю, – теперь всюду угроза. Здесь ли, в лагере – не все ли равно. Если вас сомнут, то мне уж точно не спастись. К тому же не забывайте, что я не только граф и дипломат, но и полковник российской императорской армии, умею не только языком молоть.

Обличинский лишь плечами пожал – спорить с графом не счел нужным. Тем более что сейчас ему было чем заняться. Разбойники перегруппировались и готовились к новой атаке.

– Арбалеты к бою! – выкрикивает команды Обличинский. – Бить тремя рядами!

Первый ряд драгун опускается на колено, упирая приклады арбалетов в землю. Второй ряд горбит спины, чтобы не мешать самым рослым товарищам, стоящим в третьем ряду. Тяжелые болты готовы – лежат в выемках деревянных лож, тетивы натянуты туго, до звона. Смерть готова сорваться в полет по первому же приказу, но приказа нет. Враги уже перестроились и несутся в атаку, горяча коней. Взгляд ротмистра прикован к той же невидимой линии на песке – пока разбойники не пересекли ее, он не отдаст приказ стрелять.

– К залпу готовьсь! – выкрикивает ротмистр, и драгуны единым слаженным движением вскидывают арбалетные приклады к плечу. Всадники, наконец, пересекают линию, видимую одному лишь Обличинскому, и он командует: – Первый ряд, пли! Второй ряд, пли! Третий ряд, пли! Заряжай! – Струйка крови течет уже по виску и щеке, но он не обращает на нее внимания.

Болты снова выбивают из седел несущихся на нас разбойников, убивают под ними лошадей. В какое-то мгновение мне кажется, что атака вовсе захлебнется, особенно после второго сокрушительного залпа, который драгуны дали в упор. Но нет, снова летят на песок арбалеты, и бойцы берутся за палаши.

В этот раз разбойники налетели на нас как-то сразу – не выделишь, где первый противник, а где остальные. Я широко махнул секачом, скорее для того, чтобы не дать разбойникам сбить меня с ног и растоптать лошадями. Но вышло удачней, чем мог надеяться. Остро отточенное, не затупившееся за время первой схватки лезвие секача легко отрубило ногу бандиту в черном тюрбане – даже не знаю, кто громче кричал, он или его лошадь, на боку которой осталась жуткая кровавая зарубка. Обратным движением отбил саблю другого бандита далеко в сторону, едва вовсе не оставив его без оружия. Справившись с инерцией тяжелого секача, я быстро ткнул им вперед, словно коротким копьем, попал ошеломленному разбойнику в лицо, превратив его в кровавое месиво.

А после уже толком не помню, что и было, – взмахи секачом, наливающиеся свинцом руки, кровь, много крови, мускулы, разрывающиеся от боли. Болит перетруженная спина, рук я и вовсе почти не чувствую, как не ощущаю и боли от ран, которые, несомненно, есть, но, как много их, не знаю, потом врачи сочтут. Я трудился, словно мясник на базаре, рубил, рубил и рубил. Секач с каждым взмахом как будто наполнялся жидким свинцом, с каждым мгновением становясь все тяжелее и тяжелее. Скрипя зубами, я поднимаю его снова и снова, размахиваю уже совсем бестолково, лишь бы попасть по врагу, потому что ни легкие сабли, ни легкие кольчуги от секача не спасают.

И вот, когда, казалось, силы вот-вот оставят меня, все закончилось. Просто врагов больше не было. Кто-то из них скакал прочь, желая остаться в живых, понимая, что сражение проиграно и теперь каждый сам за себя. Черное знамя было повержено и валялось на песке, превратившись в рваную тряпку, – столько по ней протопталось ног и копыт. Драгуны – как же мало осталось их! – все еще стояли, сбившись плотной, но такой немногочисленной группой. Ранены были все, и те, кто сильнее, помогал держаться на ногах слабым или ослабевшим.

Я опустил секач, уткнув его лезвие в песок и навалившись на него всем весом, иначе стоять бы просто не смог. Рядом Корень опустился прямо на бархан, выбрав место между трупами людей и коней. Наплевав на приличия, граф Игнатьев сел возле него.

– Неужели мы сделали это, – произнес он хриплым голосом, – неужели смогли?

– Наш солдат куда крепче этих бандитов, – усмехнулся через силу Обличинский. Выглядел ротмистр жутко. Повязка на голове размоталась, грязные бинты закрывали его лицо и лежали на плечах, будто у ожившей египетской мумии. – Вставайте, ваше сиятельство, надо сейчас же собрать лагерь и двигаться дальше – к Бухаре.

Я бросил взгляд на солнце, прежде чем подать руку встающему графу, – оказывается, оно еще не добралось даже до зенита.

Поднялся с земли Корень, и я окинул поле боя новым взглядом. Теперь пытался высмотреть других бойцов своей команды, но не находил их. Внутри меня все похолодело, я представил себе убитых Армаса, Вахтанга и Дорчжи, лежащих рядом с такими же мертвыми телами драгун и разбойников.

– Армас! – выкрикнул я. – Вахтанг! Дорчжи!

Корень, видимо тоже высматривавший товарищей по команде, присоединился ко мне.

– Чего надрываетесь? – раздался вдруг хриплый голос.

Я ни за что не узнал бы в этот момент Мишина, хромающего к нам вместе с Ломидзе и Дорчжи. Да и никого из троицы было не узнать. Костюмы порваны во многих местах, на лицах и телах кровь, не понять чья – их или врагов, шагают тяжело, переваливаясь, будто ноги вот-вот откажут.

– Вы выглядите не лучше, – заверил меня Вахтанг, сверкнув белой улыбкой с почерневшего от усталости лица. – Мы все целы и почти невредимы, мелкие раны не в счет.

– А Дорчжи показал себя молодцом, – поддержал его Армас, положив парню руку на плечо, – сам Дорчжи молчал, тяжело дыша, будто кузнечные меха раздувались. – Знал бы ты, что он проделывает с саблей, – я таких трюков не видал и на лучших аренах.

– На тренировке покажешь, – кивнул я Дорчжи, и тот махнул головой в ответ – похоже, парень все никак не мог отдышаться после сражения.

Что же он такое выделывал, чем так поразил столь бывалого игрока, как Армас, мне в самом деле стало интересно. Но все потом, когда доберемся до Бухары, где начнутся усиленные тренировки перед играми.

– Правильно, – кивнул граф Игнатьев. – Сейчас нам надо как можно скорее убираться отсюда.

Тут никто оспаривать его решение не стал. Собрав тела драгун и похоронив их, при этом Обличинский вместо попа на правах старшего офицера прочел над ними короткую молитву, мы принялись собирать лагерь. Трупы разбойников так и остались лежать на песке – к ним никто не подходил, и даже глядеть в их сторону старались как можно реже. Тем более валялись они в стороне от лагеря, до самих палаток никто из разбойников так и не добрался. Последней убрали госпитальную палатку, в которой наш врач с санитарами и добровольными помощниками работали до самого конца. Пришлось даже отложить отъезд почти на час, чтобы дать им завершить все дела. Раненых драгун, не способных сесть в седло, погрузили на носилки, закрепленные между парой верблюдов. Размеренная поступь этих неторопливых животных не должна была растрясти их.

Не прошло и отведенного часа, как лагерь был собран и мы двинулись в путь. Слуги старались погонять верблюдов, да и сами неторопливые обычно бактрианы шагали быстрее, чтобы как можно скорее убраться подальше от уже начавших вонять на жаре трупов. Несмотря на то что все смертельно устали после жестокой схватки, Обличинский выслал передовой и арьергардный дозоры, и никто не стал с этим спорить, хоть драгуны его едва держались в седлах.

В этот раз решено было не разбивать лагерь на ночь, продолжив путь в темноте. Рассвет следующего дня встретили в седлах, притом что кони начали уже спотыкаться от усталости. Мы, конечно, собрали, сколько смогли, разбойничьих лошадей, используя их как заводных, но те были основательно приморены быстрой скачкой, многие ранены в сражении, да и сильно уступали драгунским скакунам. Так что они нам, конечно, помогли, но не настолько, как бы нам того хотелось.

На рассвете все почему-то ждали новой атаки бандитов, но ее не последовало. Однако никто в экспедиции и не думал хоть чуть-чуть передохнуть.

– Хотят, чтобы мы расслабились, сволочи, – поговаривали бывалые драгуны, – а как мы бдительность-то подрастеряем, вот тогда они тут как тут.

Я был полностью согласен с ними.

Но правы оказались те, кто считал, что враг слишком крепко получил от нас по зубам и больше не рискнет сунуться.

– Да мы этого их Якуб-бека прикончили не в первую атаку, так во вторую точно, – говорили они, – потому бандиты и отступили. А теперь уж и подавно не полезут. Знают, какая мы сила!

Первые только пожимали плечами – всем очень хотелось верить в эти удалые слова, но жизненный опыт подсказывал обратное.

И, лишь когда на горизонте замаячили стены древней Бухары, все поняли – новой атаки уже не будет.

В непосредственной близости от города ни Якуб-бек и никто другой на нас нападать уже не рискнут. Подтверждением тому стали несколько сильных отрядов всадников, проехавших мимо нас. Они от тех же бандитов отличались лишь чистотой халатов и доспехами лучшего качества, да еще над ними реяло зеленое знамя Бухарского эмирата – с золотой рукой, месяцем, звездой и какими-то строчками, наверное цитатами из Корана.

– Ну вот мы и прибыли, – произнес граф, глядя на возвышающиеся стены древнего города, – теперь начинается самое сложное.

И как бы то ни было, что бы нам ни пришлось пережить по пути из Астрахани, я был склонен согласиться с ним. Самое сложное нас ждало впереди.