Теперь мы старались ехать как можно быстрее – погонщики из местных подстегивали неторопливых бактрианов, чтобы те шустрее переставляли ноги, но толку от этого было не много.

То и дело на горизонте мелькали фигурки всадников – разбойники Якуб-бека демонстрировали нам свое присутствие. Похоже, план Игнатьева не очень хорошо работал – никакого разлада в стане врага не наблюдалось, и разбойники продолжали преследовать экспедицию.

– Играют с нами, – произнес, опустив бинокль, Обличинский, – на нервах наших играют. Проверяют, крепкие они у нас или не очень.

– Как твои драгуны? – спросил у него я.

– Нормально, – махнул рукой он, – им не привыкать к таким штучкам, не первый год с восточными людьми дело имеют. А уж на линии ребята такие водятся, вроде того же Шамиля, что этим фору дадут. Так что за моих драгун переживать не стоит – выкрутимся.

– Спасибо, успокоили, – без тени иронии произнес я.

Дни тянулись длинной чередой. Казалось, наше продвижение замедлилось – так все стремились поскорее добраться до берегов Амударьи. Вот только непонятно, как мы будем сплавляться по ней, ведь никаких средств для этого у Можайского не имелось.

– А мы, как адмирал Ушаков завещал, – рассмеялся он в ответ на мой прямой вопрос насчет будущего сплава, – на месте флот построим. Тому ни холера в Севастополе, ни турецкие происки не помешали Черноморский флот построить, так и мы справимся.

Бодрый тон и показная шутливость не успокоили меня. Крылось за ними что-то, но я не мог понять, что именно. Вряд ли Можайский не имел вовсе никаких идей насчет сплава по Амударье, скорее, он предпочитал держать их при себе. Его право, конечно, но легче от этого на душе не становилось.

Наконец, на горизонте вместо опостылевшей уже выжженной солнцем степи замаячили стены Ургенча. Город это был не слишком старый по здешним меркам. Ему едва перевалило за две сотни. Он был окружен глиняной стеной, над которой не возвышалась ни одна постройка. Ворота оказались заперты, и открывать их никто не собирался. Городской правитель – не знаю уж, как он звался, – посчитал нас военным отрядом, собирающимся вторгнуться в Ургенч, и никакие уговоры графа не помогли. Ворота не открыли, более того, на стены вывели, наверное, всех воинов, что находились в городе, и теперь их зубцы украшал настоящий частокол копейных наконечников.

В общем, обогнули Ургенч и двинулись дальше. Запастись водой в городе, конечно же, не удалось, и паек урезали едва ли не вдвое. Вскоре мы еле тащились по степи, горбы верблюдов обвисли поникшими в штиль парусами, лошади начали спотыкаться от усталости и недостатка жидкости. Многие драгуны делились с верными скакунами своей и без того весьма скудной порцией питья. На третий день пути было принято решение выдавать людям разведенное вино, чтобы увеличить долю животным. Решение далеко не лучшее, потому что обессилевшие от жажды люди быстро хмелели и иные уже едва держались в седлах. Конечно, среди драгун таких не нашлось – все они были народом крепким, даже те, кто не из казаков родом.

Мои бойцы держались молодцами, даже Армас – человек северный и к подобному климату не привыкший. Хотя он уже столько помотался с командой по всей Европе и изрядной части Азии, что смена климата на него, как и на всех нас, почти не повлияла.

– Разбойники могут напасть на нас у Амударьи, – заявил Обличинский. – Надо не допустить хаоса, когда экспедиция доберется до ее берегов. И в этом я прошу вашей помощи, граф. Лейтенант Можайский со своими моряками уже обещал помочь.

– А может быть, как раз стоит допустить этот самый хаос? – неожиданно предложил я.

– Я, кажется, не совсем понимаю вас, граф, – удивился ротмистр. – Если на нас нападут, когда большая часть обслуги ринется к воде, это будет крахом всей экспедиции. Нас просто растопчут.

– Если мы будем сдерживать рвущуюся к воде обслугу, то да, нам конец. А вот если враг увидит хаос в наших рядах и кинется нападать, то мы, не отвлекаясь, сможем отбить атаку. И с немалыми потерями для бандитов.

Ротмистр помолчал с полминуты, переваривая сказанное мной, а после выдал:

– Иного сложно ожидать от героя Арабата. Теперь я понимаю, как вы смогли сдерживать британцев и немцев так долго. Жаль, что после не пошли по военной лестнице, Россия потеряла отличного генерала.

– Генералов у нас хватает, – усмехнулся я, – найдутся и получше моего.

– Да уж, – согласился Обличинский, – в генералах у нас уж точно недостатка нет.

Заметки на полях

Сокращение армии

Еще одним позорным условием, выставленным России странами-победителями, было сокращение армии на треть. Фактически после этого во внутренних губерниях почти не осталось войск – все они были сосредоточены на границах. Из-за этого проблемы с донскими и запорожскими казаками решить удалось далеко не сразу, и стоило это очень большой крови.

Однако самым печальным в военной реформе и сокращении армии стало то, что генералов это никоим образом не коснулось. Из армии увольняли офицеров, расформировывая целые полки, а то и распуская дивизии, но генералам, многие из которых никогда и близко не подбирались к районам боевых действий, всегда находили тепленькое местечко, часто просто выдумывая для них синекуры. В итоге, как показала ревизия, результаты которой каким-то образом просочились в газеты, расходы на армию выросли. И это притом, что общее число служивых сократилось больше чем на треть, как того требовали наши враги.

Так что в генералах недостатка русская армия уж точно не испытывала.

Амударья манила всех нас – даже верблюдов уже не надо было понукать, они почувствовали близость воды и быстрее шагали. Наутро перед последним переходом до реки лошадям раздали всю нашу воду, еще сильнее ужесточив норму для людей. Также в то утро никому не наливали вина.

Когда же Амударья появилась на горизонте, к ней рванули почти все. Погонщики буквально тащили за собой торопящихся изо всех сил верблюдов, прочая же обслуга бросилась к водной поверхности бегом. Драгуны и морская команда Можайского воцаряющемуся хаосу никак не мешали, однако и присоединяться к бегущим к воде не спешили.

Игнатьев подлетел к нам – гнев лучился в его лице. К тому же тон разговора был ледяным и спокойным.

– Что это такое? – процедил он. – Вы должны поддерживать порядок в экспедиции, Обличинский, а не манкировать обязанностями. Это уже похоже на предательство.

– Не разбрасывайтесь такими словами, граф, – отрезал ротмистр. – Не забывайте, что у меня есть шпага, и уж против меня вам точно не выставить другого бойца. Я отнюдь не пренебрегаю обязанностями, я как раз наоборот, занят делом.

– С вами я и сам сойдусь, если бросите мне вызов, – спокойно ответил Игнатьев, однако видно было, что гнев его несколько приутих. – Но, быть может, вы все же объяснитесь, ротмистр, раз уж: не изволили поставить меня в известность о своих намерениях раньше.

Вместо ответа Обличинский указал на кромку горизонта – там уже отчетливо виднелись фигурки всадников и окутывающее их облако пыли.

– Если бы мои люди находились сейчас в толпе, пытаясь хоть как-то ее организовать, эти ребята растоптали бы нас через пять минут.

Он вскинул над головой руку с зажатым в ней палашом и крикнул во всю мощь луженой глотки:

– Драгунство, стройся! Арбалеты готовь!

И вот уже от него меня и Игнатьева отрезает строй из более чем сотни всадников в зеленых мундирах. Через седло у каждого перекинут небольшой арбалет с узкими, но очень мощными плечами, снабженный специальной рукояткой и системой пружин для быстрого взвода. Опытный боец из такого делает по два-три выстрела в минуту, меткость, конечно, временами оставляет желать лучшего, но обычно этот недостаток компенсируется плотностью залпа.

Встав широким фронтом, колено к колену, всадники ждут следующей команды, и Обличинский не заставляет их медлить:

– Рысью, на шенкелях! Марш!

Приказ отдан – и теперь только от умения и выездки коня зависит плотность строя всадников. Однако ни один скакун не нарушает его, хотя все чувствуют свободу. Тремя рядами устремляются драгуны навстречу несущимся лавой разбойникам.

Те мчатся по степи, будто оживший кошмар Византии и Рима – всадники Аттилы Гунна, Бича Божьего. Развеваются грязные полы халатов и длинные лошадиные гривы. Ни о каком порядке и речи идти не может. Вскоре до нас доносятся их дикие вопли, какие на протяжении тысяч лет оглашали просторы Великой степи, предвещая смерть и разорение. Многие из всадников вскидывают луки, стреляют, казалось, целясь в небо, пускают стрелы по высокой дуге. От таких выстрелов толку почти нет – ни одна стрела не достигает цели, все вонзаются в землю далеко от копыт лошадей первых драгун. А вот ответный залп эскадрона страшен. Арбалеты бьют в лаву с удивительно большого расстояния. Длинные болты пробивают лихих разбойников, валя их с седел, поражают лошадей, и те кричат – страшно, почти как люди. За первым следует второй залп, а потом и третий, почти в упор. Он прореживает толпу бандитов, оставляя многих валяться в траве. Но для четвертого уже нет времени – и в дело идут палаши. Тяжелые драгунские палаши не чета легким разбойничьим сабелькам, они легко ломают их клинки, впиваются в тела, обагряя грязные халаты кровью, сокрушают ребра, рубят головы и конечности.

Кавалерийская рубка, быть может, самое страшное, что есть в сражении. Я ни разу не участвовал в ней, а сегодня впервые наблюдал ее с такого небольшого расстояния. И мог только радоваться тому, что от схватки меня отделяют добрых полторы версты, если не больше.

Удар драгун Обличинского опрокинул ожидавших легкой добычи разбойников. Для них привычней налететь на караван или форт, собрать кровавую жатву и ринуться прочь, пока враг не восстановил силы, чтобы нанести ответный удар. Получая же отпор, степные всадники предпочитали сразу отступать, а уж когда атаковали их самих, то вовсе бежали быстро, как могли.

Вот так случилось и сейчас – не прошло и десяти минут, как схватка закончилась. Драгуны возвращались к Амударье, ведя в поводу оставшихся без седоков лошадей.

– Похоже, драгуны Обличинского отлично справились? – заметил граф, глядя на подъезжающих всадников. За все то время, что шел бой, он не изменил позы, сидя в седле ровно, с прямой спиной.

Я счел лишним отвечать на этот явно риторический вопрос.

Обличинский не получил в бою ни одной раны, на мундире его красовались лишь темные круги пота, да шею лошади пятнали следы крови, принадлежавшей не ей.

– Враг разбит, – отрапортовал ротмистр, – потери минимальны. Теперь они не скоро сунутся к нам – мы им в этот раз крепко по зубам врезали.

– Прошу извинить, – произнес предельно ровным тоном граф Игнатьев, и сразу стало ясно, чего стоили ему эти слова, – мою резкость, допущенную по отношению к вам, ротмистр.

– Извинения приняты, – кивнул Обличинский.

Вполне удовлетворенный граф обернулся к Можайскому. Тот как раз подъехал к нам. В седле лейтенант держался не слишком хорошо, стараясь по возможности передвигаться либо пешком, либо на спине бактриана.

– Как дела с подготовкой сплава по Амударье? – спросил у него Игнатьев.

Можайский вынул из кармана часы, щелкнул крышкой. Затем для чего-то глянул на небо, как будто так удобней ориентироваться.

– Задерживается немного, – выдал он. – Но, надеюсь, через четверть часа мы сможем отправиться вниз по реке.

– Что это за загадки вы нам тут загадываете, Можайский? – удивился Игнатьев. – Извольте доложить по форме, когда вашей командой будет организован сплав?

– Через четверть часа, ваше высокоблагородие, – выпалил, будто фельдфебель на плацу, Можайский.

Мы разбили временный лагерь на берегу Амударьи. Воды теперь вдоволь, и можно было не только пить, но даже купаться. Из палаток поставили только несколько госпитальных, где лечили раненных в недавнем бою драгун. Многочисленных же слуг отправили на поле сражения убирать трупы, чтобы не допустить распространения заразы.

Самым удивительным оказалось то, что морская команда Можайского не предпринимала ровным счетом никаких усилий для организации сплава экспедиции по Амударье. Вместе с драгунами матросы купались в реке и приводили в порядок одежду, как будто не подозревая о том, что их командир обещал нам через четверть часа организовать этот самый сплав.

Все решилось само собой куда раньше обозначенного Можайским времени. Над рекой раздался длинный гудок парохода, лишь ненамного опередивший появление самой машины. Стальной пароход с парой жутко чадящих труб и небольшими колесами. Он был похож на ходящий по Волге «Баян». Но, в отличие от него, идущий сейчас вниз по Амударье был вооружен четырьмя баллистами, по две на бортах, и катапультой на носу, что, несомненно, придавало ему внушительный вид.

– Ваше сиятельство, – обратился к Игнатьеву Можайский, указывая на подходящий в берегу пароход, – наш сплав по Амударье. Прошу любить и жаловать – стальной пароход «Перовский».

– Как он тут оказался, лейтенант? – не стал скрывать удивления граф.

– Из Хивы в Казалы я отправил верного человека с сообщением, что в скором времени экспедиции понадобится пароход для сплава по Амударье, – объяснил Можайский. – Моей команды хватит только для наведения переправы, но никак не для организации сплава, для этого у меня людей слишком мало, да и материала просто нет.

– Сообщение в Казалы вы отправили от моего имени, – тон графа стал ледяным, – но меня при этом не поставили в известность?

– Сообщение капитану Бутакову отправил от своего имени, – ответил Можайский, – потому что все касаемое дел морских относится к моей компетенции. Вас же, ваше сиятельство, в известность не поставил по той причине, что я просто делаю свою работу. Вы мне задали задачу организовать сплав, а уж средства для этого я избираю сам, не так ли?

– Иногда мне кажется, – процедил граф, глядя на ротмистра и лейтенанта, – что я тут и не начальник экспедиции вовсе. У всякого есть свои планы, и их со мной не то что не согласуют – даже делиться не изволят.

– Простите, ваше сиятельство, но не обо всем же вам докладывать, – пожал плечами Обличинский.

Игнатьев в ответ лишь махнул рукой и отъехал на некоторое расстояние, сделав вид, будто следит за тем, как причаливает пароход.

– Зря вы затеяли эту игру, – покачал головой я, проводив взглядом графа. – Вы можете нажить весьма опасного врага.

– У Игнатьева после Хивы просто нервы сдают, – ответил Обличинский. – Он, конечно, человек жесткий, но другому бы и не доверили миссию. Ему не стоит так уж закручивать гайки. В нашей экспедиции каждый отвечает за свое дело, и раньше граф не лез в чужую работу. Теперь же, когда все пошло не так, как он рассчитывал, Игнатьев пытается понять, где допустил ошибку, а потому хватается разом за все, хочет всех контролировать. Вот мы его слегка с небес на землю и опустили.

– И все же зря вы это затеяли, – снова покачал я головой.

– В сложившихся обстоятельствах так будет лучше, – отмахнулся Обличинский, и на этом наш разговор угас как-то сам собой.

Погрузка на корабль много времени не заняла – в этом сильно помогли матросы из команды Можайского. Не прошло и часа, как лошадей и верблюдов завели в объемный трюм парохода, драгун же вместе с экспедиционной обслугой разместили прямо на палубе.

Разумеется, палатки разбивать не разрешили. Не вбивать же колышки прямо в палубный настил, этого уж точно не позволит ни один капитан. Но навесы соорудить получилось приличные. От сильного дождя такие не спасут, а вот от палящего солнца они защищали неплохо. Графу Игнатьеву, офицерам, сопровождавшим экспедицию ученым и моей команде, конечно, выделили более удобные места. Каюта на «Перовском» была всего одна и досталась Игнатьеву. Остальным же пришлось довольствоваться просторными кубриками на несколько человек. Команде парохода пришлось сильно потесниться.

Когда все поднялись на борт и «Перовский» был готов отчалить, к Можайскому подошел молоденький мичман, лицо которого украшали тонкие усы. Он отдал честь старшему по званию.

– Докладывайте, Панин, – кивнул ему Можайский.

– По приказу капитана Бутакова, – отчеканил молодой мичман, – передаю вам командование над пароходом на время вашего присутствия на борту. – И снова отдал честь – четким, отточенным движением, будто на параде.

– Командование принимаю, – ответил Можайский, столь же торжественно салютуя в ответ.

Так начался наш короткий, но оказавшийся весьма насыщенным сплав вниз по Амударье.

В первую же ночь короткого путешествия произошло то, чего так опасался граф Игнатьев, – Якуб-бек умудрился сбежать. Места в кубрике главарю разбойников никто выделять не собирался, поэтому его устроили на палубе вместе с драгунами. Казалось бы, оттуда он уж точно не сбежит, окруженный врагами, связанный по рукам и ногам. Даже чтобы поесть или сходить в нужник, его не освобождали полностью, а лишь ослабляли путы. Однако, как оказалась, этого было недостаточно, чтобы остановить Якуб-бека. Утром первого дня плавания по Амударье драгуны обнаружили одного из своих задушенным, а вот Якуб-бека не нашли. По всей видимости, он дождался, когда все крепко уснут, умудрился каким-то образом, не разбудив никого, задушить драгуна, используя как удавку собственные путы, а после, разрезав их, прыгнул в воду. За шумом гребных колес, постоянно шлепающих плицами по воде, этого никто не услышал.

Игнатьев с утра был в ярости. Он замер над мертвым драгуном, как будто хотел лично еще раз прикончить его или кого-нибудь, лишь бы хоть как-то умерить свой гнев.

– Граф, – обратился он ко мне, – Якуб-бек был на вашем попечении, и он сбежал.

– Очевидный факт, – кивнул я. – Однако, заметьте, я в это время спал вместе с командой в нашем кубрике. Предлагал поселить Якуб-бека вместе с нами, но мне в этом было отказано. Не вы ли, граф, вчера весьма резко высказались по этому поводу?

Тут ему крыть было нечем. Сам высказался против того, чтобы главаря разбойников я забрал в свой кубрик. Даже непонятно почему: как мне показалось в тот момент, чтобы показать свою власть хоть в чем-то или же это была такая мелкая месть. Но в последнее я отказывался верить – слишком уж скверно выглядел в таком случае наш посланник в Бухару. А вот насчет показать власть – более реально, ведь это подтверждало слова Обличинского.

– Ротмистр, ваши драгуны проспали врага, – тут же напустился на Обличинского Игнатьев.

– Кого следующего вы обвините в побеге Якуб-бека? Кого захотите повесить, чтобы сорвать злость? Я ведь отлично знаю историю Раимского укрепления, откуда в прошлый раз бежал Якуб-бек.

Я был удивлен, даже больше – ошарашен резкими словами и тоном Обличинского. Никогда прежде тот не позволял себе разговаривать с начальником экспедиции подобным образом.

– Оттуда сбежал не он один, – отрезал Игнатьев, а гнев его, казалось, рос на глазах. – Вы не знаете и десятой части произошедшего в форте, лишь поэтому я прощу вам эту дерзость. А виновный в побеге Якуб-бека – вот он, – Игнатьев указал на задушенного драгуна, которого уже накрыли куском белой ткани, – и он уже получил по заслугам.

В тот день, до самого вечера, граф не покидал капитанской каюты.

За исключением этого досадного происшествия, первый день нашего сплава вниз по Амударье прошел спокойно. «Перовский» мерно хлопал плицами по воде, мимо проплывали уже привычные глазу пейзажи. Если по правому борту раскинулась покрытая зелено-желтым ковром травы степь, то по левому – снова вступала в свои права пустыня, и уже ближе к полудню каменистая земля сменилась барханами, тянущимися от горизонта до горизонта. А уже на следующее утро пустыня раскинулась по обоим берегам.

В тот же день нам на глаза показался Якуб-бек. Ранним утром вахтенные заметили всадников, лихо выехавших прямо на берег Амударьи. Первым среди них был Якуб-бек – это и без бинокля хорошо видно. Он снова оделся в роскошный халат, надел на голову стальной шлем с тюрбаном и перепоясался саблей. Ею он и грозил нам, потрясая в воздухе обнаженным клинком и выкрикивая какие-то угрозы. Их и слышно-то не было, что уж говорить о понимании.

– Смотреть по сторонам! – прокричал вахтенный офицер, тот самый мичман Панин, что сдал Можайскому командование пароходом. – Внимательней быть!

Даже мне, проведшему в этих краях не столь много времени, было понятно, что сейчас глядеть надо куда угодно, но только не на машущего саблей и испускающего пронзительные вопли Якуб-бека. Опасность явно придет вовсе не от него. И точно, не прошло и минуты, как с мачты раздался крик впередсмотрящего:

– Две шлюпки прямо по курсу! В каждой – до взвода бойцов!

А следом его поддержал товарищ, еще один матрос из вахтенных.

– Справа по борту – вражеские баллисты! Три единицы! Готовятся к залпу!

– Расчеты к баллистам! – тут же скомандовал Панин, не дожидаясь Можайского, – сейчас пароход был полностью под его ответственностью, пока капитан снова не примет командование. – Всем отойти от бортов! Драгуны, готовиться принять стрелковый бой!

– Есть! – отсалютовал ему ротмистр Обличинский. Пускай он был и выше чином, но отлично понимал, чьи команды сейчас лучше выполнять. – Против кого нам лучше драться?

– Вы нам понадобитесь, – на палубе появился Можайский, и тут же власть на «Перовском» перешла к нему без лишних докладов и церемоний, не до них сейчас, – если пароход начнут обстреливать с берега.

Тогда надо будет отвечать, а пока пускай ваши люди залягут, так будет лучше всего.

Почти следом за Можайским на палубе появился Игнатьев, он лишь на пару минут отстал от капитана корабля.

– Нас атакуют? – спросил он, оглядываясь по сторонам. Почти сразу заметил баллисты и идущие против течения на веслах и под косыми парусами шлюпки, полные людей. – Какие меры вы предпринимаете для отражения атаки? – тут же поинтересовался он у Можайского.

– Сейчас вы все увидите, ваше сиятельство, – заверил его тот и обернулся ко мне: – Вам и вашей команде лучше всего укрыться в кубрике, скоро на палубе станет жарко.

– Мы тут не кисейные барышни, Можайский, – отмахнулся я, – и сидеть вместе с экспедиционной прислугой в кубрике не станем. При абордаже может быть больше толку от моих бойцов, чем от драгун.

– Ну уж абордажа, будьте покойны, точно не будет, – усмехнулся Можайский, – но гнать вас с палубы насильно никто не собирается. Ваш риск – ваше дело. А вот вас, ваше сиятельство, я бы настоятельно просил удалиться в каюту. Рисковать вашей персоной мы не можем.

От такого вежливого, но весьма категоричного предложения убираться и никому не мешать Игнатьев сперва побледнел как полотно, однако возразить ему было нечего. И он откланялся, метнув на Можайского злой взгляд.

Как только граф удалился, я покачал головой и сказал лейтенанту:

– Зря вы продолжаете конфликт с графом – так недолго и смертельного врага в его лице нажить.

– Сейчас я вовсе не хотел оскорблять его, – ответил тот. – Просто во время боя может произойти всякое – случайная стрела, обломок палубного настила, да просто удар, в результате которого Игнатьев вместе с нами полетит за борт. А кому потом возглавлять нашу миссию в Бухаре? Жизнь графа слишком важна, чтобы рисковать ею попусту, надеюсь, он вскоре поймет это.

Словно иллюстрируя его слова, в воду плюхнулось первое копье, выпущенное из вражеской баллисты. За ним последовало второе и не медлило третье. Но все мимо. Оно и понятно. Враг пристреливался, и теперь только от качества подготовки расчетов зависело, как быстро мы получим первое попадание.

Но и баллистарии с «Перовского» не дремали. Пара мощных орудий, установленных на его правом борту, одновременно швырнула во врага тяжелые чугунные ядра. Первое пролетело над головами разбойников, стоявших у осадных машин, второе же упало в воду с изрядным недолетом. И почти не отстала от них установленная на носу парохода катапульта – ее снаряд упал удачнее всех, но даже я понимал, что это слепой случай, не более того. Да и существенного урона врагу он не нанес, больше напугав, хотя и это весьма неплохо.

– Вы про лодки не забыли? – спросил у Можайского ротмистр. – Они идут полным ходом, скоро оттуда по нам стрелять из луков начнут.

Он как раз опустил бинокль, через линзы которого всматривался в приближающихся по речной глади врагов.

– Да не беспокойтесь вы о них, – отмахнулся Можайский. – Эти самоубийцы меня волнуют в последнюю очередь.

– Но приближаются они очень быстро, – покачал головой Обличинский.

– Чем выше их скорость, тем лучше для нас, – усмехнулся лейтенант и откинул крышку переговорной трубы. – Машинное, это капитан! – рявкнул он. – Самый полный вперед! – после чего обернулся к тут же стоявшему с невозмутимым видом рулевому, уверенно державшему штурвал: – Правь прямо на эти шлюпки.

– Есть править на шлюпки, – ответил тот и не пошевелился – мы и так шли прямо на них.

– На «Перовском» разве есть таран? – удивился Обличинский.

– Таран нужен был бы против равноценного врага, а для этой шелупони хватит и стального корпуса. Снаряды на них тратить я уж точно не собираюсь.

Пароход бодрее зашлепал плицами по воде, набирая скорость. В этом ему помогало и течение Амударьи. Вон он уже мчится на всех парах, белыми барашками пенятся небольшие волны вокруг него. Враги в лодках осознают свою ошибку, видят, насколько утлы их суденышки в сравнении с громадой парохода. Они вскидывают луки, принимаются осыпать палубу стрелами, но это уже жест отчаяния, воины в обеих лодках понимают, что мертвы, и пытаются хоть как-то бороться с накатывающим ужасом. Кто-то кидается за борт, но большая часть не успевает сделать и этого – стальной нос «Перовского» буквально разрубает первую лодку, раздаются жуткий треск дерева и крики людей. Вторая успевает отвернуть в последний момент, и ей достается по касательной, но и этого хватает. Сила удара такова, что лодка начинает разваливаться на куски. Выжившие при столкновении разбойники во всю прыть плывут к берегу.

Оттуда по нам снова бьют баллисты – одна, вторая, третья. Длинные копья ложатся уже куда ближе к цели, как и летящие в ответ чугунные ядра.

– Знаешь, что самое неприятное в капитанских обязанностях во время сражения? – неожиданно произнес Можайский, непонятно к кому обращаясь, и сам же ответил на свой вопрос: – Сейчас мне абсолютно нечего делать – команда отлично справляется сама. Машина работает как часы, рулевой уверенно держит курс, баллистарии бьют по врагу, а вот капитан, отдав команды, остается не у дел. Я даже не успею вовремя отреагировать на что-то, и делать это придется нижним чинам. Уверен, они отлично справятся, ну а мне остается лишь стоять тут с вами и ждать, чем же все закончится. По сути сейчас я такой же пассажир, как и вы.

Он поднес к глазам бинокль, всматриваясь в берег. Оттуда в «Перовского» уже летели новые снаряды – и одно из трех длинных копий врезалось в стальной борт. Пробить не пробило, но заставило пароход содрогнуться.

– Доложить о повреждениях! – скомандовал Можайский, и тут же какой-то ловкий и отчаянный матрос высунулся за борт, чтобы осмотреть его.

Уже через минуту капитану сообщили, что обшивка не повреждена, есть только вмятина.

– Ерунда, – отмахнулся Можайский. – Врежьте по ним напоследок, чтобы знали, с кем дело имеют!

Наши баллисты выстрелили еще раз в сторону берега – залп этот оказался удачней всех предыдущих. Пара чугунных ядер разнесла в щепу два вражеских орудия, прикончив нескольких человек. Третье же прошлось по расчетам оставшейся баллисты разбойников, оставив валяться на песке окровавленные тела и их части.

– Молодцы, баллистарии! – крикнул Можайский. – Всем по чарке от меня будет в Казалах!

Его мало кто слышал – лишь мы с Обличинским да рулевой, но это не имело значения, потому что сказано было не для красного словца, и я уверен, в Казалах Можайский свое слово сдержит.

– На том берегу Якуб-бек нас в покое не оставит, – заметил Обличинский, – и уж точно не купится больше на уловки Игнатьева. Вот тогда нас ждет уже настоящий бой.

– Боитесь его? – напрямик спросил я у ротмистра.

– Опасаюсь, – не стал юлить тот. – В лоб Якуб-бек больше не попрет – сам видел результат встречной схватки, а значит, постарается нас застать врасплох и захватить.

– Осталась мелочь, – усмехнулся Можайский, – не дать им сделать этого.

Из капитанской каюты на палубу снова вышел граф Игнатьев. Был он мрачнее тучи, несмотря на то что опасность миновала и из боя «Перовский» вышел, как ни крути, победителем.

– Вы отлично справились, – произнес он, ни на кого конкретно не глядя. – Идея протаранить разбойничьи баркасы была хоть и рискованной, но оправдала себя полностью.

– Спасибо, ваше сиятельство, – кивнул ему лейтенант. – Как вы считаете, Якуб-бек оставит экспедицию в покое на другом берегу Амударьи?

– Вряд ли, – покачал головой Игнатьев, – мы слишком сильно задели его. За живое, можно сказать. Да и мое присутствие подливает масла в огонь ненависти Якуб-бека, у нас с ним очень старые счеты, еще с форта Раим.

И сразу после этих слов Игнатьева в палубу вонзилась первая стрела.

Несколько десятков человек – наверное, все уцелевшие из банды Якуб-бека – вскочили на ноги, выстроившись вдоль берега. До того они укрывались за барханами, теперь же покинули свои убежища, чтобы обстрелять нас.

На палубу «Перовского» пролился настоящий дождь из стрел. Стальные наконечники рвали навесы, защищавшие только от солнечных лучей. На палубу повалились несколько драгун, зажимая кровавые раны. Все только начали приходить в себя после первого обстрела, и явно именно на это и рассчитывал Якуб-бек.

– Зажигательные снаряды товьсь! – тут же выпалил Можайский.

Но его команда на несколько секунд запаздывает, и мы своими глазами видим иллюстрацию слов лейтенанта о том, что во время боя он самый бесполезный человек на всем пароходе. Командиры баллистариев уже заряжают полые глиняные снаряды – при ударе они разлетятся на сотни осколков, а из нутра их прольется легковоспламеняющаяся жидкость. Две баллисты дают залп, и почти следом за ними стреляет носовая катапульта. Только вместо чугунного ядра или глиняного шара она швыряет объятый пламенем снаряд. Он падает на берегу прямо в лужу разлитой огненной смеси, и весь берег вспыхивает в единый миг.

Нас перестают обстреливать – люди Якуб-бека носятся на берегу, прыгают в воду, чтобы спастись от пламени. Но она не помогает им от пожирающего одежду и тела огня. Те, кого смертоносное пламя не затронуло, спешат как можно скорее покинуть ставший слишком опасным берег.

– Я с вашего позволения, господа, – обратился к нам Обличинский, – отправлюсь к своим драгунам.

И, не услышав ответа, который ему не очень-то нужен был, ротмистр ушел.

– Теперь уж вряд ли стоит ждать нападения Якуб-бека на том берегу, – усмехнулся Можайский. – Мы славно проредили его банду за эти дни.

– Там, – махнул рукой в сторону правого берега Игнатьев, – вряд ли было много людей самого Якуб-бека.

– А кто же это были? – удивился я.

– Скорее всего, воины из Ургенча, – ответил граф. – У Якуб-бека точно не может быть баллист, ими он мог разжиться лишь в Ургенче, как и баркасами, на которых поднимались против течения воины. Да, сегодня многие из его людей сложили головы, но отказаться от мести это его точно не заставит.

Мне очень не понравились его слова, потому что на следующий день наше путешествие по Амударье заканчивалось и экспедиция снова вступала в пески, чтобы пройти последний отрезок пути до Бухары. Что-то мне подсказывало – именно он окажется для нас самым трудным.