Мы свернули лагерь под стенами Хивы в тот же день, сразу после аудиенции у хана. Работали споро, хотя и постоянно оглядывались на солдат Саид Мухаммеда, окружавших нас. Однако те не проявляли никаких эмоций – собственный лагерь они сворачивать не собирались. Все так же разносились над шатрами и навесами для лошадей их песни под струнный перебор или наигрыш дудок. Шкворчали на шампурах куски мяса, а в котлах булькал шулюм. Мы со всей возможной скоростью двинулись в обход городских стен – пускать нас внутрь никто не собирался.

На то, чтобы обойти Хиву, ушел почти весь день – на этот раз Обличинский решил держать путь без остановок, пока мы не отойдем от города как можно дальше. Все с ним были полностью согласны. Никто не протестовал, даже втихомолку.

Наша экспедиция достаточно быстро продвигалась к Ургенчу – большому городу, расположенному примерно посередине между Хивой и берегами Амударьи. Здесь путь наш пролегал уже не через пустыню, а по вполне обжитым местам. Нам навстречу попадались небольшие караваны верблюдов и отдельные всадники. Пару раз видели длинные вереницы бредущих рабов, среди которых были и русские лица, но на них мы старались просто не обращать внимания. Нападать на рабские караваны себе дороже, их охраняли сильные отряды хивинского хана, одетые и вооруженные почти так же, как те, кого мы видели во дворце Саид Мухаммеда. Неприятно было отводить глаза, чтобы не встречаться взглядом с соотечественниками, попавшими в рабство, и стократ хуже понимать – ты ничем не можешь помочь им.

Отъехав от стен Хивы, мы смогли наконец продолжить тренировки, однако их пришлось несколько сократить. В пути теперь больше времени, без дневных остановок. Я гонял своих людей до седьмого пота, и никто не сказал мне слова против – все понимали: скоро нам, возможно, придется сражаться, и вовсе не на арене. Мы сбивались плотной группой, плечом к плечу, прикрывая друг друга, каждый контролируя свое небольшое пространство. Я рубил секачом – преимущественно вертикально, чтобы не задеть товарищей, но иногда делал широкий замах, чтобы отпугнуть воображаемого врага, и тогда стоявшим рядом со мной приходилось пригибать головы. Корень сплетал двумя клинками смертоносную вязь. Он единственный, кто покидал наше построение, выбегая для быстрых атак и тут же возвращаясь. Армас с Вахтангом непрерывно стреляли, превращая мишени из мешков, расположенных на некотором удалении, в решето или подушечку для булавок. И лишь Дорчжи стоял на месте, почти не двигаясь, его главной задачей была оборона – не подпускать к стрелкам врага на расстояние удара саблей. В общем, обычная тактика для массовых сражений, а их частенько устраивали на Больших играх, чтобы отсеять часть команд, еще не успевших заслужить себе имя.

Как-то после тренировки растянувшись на ковре, кинутом прямо на нагретую солнцем землю, Корень неожиданно привлек мое внимание. Мы предпочитали ночевать вне палатки, где к утру становилось просто невыносимо душно, и спали на расстеленных коврах вокруг костра.

Не так далеко от нас точно так же валялись, кто на ковре, кто на попоне, драгуны Обличинского.

– Я знаю вон того драгуна, – кивнул мне Корень. – Долго приглядывался к нему и теперь точно говорю – знаю. Это сват моего кума из соседней деревни. Он приходил к сестре моей младшей с будущим кумом, сватался. Только тогда он казак был, не помню уже из какого полка, но наш – запорожец, точно говорю. Да и вон того, – он указал подбородком на сидящего у самого костра, протянув руки к пламени, пожилого драгуна, – я на свадьбе видал. Он тогда помоложе был, конечно, и тоже казак.

– Интересное дело, – задумчиво протянул я. – Завтра поговорю на этот счет с Обличинским. Так ты думаешь, что не всех казаков из армии турнули после роспуска казачьих войск?

– Что не всех – это ты не хуже моего знаешь, командир, – усмехнулся Корень, раскуривая трубку. – Уральский генерал-губернатор наплевал на царев указ и все казачьи полки переименовал в драгунские. Но я не слышал, чтобы еще кто-то так же сделал.

Я откинулся на ковер, заложив руки за голову. О казаках как-то совсем не думалось, как и о Якуб-беке. Интересно, приснятся ли в эту ночь крымские сны или они надолго оставили меня в покое?

Заметки на полях

Казачество

Самым позорным итогом нашего поражения в Крымской кампании стал роспуск казачьих войск – всех без исключения. Это был один из самых тяжелых для России пунктов Парижского мирного договора, и, как бы ни бились над ним наши дипломаты, страны-победители настояли на нем. Уверен, не без помощи Ордена, результаты расследования которого стали главным обоснованием этого пункта.

Один из первых указов Александра II, взошедшего на престол после смерти отца, гласил о роспуске казачьих войск. Император стремился как можно скорее закончить тяжелую для России войну и решил согласиться на все требования Британии и Франции. Самым главным курьезом Парижского конгресса стало то, что представителей Турции на него даже не пригласили. В общем, конгресс и ставший его итогом мирный договор оказались, наверное, самым большим поражением российской дипломатии. Империя, конечно, не потеряла никаких земель, что уже не столь скверно, однако нам пришлось выплатить громадные контрибуции, опустошившие и без того не слишком полную после нескольких лет войны казну. Россия почти полностью потеряла контроль над Черным морем, хуже того, ей запретили держать там свой флот. Севастополь, почти до основания разрушенный многочисленными бомбардировками врага, нельзя было восстанавливать, так как флотские базы на берегах Черного моря нам также иметь запрещалось. Войска в Крыму ограничивались несколькими гарнизонами в ключевых городах. К тому же необходимо было платить за аренду построенной британцами узкоколейки из Балаклавы в пригород Севастополя, хотя никто ею, понятное дело, не пользовался.

И все равно главным ударом по России были не контрибуции, не вытеснение с Черноморского бассейна, а именно роспуск казачьих войск. Это ослабило нашу страну до крайности – особенно на границах, породило огромное количество озлобленного на власть, царя и само Отечество народу. Для замирения большей части станиц, превратившихся в одночасье в деревни, пришлось двигать проверенные Крымской войной полки. Многие казаки разбежались по лесам, став обыкновенными разбойниками, – только такими, которые очень хорошо умеют прятаться и нападать из засады.

Лишь у уральского генерал-губернатора хватило воли наплевать на царский указ, переименовав казачьи полки Яицкого войска в драгунские, а станицы – в воинские поселения. Так что там для казаков ничего не изменилось, даже мундиры остались прежними.

Но куда хуже обстояли дела в иных частях империи. Много где лилась казачья кровь – не за царя и Отечество, а ради былых привилегий и из-за нежелания вольного народа идти под ярмо крепостного права. Ведь помещики очень быстро оценили выгоду появления новых сел и деревень на месте казачьих станиц. Не желавших мириться со своей участью казаков сгоняли с земли, нередко при помощи войск Землю эту тут же покупали местные помещики и быстро заселяли на них своих крепостных. Те же из казаков, кто хотел остаться при своем хозяйстве, вынуждены были признавать крепостными себя и свои семьи. Их презирали и ненавидели товарищи, зато защищали власти, а помещики часто набирали из таких нечто вроде личной гвардии, которой весьма гордились.

За пять лет, прошедших с Крымской кампании, ситуация более-менее успокоилась, крупные восстания подавлены, мелкие – тем более. И о казаках теперь старались просто не вспоминать.

На следующий же день я подъехал к ротмистру Обличинскому. Тот после совещания у графа то и дело ездил из начала колонны в конец и обратно, стараясь контролировать наше перемещение. Постоянно разговаривал с разведчиками и настоял, чтобы высылали передовое и тыловое охранение. Благодаря его усилиям наша экспедиция фактически перешла на военное положение. Поймать ротмистра оказалось не столь простой задачей, однако я справился с нею, перехватив его во время очередной прогулки из хвоста колонны в ее голову.

– Скажите, ротмистр, – аккуратно начал я разговор, – а откуда родом ваши драгуны?

– Оттуда же, откуда и ваш легкий боец, – усмехнулся Обличинский. – Его многие в эскадроне признали, земляки же.

– Так, выходит, у вас весь эскадрон из бывших казаков набран? – удивился я.

– А вы считаете, что все, кроме уральского генерал-губернатора Демидова-Антуфьева, идиоты, – еще веселей рассмеялся Обличинский. – Это на Дону и на Днепре идиотами оказались начальники. Сговорились с помещиками, чтобы наложить лапу на казацкие земли, а их самих закрепостить, как простых крестьян. У нас же, на линии, без казаков не обойтись никак. Вы представляете себе, граф, что сталось бы с русским Кавказом, если бы его станицы вспыхнули так же, как донские и запорожские, когда по указу императора распустили Сечь и область Войска Донского? Наше командование на Линии быстро сообразило, что к чему, и к первой же инспекции доложило о роспуске станиц, да к тому же предъявило проверяющим сразу несколько свежесформированных драгунских полков. Им присвоили номера и оставили на Линии. А после пришлось еще полдюжины полков формировать из беженцев с Дона и Днепра. Но уже не только драгунских – три полка были кавалерийскими, а еще три – пластунскими.

Слушал я Обличинского и диву давался. Выходит, с казаками вовсе не всюду поступили так же по-скотски, как это сделано было на Дону и Днепре. Но, с другой стороны, на Кавказе и Урале слишком близко граница, полно опасностей и никогда не знаешь, откуда придет очередная напасть, наверное, там к казакам относились куда серьезнее, чем в середине империи, где располагались область Войска Донского и Запорожская Сечь.

– В общем, мои ребята просили кланяться их куму, свату и бог знает кем он там кому еще приходится, – кивнул мне Обличинский, – что у вас легким бойцом теперь служит. Просили передать, что, если надоест, место в полку ему всегда найдется.

– Обязательно передам, – кивнул я.

Якуб-бек напал на нас через три дня после того, как экспедиция покинула Хиву. Так что меры, предпринятые Обличинским, стали далеко не лишними. Без них нас бы окружили, а мы поняли бы это слишком поздно, когда уже ничего не предпринять. Возможно, в этом случае не было б и поединка с Якуб-беком – его банда, оказавшаяся весьма многочисленной, попросту вырезала бы экспедицию за четверть часа. Вряд ли этим башибузукам нужно существенно больше времени.

Однако благодаря охранениям, высланным ротмистром, вовремя узнали о готовящемся нападении, и, когда из-за невысоких холмов вылетели лихие всадники в длиннополых халатах с тугими луками в руках, экспедиция была готова к этому натиску. Нас атаковали сразу со всех сторон, и потому пришлось превратиться в некое подобие ежа, только вместо иголок были драгунские сабли. Было и сходство с дикобразом – стреляли во врага длинными иглами арбалетных болтов. Каждый драгун в эскадроне Обличинского был вооружен легким арбалетом, и управлялись солдаты с ними превосходно. Но чего еще ждать от бывших казаков, оставшихся служить на Кавказской линии?

Прежде чем налетчики успели натянуть тетивы своих луков, первые из разбойников уже вылетели из седел, пораженные арбалетными болтами. Второй залп драгун не заставил себя ждать. Враги пытались закрываться легкими щитами, но они и от стрел их луков-то защищали не слишком хорошо, а уж от болтов так и подавно. После третьего залпа атака бандитов захлебнулась. На щедро политой кровью траве остались лежать несколько десятков тел людей и коней, да еще столько же, наверное, животных остались неприкаянными бродить среди трупов. Иные были ранены болтами и страдали от этого – их жуткие, почти человеческие крики оглашали окрестности.

– Эх, животин-то почто мучаем? – протянул стоящий рядом со мной Корень. – Они-то ни в чем не виноваты!

Но никто ему не ответил. Смысла нет отвечать на риторические вопросы. Правда, вряд ли Корень знал о существовании таковых.

Новых атак, как ни странно, не последовало. Один раз получив серьезный отпор, налетчики предпочли затаиться. Быть может, командир их Якуб-бек решил, что мы расслабимся и спокойно продолжим путь, подставляясь под второй удар. Однако экспедиция и не думала двигаться с места. Мы стояли прежним порядком, ожидая нового набега.

Но его не случилось. Граф Игнатьев был полностью прав относительно Якуб-бека. Он выехал из-за гряды невысоких холмов в сопровождении ближнего круга таких же, как и он, бандитов, одетых куда лучше большинства атаковавших нас. Вслед за ними на небольшом удалении ехали остальные. Они сомкнулись вокруг нас в широкое кольцо. Ни один не переехал невидимую черту. Ту, за которой можно было поразить из арбалета.

Первый всадник – судя по богатству украшенного халата, обмотанному тюрбаном стальному шлему и самоцветам на кольцах, это и был Якуб-бек – остановил коня и громко обратился к нам. На каком языке говорил, не знаю, лично я не понял ни единого слова, однако насмешка в словах Якуб-бека чувствовалась.

Ответил ему граф Игнатьев. Он один выехал навстречу Якуб-беку и смотрелся весьма внушительно в мундире, при орденах и с правой рукой, спокойно лежавшей на эфесе сабли.

Они обменялись несколькими длинными фразами, и от каждой реплики графа лицо разбойника становилось все мрачнее и мрачнее. Уж не знаю, что там говорил Игнатьев, но слова его основательно цепляли Якуб-бека. Наконец тот вскинул руку, не дав графу договорить, махнул – мол, не желаю больше слушать. И тогда рассмеялся Игнатьев. Я ни разу ни до, ни после этого дня не слышал его смеха. Он хохотал, держась за бока, будто Якуб-бек отмочил такую шутку, лучше которой граф не слыхивал прежде.

И тогда Якуб-бек снова вскинул руку, но на сей раз в ней был зажат кривой кинжал. Он швырнул его под ноги игнатьевского коня – отлично обученное животное не переступило через холодное оружие копытами, как будто ничего и не произошло.

Я понял – графу удалось спровоцировать разбойничьего главаря на поединок. Что там говорил Игнатьев Якуб-беку, сейчас уже неважно, теперь осталось выяснить, когда именно будет сама схватка.

Граф возвращался к нам намеренно очень медленно. Для начала он, не спускаясь с седла, поднял кинжал Якуб-бека и сунул его за пояс. После распрощался с самим разбойничьим главарем и шагом направил лошадь обратно. Прошло не меньше десяти минут, прежде чем Игнатьев спешился рядом со мной и моими бойцами. К нам тут же присоединились Обличинский с Можайским.

– И до чего вы договорились с Якуб-беком? – спросил я у графа, машинально покосившись на конные фигуры разбойников, оставшихся ждать неведомо чего.

– Он согласился драться не со мной лично, а с выбранным мной бойцом, – спокойно ответил тот, протягивая кинжал. – Это – кинжал вызова, – пояснил он, – вернете его Якуб-беку, когда выйдете биться с ним.

– Значит, вы хотите, чтобы именно я дрался вместо вас, – кивнул я – спрашивать тут уже было неуместно, да и глупо как-то.

– Именно, – подтвердил Игнатьев мои слова, хотя в этом и не было особой нужды. – Но, в общем, вы вольны выбрать любого бойца из своей команды. Якуб-бек станет сражаться саблей, так что, возможно, лучше выставить против него вашего казака.

– Стратегию и тактику поединка оставьте мне, граф, – отмахнулся я, но прежде чем взяться за чехол с секачом, неожиданно, в первую очередь для себя самого, задал Игнатьеву вопрос, мучивший меня последние десять минут: – Над чем вы так смеялись, граф? Что вызвало у вас тот приступ веселья?

– Якуб-бек обозвал меня трусом, когда я отказался драться с ним и сказал, что хочу выставить против него своего бойца. Я рассмеялся ему в лицо при его присных и спросил, он ли стоит один против отряда вооруженных до зубов воинов, готовых в любую секунду растерзать меня.

Да уж, как и многих восточных людей, Якуб-бека оказалось очень легко спровоцировать. А уж такому человеку, как граф Игнатьев, это не составило ни малейшего труда. Что ж, теперь, как говорится, мой выход.

– Погоди, командир, – перехватил меня Корень, – ты ж слыхал, что граф говорит: этот бек будет драться саблей. Может, и правда лучше мне против него выйти?

– Он этого ждет, – ответил я. – Противника с саблей, такого же, как он, быстрого и ловкого. Он готов к такой схватке, а значит, у меня есть очень большое преимущество против него.

Мои слова не убедили Корня, но спорить он не стал – знал, что бесполезно. К тому же понимал: этим препирательством может уронить мой авторитет капитана команды.

Я закинул на плечо упакованный до поры в чехол тесак и размеренным шагом направился к Якуб-беку. Садиться в седло не стал намеренно – не хотел тратить время на это, а после на то, чтобы спешиться. Да и с секачом на плече делать это было не слишком сподручно. Пройдя расстояние, разделяющее нас и передовой отряд Якуб-бека, остановился, вынул из-за пояса кинжал, врученный мне Игнатьевым, и почти без замаха кинул его под ноги лошади бека. Скакун предводителя разбойников оказался столь же вышколен, как и игнатьевский. Он и ухом не повел, не то чтобы копытом дернуть.

Якуб-бек что-то сказал мне, но я в ответ лишь плечами пожал, давая понять, что не понимаю ни слова. Тогда бек спрыгнул с коня, швырнул за спину халат и шлем прямо вместе с тюрбаном, остался в просторной рубахе и под стать ей шароварам, на мгновение показавшись мне удивительно похожим на запорожца из гоголевского «Миргорода». Отказался Якуб-бек и от лука со щитом – в руках он держал только длинную кривую саблю с волнистым клинком. Не раз приходилось мне сталкиваться с таким оружием. Запрещенное в большинстве армий мира, оно было удивительно популярно на аренах. Как бы ни боролся с ним Олимпийский комитет во главе с самим бароном Кубертеном, все усилия пропадали втуне. Слишком эффектно и зрелищно смотрятся раны, нанесенные такой вот саблей с пламеневидной заточкой, очень много крови фонтанами бьет на песок арен. Все это слишком сильно привлекает зрителей, чтобы отказываться от подобного оружия. Тут даже сам Кубертен бессилен. О ранах от таких вот волнистых клинков я предпочел сейчас не думать.

Якуб-бек отошел на несколько шагов от группы всадников, встал в позицию, какая принята на Востоке. Ничего общего с европейской фехтовальной традицией тут не было и близко. Он готов не к классическому поединку, а к кровавой схватке, к бою насмерть, в котором нет места правилам и честности. Высшей же честью будет победа – лишь она мерило всему. Левой рукой он сделал мне приглашающий жест и, широко улыбнувшись, как могут только на Востоке, прежде чем всадить пядь стали в живот, произнес несколько слов. Они были понятны безо всякого перевода.

Быстрым движением я сорвал с секача чехол, дав противнику всего несколько мгновений насладиться его жутким видом, и почти тут же атаковал. Со всей доступной мне скоростью. Якуб-бек успел в первые секунды оценить мое оружие. Он был не просто профессиональным бойцом – настоящим убийцей со стремительным взглядом. Уверен, что и мозги его работают очень быстро. Он должен был решить, что я вряд ли атакую его, – слишком тяжел и неповоротлив с виду секач. На том и строился мой расчет.

Парировать удар секача глупо – он пробьет любую защиту, веса для этого более чем достаточно. Якуб-бек отлично понимал это, а потому и пробовать не стал, а легко отпрыгнул в сторону. И тут же его клинок змеей метнулся в мою сторону. Уходить в защиту мой враг не стал, что говорило о нем многое. Я отвел клинок его сабли в сторону, поймав широким лезвием секача, ответил быстрым ударом, направив оружие почти параллельно земле. Снова Якуб-беку пришлось отпрыгивать назад, иначе секач просто развалил бы его надвое. Только ноги разбойничьего главаря коснулись земли, как он сразу же ринулся на меня.

Быстрый рубящий удар оказался финтом, обманкой, к счастью, я понял это вовремя и не поддался, приняв пламеневидный клинок на стальную рукоять секача. Дернул оружие вниз, попытавшись зажать клинок между лезвием секача и рукоятью. Тут его форма стала бы весьма серьезной помехой, мешающей освободить оружие. Якуб-бек разгадал мой маневр. Он резко дернул руку на себя, снова отскочил, разрывая дистанцию.

Я не стал дожидаться нового удара – атаковал сам, навстречу. Быстрый выпад широкой, столь же остро отточенной, как и режущая кромка, частью клинка заставил Якуб-бека отшатнуться, он даже прыгнуть не успел. Только это мне и было нужно. Я вывел его из равновесия. Всего на миг, но этого должно хватить. Переступив на месте, используя инерцию движения и вес оружия, провернулся, на мгновение подставив врагу спину. При этом она сразу покрылась холодным потом, но все обошлось. Мой расчет оказался верен. Хотя эти доли секунды, на которые я выпустил Якуб-бека из поля зрения, стоили мне не одного седого волоса. Могучий удар обрушился на саблю Якуб-бека – он успел только подставить под мой секач основание клинка. Выбить оружие из его рук мне не удалось, но силы удара хватило на то, чтобы отшвырнуть Якуб-бека на несколько шагов. Лишь чудом удалось ему удержать равновесие и не рухнуть навзничь. Я же рванул на него, развивая успех. Удар широкого лезвия моего секача был финтом, и Якуб-бек купился на него. То ли не привык к тому, что таким тяжелым оружием вообще можно финтить, то ли просто устал – схватка нам обоим давалась непросто. Сталь оглушительно звякнула о сталь – и сабля с пламеневидным клинком едва не вылетела из рук Якуб-бека, а следующий, главный удар пришелся рукоятью секача по ребрам разбойника.

Якуб-бек задохнулся, переломился пополам, судорожно ловя воздух ртом, будто рыба, выброшенная на землю. Тут бы мне его и добить – возможность для этого была просто шикарная, да и вряд ли враг мой остановился бы, имей он даже тень подобной. Однако добивать Якуб-бека не стал. Вместо того чтобы обрушить на него лезвие секача, ударил ногой в живот, заставляя повалиться ничком на землю, можно сказать лицом в грязь. Тогда я опустил секач, но осторожно, чтобы не прикончить ненароком дернувшегося врага, приставил его остро отточенное лезвие к шее Якуб-бека.

– Сдаешься?! – произнес я достаточно громко, чтобы услышали присные главаря разбойников. Уж: кто-нибудь из них точно русский понимать должен. – Сдаешься?! – повторил я. – Или мне отрубить тебе голову?! – Демонстрируя свой настрой, приподнял секач.

И пришедший в себя Якуб-бек не преминул воспользоваться этой возможностью. Не поднимаясь с земли, он ловко прокрутился на одной ноге, подтянув под себя вторую, стремительно подсек мне ноги. Наверное, я смешно смотрелся со стороны, когда, взмахнув руками и не удержав равновесия, рухнул навзничь рядом с Якуб-беком. Секач при этом я намеренно выпустил из рук. Сейчас он мне будет только мешать.

Главарь разбойников плавным рывком, как будто стелясь над землей, даже толком на ноги не поднявшись, бросился к своей сабле. Я прыгнул следом. Наверное, в моем прыжке не было той звериной грации, однако главное – результат, мы тут не на публику работаем, не на арене. Я успел перехватить Якуб-бека, и мы покатились прочь от его сабли. Он каким-то невероятным движением умудрился поджать ноги и резким толчком отбросил меня в сторону. Просто сделать ничего не сумел – так силен, а главное, неожидан был этот его маневр.

Прокатившись пару саженей, я вскочил на ноги. Якуб-бек уже стоял и, хуже того, в руках сжимал свою саблю. Веселая улыбка словно расколола его смуглое, заросшее бородой лицо. Он произнес несколько слов насмешливым тоном, я почти против воли усмехнулся в ответ. Правой рукой при этом быстро нашарил за спиной кинжал – кривой бебут, подарок Ломидзе.

Якуб-бек бросился на меня со всей стремительностью, какой только обладал. Его сабля мелькнула в воздухе, свистнув коротко и жутко. Я до последнего мгновения стоял недвижим – уж чего-чего, а терпения мне не занимать. Когда волнистое лезвие сабли было буквально на волосок от моей шеи, ушел в сторону так быстро, как только мог. Отклонился корпусом, припав на правую ногу. Клянусь, почувствовал кожей на виске ветерок от пронесшегося мимо пламеневидного клинка. Плавным движением я выхватил из ножен бебут, полоснул им, целя под мышку Якуб-беку. Белая рубашка его украсилась тут же темным пятном. Я шагнул вперед, выпрямляясь и перехватывая его правую руку. Поймал Якуб-бека в жесткий захват, заученный во время недолгих тренировок в Борцовской слободе у Зангиева, прижал к его шее бебут, словно хотел побрить остро отточенным лезвием кинжала.

– Брось саблю, – прошипел я ему в самое ухо, – или я тебе сейчас же горло вскрою. Бросай!

Якуб-бек разжал правую руку – сабля упала на землю.

– А теперь медленно идем со мной.

Спиной вперед я начал отступать к своим, Якуб-бек, лишенный возможности сопротивляться, ступал следом за мной – шаг в шаг. Оказавшись под защитой драгунских арбалетов, толкнул Якуб-бека на руки первому попавшемуся слуге. Под конец пути главарь разбойников уже с трудом переставлял ноги, левый рукав и подол рубашки пропитались кровью из раны. Однако, уверен, была в его слабости известная доля притворства.

Поглядеть на Якуб-бека собрались многие. В первые ряды легко пробилась моя команда, но думаю, что их больше интересовал я, чем плененный разбойник. Вот тут-то я обратил внимание на поведение Якуб-бека. Он заметил Дорчжи, а если быть точным, его золотой медальон. Молодой рукопашник снова забылся – и тот вынырнул у него из-под рубахи. Я мельком подумал, что Дорчжи стоило бы косоворотку купить. Лицо Якуб-бека, да и не только оно – все поведение главаря шайки разбойников, на миг стало весьма интересным. Он сбился с шага, на пару секунд выпрямил сгорбленную спину, а взгляд его впился в золотую пластинку, висящую на шее у Дорчжи. Последний почувствовал этот взгляд и, нащупав медальон на груди, сразу же сунул его под рубашку. Якуб-бек же быстро опомнился, снова сгорбив спину, опустил глаза и потащился, едва переставляя ноги, повиснув на руках у слуг.

Разберусь позже. Сунув бебут обратно в ножны, направился к месту схватки. Подняв свой секач, подумал и подхватил еще и саблю Якуб-бека. Стоило бы и коня увести, конечно, но тот остался стоять среди всадников, а подходить к ним решительно не хотел.

– Ваш главарь у нас! – как можно громче крикнул я всадникам, присным Якуб-бека. – Убирайтесь! Я победил!

Странная вышла речь, но она подействовала на разбойников. Один из них, постарше других годами, с длинной седой бородой и в белом тюрбане, вскинул руку и что-то громко прокричал. Еще один, находившийся рядом с ним, энергично замахал обеими руками, делая знаки остальным бандитам, да еще и оглушительно засвистел. Как это вынес седобородый, даже не представляю.

Знаки были понятны разбойникам, – и уже через пару минут они умчались обратно в степь, откуда и прискакали. Однако ни у кого из нас не было сомнений. Этих ребят еще увидим.

В тот день, несмотря на все попытки ротмистра Обличинского продолжить путь, мы уже никуда не пошли. Встали лагерем и остаток дня, а также всю ночь до самого утра провели на военном положении. Вряд ли в ту ночь хоть кто-то сомкнул глаза – все лежали в своих палатках или у костров, прислушиваясь, не уловит ли ухо перестук множества копыт, и вздрагивая от всякого громкого звука.

Я и моя команда провели эту ночь иначе. Мы перехватили Якуб-бека в лазарете. Главаря разбойников, уже перевязанного, выводили из госпитальной палатки двое дюжих слуг Игнатьева. Я видел их не один раз при графе, однако они никогда не выполняли его распоряжений, обращенных к остальным слугам. Поначалу я принимал их за телохранителей, но, похоже, их обязанности были несколько шире.

– Стоять, – велел им я. – Куда это вы повели моего пленника?

– К графу, – коротко бросил один из слуг, крепко державший Якуб-бека.

– Мы забираем его, – заявил я. – Если он так нужен Игнатьеву, пускай сам приходит ко мне. Вместе мы решим судьбу Якуб-бека.

– Этот человек нужен графу, – с нажимом произнес слуга, как будто эти почти магические слова могли все решить.

Не тут-то было.

– Я вам все сказал, – отрезал я. – Дорчжи, Вахтанг, помогите пленнику добраться до нашей палатки.

Ломидзе с молодым рукопашником надвинулись на слуг графа, и те решили не развивать конфликт, а пошли на попятный. Мои ребята подхватили Якуб-бека и повели к нашей палатке.

– Граф узнает о вашем самоуправстве, – бросил нам в спину слуга, но на это я даже отвечать не стал.

Не успели мы довести Якуб-бека к себе, как к нам примчался сам Игнатьев. Он пребывал в высшей степени раздражения, можно сказать в ярости. Только она была какой-то замороженной, ледяной, потому что, чем яростнее был граф, тем спокойнее становилось его поведение. Многих это испугало бы, но уж точно не меня.

– Что вы себе позволяете?! – вспылил Игнатьев.

– Якуб-бек – мой пленник, и я буду распоряжаться его судьбой.

– Я начальник экспедиции, и ничего тут без моего ведома происходить не будет, – отрезал граф. – Немедленно передайте мне Якуб-бека!

– И как же, позвольте поинтересоваться, вы собираетесь поступить с ним?

– Так, как он заслуживает. Так, чтобы это стало назиданием для остальных разбойников.

– Иными словами, вы хотите его медленно и мучительно прикончить, – кивнул я. – Идея хороша, но вам не кажется, граф, что ваш разум застят эмоции? Если мы выставим голову Якуб-бека, насаженную на пику, или его самого посадим на кол и оставим тут же, он станет мучеником для своих людей. Знаменем, символом, который сплотит их в борьбе против нас. Вам ли не знать, какими фанатичными бывают восточные люди, дай им только повод. И вы им его хотите дать – самый лучший. Вы своими руками вложите идеальный расклад в руки врага.

– А вы хотите и дальше таскаться с ним? – спросил несколько поостывший и разумно внемлющий моим резонам граф.

– Пока да, – кивнул я, – а там видно будет. Но уж убивать его точно нельзя ни в коем случае. Едва ли не все воины Якуб-бека видели его поражение и сейчас, уверен, думают вовсе не о том, как вызволить его, а уже начали делить власть. Нельзя дать им в руки козырь в виде общего врага, а именно нас. Сами же не хуже моего понимаете – это самое плохое развитие событий, которое только может быть.

– Ладно, – махнул рукой граф. – Делайте с ним что хотите, но знайте, ответственность за пленника на вас.

– Я это отлично понимаю, граф, – ответил я.

– А вообще, зря вы его не прикончили сразу, вот что я вам скажу, – добавил на прощание Игнатьев. – Это решило бы разом кучу проблем.

В ответ я мог только пожать плечами.

Как только граф ушел, я смог сконцентрировать все усилия на Якуб-беке. Мы усадили его на складной стул, крепко связав руки за спиной, и я встал над ним, нависая.

– Значит, так, – сказал ему я. – В то, что ты не говоришь по-русски, я не поверю никогда. Я не стану тебе угрожать, скажу прямо. Если ты бесполезен для меня, отдам тебя графу Игнатьеву. Уверен, он найдет, как интересно провести время с тобой и сделать твою жизнь максимально разнообразной. Убивать, кстати, не станет, а вот насчет не калечить – не уверен.

Я перевел дух и отступил на полшага.

– Итак, – протянул я драматическую паузу, – будешь говорить?

Якуб-бек молчал, старательно делая вид, что не понял ни слова из моей тирады.

– Дорчжи, – кивнул я, – сходи к графу, передай его ребятам, чтобы забирали Якуб-бека. Он мне больше не нужен.

Однако стоило только спине Дорчжи скрыться из виду, как главарь разбойников заговорил.

– Не надо утруждать ребят Игнатьева, – произнес он с сильным акцентом, весело усмехнувшись. – Я хорошо знаком с его повадками, больше летать мне не хочется.

– Другое дело, – усмехнулся в ответ я. – Давай так, пока не вернулся мой парень, ты быстро отвечаешь, что такого особенного в золотой пластинке, которую он носит на шее. И не надо пытаться обмануть меня. Ты слишком сильно выдал себя, когда увидал ее.

– Аллах, – рассмеялся Якуб-бек, – если ты вырвал меня из лап Игнатьева только из-за этого, то я воистину Его любимец. Если вы едете в Бухару, то не стоит там показывать эту пайцзу, за нее вашего юного друга прикончат, не задумываясь. И не из-за золота – вовсе нет. Я знаю, что значит эта пайцза, и знаю, сколько это знание будет стоить в Кашгаре или даже далеком Китае. Но тебе, урус, оно ни к чему, и я дарю его. Твой молодой друг, которого ты отправил к Игнатьеву, потомок самого Чингиза – великого хана Великой степи. Один из потомков, потому что за столько лет их накопилось достаточно, но в жилах его течет кровь Чингисхана. Вот о чем говорит эта пайцза.

Я потер подбородок. Да уж, сведения, полученные от Якуб-бека, не стоили и выеденного яйца. Кем бы ни был Дорчжи, он для меня в первую очередь рукопашный боец в команде, а все остальное совершенно неважно.

– Да уж, – кивнул я. – Ты прав, ничего интересного мне не рассказал, Якуб-бек.

– Теперь отдашь меня на растерзание Игнатьеву? – Вопреки жестокости слов разбойник широко улыбался, как будто перспектива мучительной смерти радовала его.

– Не для того я пошел на конфликт с графом, чтобы теперь отдавать так легко, – ответил я. – Вахтанг, накинь ему на голову мешок и свяжи ноги покрепче. Так он от нас никуда не денется.

Дорчжи вернулся ни с чем. Игнатьев демонстрировал показное равнодушие, сказал, что Якуб-бек ему больше не интересен и я могу делать с разбойником что захочу. На это и был мой расчет, я уязвил гордость графа, что весьма опасно, с одной стороны, но с другой – делает его в какой-то мере предсказуемым.

До самого утра Якуб-бек просидел рядом с нашей палаткой, связанный по рукам и ногам и с мешком на голове. Когда же экспедиция двинулась в путь, по настоянию ротмистра Обличинского с первыми лучами солнца, его, все так же надежно связанного, усадили на бактриана. Мешок сняли лишь для того, чтобы покормить перед отъездом. Тогда же ослабили путы на руках, чтобы он смог сам держать миску и ложку. Никаких попыток сбежать Якуб-бек не предпринимал. То ли был слаб после схватки и ранения, то ли пока присматривался к нашей экспедиции, выбирая момент поудачней. Отчего-то я был уверен, что дело именно в выборе возможности для побега. Слишком уж быстро переводил взгляд Якуб-бек с одного на другого, особенно когда думал, будто его никто не видит. Но я-то не сводил с него глаз, и Якуб-бек вскоре заметил это. Он потупил взор и почти не отрывал его от тюков, на которых сидел. Вот только меня этим не обмануть, как и пару драгун, словно бы невзначай ехавших все время рядом с ним.