Отец, спасаясь от преследования, проскакал на взмыленном Жылансырте верст триста-четыреста и достиг Карабутака; вскоре из Оренбурга был выслан отряд для усмирения восставших в Тургае. Возглавлял отряд младший брат моей матери — Жакан.

Вернулся с отрядом в Кызбель и мой отец.

Жакана я знал с прошлого лета. Он у нас гостил, когда наш аул находился на джайляу. Это был еще довольно молодой человек, слишком полный для своих лет, среднего роста, слегка сутулый. Было что-то игривое и лукавое в его маленьких, глубоко посаженных, очень живых глазах. И тонкие черные усики над толстыми выразительными губами особенно подчеркивали веселое лукавство, светящееся на всем его смуглом лице.

Среди нас, жителей аула, Жакан выглядел тогда городским франтом, хотя это была, вероятно, его самая обычная будничная, а вовсе не праздничная одежда. На нем был черный камзол (я узнал позднее, что он называется сюртуком), спина которого свисала, как хвост у собаки, черные брюки, ослепительно белая рубашка с черным бантиком, а на ногах — остроносые черные ботинки. Для пущей важности он носил очки, а в руках его была неизменная тросточка. Впрочем, к такому костюму, а может быть, и очкам, его обязывала служба. Ведь Жакан работал в газете; говорят, он был хорошим оратором; кроме того, Жакан писал стихи. Они были изданы отдельной книжкой, и некоторые из них — особенно стихи, посвященные джуту тысяча девятьсот одиннадцатого года, Жакан любил читать в нашем доме, а Кайракбай, который неплохо пел, не раз исполнял их в сопровождении домбры.

Мне очень нравился Жакан, но его городской костюм и лукавые, хитрые глазки меня отпугивали. Больше всего я боялся хоть чем-нибудь обнаружить наше родство. Я был довольно большой мальчик и смутно начинал понимать, что старая бабушка не может быть моей матерью; несмотря на это, бабушка оставалась для меня самым любимым и дорогим человеком, и я, как и прежде, считался ее сыном. Если сближусь с Жаканом, — размышлял я, — вдруг он догадается, что я — его племянник и что никакой я не бабушкин сын, а просто меня обманывают. Меня бы это унизило, и хотя Жакан был со мною ласков и приветлив, я избегал его.

Зато теперь, когда Жакан появился в нашем ауле во главе карательного отряда, если б мне и захотелось подойти к нему, я не посмел бы этого сделать.

Вид у него был грозный — куда только девалась его веселая игривость и обходительность! От изящной франтоватой одежды не осталось и следа, лицо почернело от пыли, усы отросли — Жакана нельзя было узнать!

Безгранично было бешенство отца, узнавшего, что весь наш скот восставшие угнали в барымту. Мы думали, он с ума сойдет от злости. Он выл, точно раненый волк, и в ярости скреб ногтями землю. Он уговаривал Жакана немедленно собрать отряд и перебить всех повстанцев Амангельды.

Но у Жакана было на уме другое. Посоветовавшись с наиболее близкими ему людьми, он с небольшой группой вооруженных солдат отправился в лагерь повстанцев. Как ни упирался отец — Жакан и ему велел ехать.

Вскоре все они вернулись.

Амангельдинцы объявили, что будут стоять насмерть до тех пор, пока не отменят приказ о мобилизации казахов в солдаты на тыловые работы. Жакан обещал передать это требование высшему командованию при условии, что Амангельды на время прекратит свои действия.

На том и порешили.

Тем временем Жакан, воспользовавшись примирением, послал в Оренбург вестового с просьбой дать военное подкрепление. Готовилась настоящая война, о которой я имел представление только по старым сказкам. Это слово все чаще и чаще произносилось в нашем ауле.

Я цеплялся ко всем взрослым, хныкал и упрашивал взять меня на войну.

— Замолчи! — кричал отец, — ты думаешь, война — это той или айт, праздник мусульман?

Бабушка уговаривала отца не принимать участия в этой жестокой схватке.

— Не ходи, мой милый, не ходи, карагым, не надо! Недоброе дело затеяли, — со слезами умоляла она отца.

— Не по своей воле иду, апажан. Я не из тех баев, для которых самое важное — жирная баранина и свежий кумыс. Я — волостной, это моя государственная служба. И Жакан не по своей воле идет. Ему дали людей и сказали: «Иди». И он пошел. Нельзя теперь отказаться и ему и мне.

Бабушка не стала больше отговаривать, только с горечью сказала.

— Что ж, иди! Но смотри, милый мой, чтобы по твоей вине не пролилась кровь…

Тревожной, невеселой жизнью жил наш аул. Мы не знали ни сна, ни отдыха. Окрестности аула превратились в настоящий военный лагерь. Каждый день здесь появлялись все новые и новые люди. Бесконечной вереницей тянулись подводы с оружием и другим снаряжением. А когда стали привозить небольшие пушки — не только дети, взрослые таких никогда не видели, — всем стало ясно, что затевается нешуточное дело.

— Что же будет? — волновались в ауле.

— Если в ход пойдут пушки, они уничтожат все отряды за шестью хребтами, — говорили одни, надеясь на возможный разгром повстанцев Амангельды.

— Если народ дружно встанет на борьбу — и пушки не помогут, — говорили другие. — Вспомните Кенесары: разве не хотел он пушками, приобретенными у русских, покорить киргизов? И разве киргизы не разнесли в пух и прах его самоуверенные расчеты?

Но однажды в нашем ауле все смолкло. В одну из ночей, вконец измученный тревожными волнениями этих дней, я уснул крепким и блаженным сном, а когда проснулся — был уже час первой дневной дойки кобылиц — полдень, и вокруг стояла тишина.

Встревоженный, я вскочил на ноги и выбежал из юрты. Я не увидел ни людей, ни повозок с оружием, ни лошадей — вокруг было пусто и тихо; будто не наш аул еще вчера вечером шумел, двигался, волновался, готовясь к грозным событиям.

Я вернулся домой и растолкал дремавшую бабушку. Она объяснила мне, что этой ночью все вооруженные джигиты отправились сражаться с амангельдинцами. С ними ушел и отец. Неохотно рассказывая мне об этом, бабушка утирала слезы концом головного платка — кундика.

А через несколько дней в аул привезли первых раненых. Неподалеку от нас разбили палатки, около палаток поставили часовых, а из города прислали доктора. Раненых становилось все больше. А на одном из холмов Кызбеля появились могилы с крестами.

Из уст в уста передавались были и небылицы о схватках между противниками. С удивительной быстротой распространялась по всей степи слава об Амангельды.

Слушая рассказы старших, я детским воображением рисовал легендарный и величественный образ Амангельды — настоящего батыра. Его не берет ни огонь, ни пуля, ни шашка, он смело сокрушает своих врагов, и все они в ужасе бегут от храбреца.

Время от времени навещавшие аул приближенные Жакана хвалили храбрость моего отца, врезавшегося в самую гущу повстанцев. Он, говорили, и смелый, и храбрый, и меткий в стрельбе.

Я в душевной простоте радовался этим похвалам, а бабушка и женеше только тихо проливали слезы и обращались к богу за помощью. А когда пришла весть, что привезли раненого отца, — бабушка полетела к белым палаткам.

Здоровенный солдат загородил ей дорогу — никого из аульных жителей в палатки не пускали — но она так толкнула его, что он едва устоял на ногах. На счастье, из палатки вышел доктор. Узнав, в чем дело, он отстранил солдата и провел бабушку в палатку.

Невозможно понять, как она все-таки узнала своего сына, перебинтованного с ног до головы, посреди таких же перевязанных изуродованных людей. Ужас застыл в глазах бабушки, и она остановилась, застыла, веря и не веря, что это в самом деле ее Абеу.

Врач стал осторожно успокаивать бабушку, убеждать, что раны не очень тяжелы, что у них есть отличные лекарства, и что недели через две-три он будет здоров.

Но бабушке не нужны были ни лекарства, ни ученые врачи. Она тут же заявила, что заберет сына домой и сама будет лечить его.

Доктор только рукой махнул, а бабушка едва не на руках унесла своего любимца домой.

Не доверяя лекарствам, бабушка пригласила знахаря — баксы.

Баксы велел зарезать жирную белую кобылу и содрать с нее шкуру.

— Возьму в свои объятия его злой дух, заверну его в шкуру и унесу с собою, — сказал знахарь, — а сын твой скоро будет здоров.

На всякий случай, однако, были пущены в ход и лекарства, так что трудно сказать, кто вылечил отца — жирная белая кобыла или медикаменты, привезенные из города.

Но бабушка, конечно, чудодейственную силу приписывала только баксы.

Отец почти выздоровел, когда в наш аул пригнали группу пленных повстанцев. Я не знал, кто такие эти люди и почему их конвоирует несколько солдат. Лицо человека, идущего в одном из первых рядов, показалось мне очень знакомым. Я подбежал поближе и узнал Нуржана. От усталости, а может быть, от слабости, он еле волочил ноги, на руках и лице его запеклась кровь, вместо одежды на нем висели лохмотья. Не помня себя от ужаса и сострадания, я бросился к нему.

— Нуржан! — крикнул я. — Нуржан!

Он вздрогнул, искоса посмотрел на меня — и отвернулся.

Я бежал рядом и почти бессмысленно повторял его имя. Но он ни разу не взглянул на меня.

Захлебываясь слезами, я побежал к бабушке и, путаясь и сбиваясь, рассказал ей о Нуржане. Я кричал, топал ногами и требовал освободить Нуржана, как будто это было в ее власти. Бабушка была в моих глазах существом всесильным и необыкновенпым, и я был убежден, что она все может сделать.

Выслушав меня, как взрослого, она вошла в дом.

Отец сидел на деревянной кровати и разглядывал свои заживающие раны. Рассеянно, несколько равнодушно он посмотрел на нас.

Бабушка остановилась у порога и довольно долго, точно придумывая, с чего начать, молчала. В глазах отца на секунду промелькнуло удивление, но он не сказал ни слова.

— У меня есть просьба к тебе, сын мой.

— Я слушаю, апа.

— Обещай, что ты ее исполнишь.

— Разве был такой случай, когда я не выполнял твоей просьбы?

Отец явно был смущен той почти торжественной медлительностью, с какой бабушка произносила слова, и той строгостью и спокойствием, с какими она на него смотрела.

— Любишь ли ты меня, сын мой?

— Что с тобой, апажан? К чему эти вопросы? — все более изумлялся вконец растревоженный отец. — Похоже, что на меня сейчас обрушится буря! — попробовал он пошутить.

— Буря, не буря, — возразила бабушка, — а дождичек будет. От тебя зависит, чтобы он не превратился в ливень.

— Да не томи же ты меня, апа! — взмолился отец.

— Здесь привели пленных, твоих врагов. Среди них Нуржан — Буркут его только что видел. Надо его спасти.

Отец так и подскочил на своей кровати, будто она запылала.

— Нуржан, говоришь ты? Сын Казыбая?

Глаза отца засверкали, от недавнего равнодушия не осталось и следа.

Помню, у нас жил старый ястреб. Неподвижно дремал он летом в своем гнезде. Но стоило показать ему живую мышь или суслика, как он мгновенно оживлялся. Тело его наливалось силой, в глазах появлялись огоньки.

Так и отец встрепенулся, как старый ястреб при виде добычи. Движения его приобрели решительность. Непрояснившиеся со дня ранения глаза заблестели, заиграли, словно горячий уголь под сильным порывом ветра.

— Попался-таки! — злобно и радостно прошипел он. — Ну, теперь мы ему покажем! Не все же нас крошить, — настал и его черед!

О бабушке отец как будто вовсе позабыл.

— Ты должен его спасти! — гневно крикнула бабушка. — Если б не Нуржан, не было бы у тебя теперь ни матери, ни сына. Нельзя платить злом за добро!

— Не могу выполнить твоей просьбы, апа! Я не властен распоряжаться такими делами.

— Заклинаю тебя всем святым, не допусти этого позора! Я его не переживу!

— Не могу, апа, — сухо сказал отец, — не могу!

Так ничего и не добилась бабушка от отца, нанесшего ей самую страшную и тяжелую обиду: редко оставалась у казахов неисполненной просьба старших.

Мы, вездесущие дети, скоро узнали, что пленников поместили в потрепанной черной юрте наших соседей и окружили вооруженной стражей.

После обеда на котане — месте для ночлега овец — стали устанавливать что-то похожее на праздничные качели — алтыбакан, которые обычно складывались из шести шестов.

Солдаты не позволяли нам, детям, приближаться к алтыбакану. Я, как и другие ребята, не понимал, в чем дело, но уже предчувствовал, что ничего хорошего не будет.

Я побежал к бабушке. Она сердито, но вполголоса разговаривала с отцом. Стоило появиться мне, они смолкли. Я бросился на шею бабушке и рассказал ей о странных качелях.

— Видишь, мой сын, — сказала бабушка отцу, — даже у ребенка сердце дрогнуло.

Отец нахмурился, но промолчал. Бабушка снова начала его упрашивать не допустить позора:

— Тебя уважают, тебя послушают, умоляю…

Я пугливо посматривал то на бабушку, то на отца и все еще ничего не понимал. Пробовал задавать им вопросы, они не отвечали. Сердце мое забилось еще сильнее, дыхание перехватывало.

— Заклинаю тебя моим белым материнским молоком! Останови! — произнесла бабушка с мольбой.

Отец не поднял опущенных век:

— Не в моих силах! Не надо меня зря мучить.

Бабушка покачнулась, словно теряя сознание, и ослабевшим голосом, но твердо сказала:

— Вот моя последняя просьба: уговори хоть не вешать на аульном котане. Дети и женщины вовек не забудут этого. Во сне пугаться будут! Пусть свершится это черное дело подальше от людских глаз.

Только тут я понял все до конца.

Значит, не только в сказках бывают такие мрачные казни. Какими страшными качелями оказался этот алтыбакан. Так вот какую расправу хотят учинить над Нуржаном и его товарищами!

Я был сам не свой. Бабушка старалась удержать меня дома, ласково уговаривала меня. Тем временем вокруг котана собиралась толпа. В ней были и жители окрестных кочевий. Ушел куда-то из юрты и мой больной отец. Несмотря на запреты бабушки, я улучил удобную минуту и тоже убежал. Вот детство! Ничего толком не понимая, смотришь на мир любопытными глазенками даже тогда, когда он ужасен.

У виселицы стояли солдаты с винтовками. Они сдерживали толпу. Я протиснулся ближе и увидел петли, свисавшие с поперечной перекладины. И жители и солдаты молчали. Вдруг это безмолвное ожидание прорезал странный звук. Так весной под напором воды лопается туго затянувший речку лед. Дрожь прошла среди собравшихся. Солдаты вели к виселице пленников. Я не видел их лиц. Пленные были завязаны в мешки. Только на ногах звякали железные цепи. Гул то нарастал, то становился глуше и внезапно стих.

Пленников поставили на помост под петли.

Началось!..

Вдруг среди солдат, конвоировавших приговоренных, я узнал Жакана, который мне так нравился и которого я так боялся. Рядом с Жаканом прилаживал петлю мой отец.

— Агеке! — хотелось крикнуть мне, но язык не повиновался.

В отчаянии я увидел, что отец собственными руками накинул петлю на шею одного пленного. И вдруг по хриплому голосу я узнал Нуржана.

— Агеке! — заорал я, что было силы, и, бросившись к отцу, вцепился в него, как маленький тигренок. И услышал последние слова Нуржана:

— Пусть бог благословит твоего сына, Абеу. Пусть он покарает тебя!

Какой-то солдат схватил меня и оттащил от виселицы.

Я вырывался, отчаянно кричал, но солдат был сильнее меня.

Меня швырнули в юрту, как котенка, я упал и больно ушибся. Бабушка подбежала ко мне.

— Агеке повесил Нуржана! — крикнул я и заревел пуще прежнего.

Что было дальше, я не помню. Когда поздним вечером я проснулся и по привычке позвал бабушку, никто ко мне не подошел.

Я отдернул полог кровати, на которой спал, и увидел, что в нашем доме полно чужих молчаливых людей. Среди незнакомых находился и отец.

— Где бабушка? — спросил я у него.

— Нет больше у тебя бабушки, — тяжело вздохнул он.

— Как нет?

— Бабушка твоя отправилась туда, откуда никто не возвращается.

— Куда, говоришь? — все еще не понимал я.

— Зачем мучить ребенка? Скажи правду! — вмешался в разговор седой старик. — Твоя бабушка умерла, дитя мое.

Не понимая всего горького значения этого слова, я побежал к бабушкиной кровати — она лежала неподвижно, вытянувшись во весь рост, чуть запрокинув голову.

— Это ты убил бабушку! — крикнул я на весь дом и, зарыдав, выбежал на улицу.