Отец продолжал беспокоиться. Он не оставлял мысли вернуть скот, потерянный во время джута в тяжелый год. Этот год по нашему старинному календарю назывался годом свиньи и слыл приносившим несчастье.

Долгое время все попытки отца вернуть былое богатство кончались крахом. Никто из жителей соседних аулов, где он разместил своих овец и верблюдов, не мог вернуть ему долга.

Неожиданно судьба улыбнулась отцу: в тысяча девятьсот четырнадцатом году его избрали в волостные. А волостной в те времена был царь и бог казахского аула. Слово волостного — закон, и если волостной называет белое черным — говори и ты, что это черное, а не белое.

Воспользовавшись властью, мой отец не только возвратил себе весь скот, но даже увеличил поголовье вдвое или втрое. Его грабежа не избежали ни жители дальних аулов, ни ближних. Многие из них вынуждены были вовсе уйти из нашего края. Отец в своей жадности дошел до того, что не стеснялся отбирать последнюю корову и последнего верблюда.

Наш дом снова стал полной чашей. Но теперь отцу мало было скота; он купил сепаратор, чтобы делать масло на продажу. От озера Сарыкопа он проложил арыки и стал сеять пшеницу, просо, овес. Огромные караваны, груженные мешками пшеницы, отправлялись в Тургай, Оренбург, Кустанай, Байконур, Карсакпай. Я часто ездил с отцом, и до сих пор стоят у меня перед глазами бесконечно дорогие для меня Тургайские степи. Они зовут и зовут меня с материнской приветливостью. И если я их долго не вижу, то скучаю так, как скучают по матери.

Может быть, наша семья богатела бы и дальше. Но в тысяча девятьсот четырнадцатом году началась мировая война. Казна брала в свой карман все больше и больше, жить становилось тяжелее. А в тысяча девятьсот шестнадцатом году по степи разнесся слух, что русский царь будет забирать казахов в солдаты. В аулах начались волнения. Люди не спали дни и ночи, сходились и расходились, обсуждая страшную весть. Джигиты седлали коней и собирались в отряды. Вот тогда-то степь впервые узнала имя Амангельды.

Я, конечно, не мог понять всего происходящего вокруг, потому что был слишком мал, зато навсегда запомнились мне картины народного волнения. Вместе со всеми переживали эти вести и в нашем доме.

Эти вести, неожиданные, как гром, настигли нас на пути к джайляу Кызбеля. Степью и в окрестных пойменных лугах вдоль реки разъезжали взволнованные джигиты — и в одиночку и группами. Стало необычно многолюдно и вокруг нашего аула. Беспокойно было и в родительском доме. К нам заходили люди и днем, и ночью. Не стихали возбужденные споры. То и дело звучала крепкая ругань. И я думал: какой нехороший царь, если он хочет погнать всех наших джигитов куда-то на далекую войну и всех их там истребить.

Отец снова стал угрюмым и беспокойным.

Однажды он с несколькими спутниками срочно выехал в Оренбург. Поездка была спешной: каждый всадник вел с собой в поводу двух сменных лошадей. Вскоре они вернулись с известием, что только от одного нашего Тургайского уезда нужно выставить пять тысяч солдат.

И ничего нельзя было поделать. Отец, оказывается, советовался с некоторыми учеными казахами — в их числе был Жакаш, младший брат моей матери Асылтас; но Жакаш и его почтенные друзья тоже пришли к решению, что остается только подчиниться царю.

Так началась запись казахов в солдаты. Набору подлежали все джигиты в возрасте от девятнадцати до тридцати одного года. Вокруг этого события завязались настоящие беспорядки. В народе говорят: «Седой начнет, остальные подхватят». И мой отец как волостной с первых же шагов стал допускать беззаконие за беззаконием. В список вносились и мальчики, не достигшие шестнадцати лет, и взрослые мужчины, которым было далеко за тридцать.

В нашем ауле жил джигит по имени Еркин Ержанов, ровесник моего брата Текебая. Было ему шестнадцать лет. Его отец, Ержан, пас наших лошадей, но в год джута погиб во время бурана в Приуралье. Отцу приглянулась вдова Ержана Казина, и он решил взять ее во вторые жены. Как сейчас, помню эту стройную, красивую женщину. Ее все любили за мягкий характер и приветливость. Казина, верная памяти мужа, отказала отцу, и он очень оскорбился. Отец попытался ввести Казину в наш дом своей властью и силой, но в дело вмешался младший брат Ержана Нуржан. И вот теперь мстительный отец включил в список солдат и подростка Еркина и Нуржана, которому, должно быть, перевалило за сорок.

Грустный Нуржан пришел к отцу и стал просить пощадить своего племянника:

— Если тебе так хочется послать меня — посылай, — говорил Нуржан. — Но пожалей Еркина, ведь он ровесник твоему Текебаю, еще совсем ребенок! В одну весну родились!..

И слезы текли по его впалым щекам.

Но отец был непреклонен.

— Бумага уже написана, ничего не могу сделать. К тому же никто не дает Еркину шестнадцати лет. Он и за двадцатилетнего сойти может. Он же здоровяк!

Так ни с чем Нуржан и ушел.

В дело вмешалась бабушка.

— Зрачок моих глаз! Грешно поступать несправедливо! — пыталась она уговорить отца. — Освободи Еркина, пожалей его молодость. Побойся слез, которые он прольет.

— Это не твое дело, апа, — коротко сказал отец и вышел из юрты.

Впрочем, если отцу давали взятку, он шел на уступки. Но слезы и уговоры бедных не действовали на него.

Разумеется, беззакония, творимые отцом и его приспешниками, не могли остаться без последствий. Чаша народного терпения переполнялась. Жители окрестных аулов садились на коней и мчались куда-то. Я чаще и чаще слышал имя Амангельды: это к нему ехали джигиты.

Если вам приходилось когда-нибудь бывать в степи, вы должны знать, как собирается степная гроза. С утра небо чистое и ясное; неожиданно откуда-то низко над горизонтом выплывает белое облачко величиной с токым — подстилку под седлом. Облачко темнеет, растет. Словно по его зову в разных местах небосвода появляются другие белесые облака. Они мчатся друг к другу, сгущаются вокруг первой тучки. И очень скоро все небо затягивается сизой тревожной пеленой. Вот налетел порыв ветра, пролились первые косые струи. Еще несколько мгновений, и вдруг разом хлынет на землю поток, прошумит над степью стремительный холодный ливень.

На этот раз такая история случилась с людьми. Еще не был закончен набор джигитов, а по степи пронесся слух, что мужчины окрестных аулов поодиночке и группами покидают свои жилища и собираются, подобно грозовым облакам на небе, вокруг Амангельды Иманова.

Сегодня к нему устремлялись жители одного аула, завтра — другого. Даже от нашего аула в двадцать юрт остался небольшой островок из пяти-шести семей. То же происходило и в других аулах, пустевших с удивительной быстротой.

Такие, как мы, конечно, оставались и, боясь жить в одиночку, примыкали к другим неприютным стоянкам. Вокруг нашего опустевшего аула появились новые жители. Считая зазорной совместную жизнь, они держались поодаль, но все-таки рядом с нами.

А вести становились все тревожнее и тревожнее. Сторонники Амангельды были настроены решительно. Они не хотели умирать на чужой земле. Наотрез отказавшись записываться в солдаты, они шепотом говорили в аулах, что вступили в борьбу с самим русским царем, а пока что задумали расправиться с местными волостными.

В эти грозовые дни особенно тяжело приходилось отцу, хотя внешне он старался ничем не обнаруживать своей тревоги. И все-таки все мы отлично понимали его состояние. Отец в эти дни особенно усердно объезжал своего лучшего саврасого коня по кличке Жылансырт — Змеиная масть. Этот конь и летом был первым в байге и зимой по глубокому снегу мог догнать волка. Нет, не зря отец его держал в путах. Он готовил его на случай беды.

Так и случилось. Однажды на рассвете мы были разбужены громким криком Кайракбая, молодого джигита, служившего у отца вестовым. Вся наша семья поднялась на ноги. В притихшей степи откуда-то со стороны донесся громкий конский топот. Всадники, скрытые густой пылью, приближались с каждой секундой.

Отец бросился к Жылансырту, освободил его от пут и, вскочив в седло, на ходу крикнул матери:

— Мое ружье!

Испуганная мать пустилась в слезы:

— Ойбой, что ты только будешь делать с ним?

Но отец стегнул ее по голове камчой.

Когда она вернулась с ружьем, по ее лицу текла тонкая струйка крови.

На отца было страшно смотреть: лицо его перекосилось от ужаса и злобы.

Конь перебирал ногами. Топот приближался. Отец еще раз крикнул:

— А где патронташ?

И, вооружившись, он мигом скрылся с наших глаз. Не зря отец надеялся на этого коня. Жылансырт был замечательным скакуном. Он полетел стрелой, выпущенной из лука, оставляя за собою пыльное облачко.

Между тем весь наш аул потонул в тучах пыли, поднятой копытами не одного десятка лошадей. Земля гудела от конского топота, слышались громкие возгласы незнакомых людей, кто-то кричал: «Догоняй его! Догоняй!»

В суматохе я совсем забыл про бабушку. Я подумал, что она с матерью спряталась где-нибудь в юрте, но вдруг увидел ее и невольно закричал. Бабушка в глубоком обмороке лежала за юртой. Около нее никого не было.

Я набрал холодной воды в чугунный чайник и стал брызгать бабушке в лицо, пока она не очнулась. Едва сообразив, где она и что с нею, бабушка сказала:

— Где мой единственный?

Я понял, о ком она говорит. Я знал, что у бабушки было много и сыновей, и дочерей, но по-настоящему она любила только своего Абеу и называла его сыном отважного батыра Жаутика. «Что дочки, — говорила она, — дочки не бывают камнем для очага, опорой дома. Сын — вот моя надежда. Пусть лучше в мой лоб вонзится заноза, чем в его пятку!»

— Где мой единственный? — повторяла бабушка сейчас.

Я не знал, догонят ли отца его враги, вернется ли он домой живым, но я не хотел добавить горя ее ослабевшему сердцу и сказал:

— Его не догнали, бабушка, он спасся и скоро вернется к нам!

И как бы в подтверждение моих слов, снова послышался конский топот.

Снова облако пыли двигалось в нашу сторону. Отряд возвращался.

В кочевых аулах знали изречение:

И еще говорили: если буря, которая пронеслась над аулом, опять повернет к нему, — не жди ничего хорошего: она опрокинет юрты, разбросает утварь.

Отряд показался нам возвратившейся бурей.

Повстанцы поняли, что отца им не настигнуть. С каждым мгновением их становилось все больше и больше. Да, отцу удалось ускользнуть из их рук, и они решили разорить его гнездо.

Один из них, одетый в потрепанный пропыленный чапан, крупный мужчина, с проседью в бороде, точно хищная птица, бросился к бабушке.

— А, старая сука! Твой щенок от нас удрал, но это ничего! Он еще попадется в наши руки. Твое гнездо надо сжечь дотла! А ну, джигиты, вяжите их! Всех вяжите — и детей, и мать, и эту каргу! Увезем с собой, — а там посмотрим, не вернется ли птичка в свое гнездо.

В ужасе я спрятался за бабушку — толпа надвигалась на нас и некому было нас защитить.

— Попьют его щенята воды на дне Тургая, — раздалось в моих ушах.

Мы думали, гибель неизбежна. Спешившиеся джигиты вплотную окружили юрту. И в это самое мгновенье я услышал чей-то знакомый сильный голос:

— Остановитесь! Не надо.

Около нас появился Нуржан, тот самый Нуржан, который так возненавидел моего отца!

Он закрыл нас своими руками, как двумя широкими крыльями. Его никто не осмеливался тронуть, никто не попытался оттолкнуть.

— Слушайте меня! — говорил он. — Абеу — злой человек. Как бы жестоко мы его ни покарали, это будет справедливо. Но его дети, его домашние и, особенно, эта старая добрая мать — разве они в чем-нибудь виноваты?

Джигиты пробовали что-то возразить… Правда, не очень настойчиво. Но Нуржан сделал знак, и они затихли.

— Верьте мне. Издевательства Абеу мне знакомы лучше, чем вам. Я испытал от него и ругань, и побои. Но от бабушки я видел только хорошее. Она не отвечает за злодейства сына. А уж если его поймаете, то отвечу пословицей:

Но еще раз говорю: не трогайте мать, жену, детей!

Недаром бабушка считала его хорошим джигитом, человеком настоящей души. Нуржан выделялся среди повстанцев, они уважали его. Я видел, ему подчинялись все. Видимо, эти люди уважали его ничуть не меньше, чем сам Нуржан мою бабушку. Позднее я достоверно узнал, что он был одним из главных вожаков повстанцев.

Повстанцы оставили нас и вскоре уехали. Но они не просто покинули наш аул, а захватили с собою весь отцовский скот.

После несчастий, постигших нас в год свиньи, пришел еще один джут, уже не связанный с бескормицей. Бедность снова пришла в наш аул.