В те времена в степных аулах хорошо знали поговорку: «Худую юрту аллах бережет». Так говорили потому, что в сильные бури самыми устойчивыми оказывались юрты из ветхой, дырявой кошмы. Если в юрте было много отверстий, ветер продувал ее, как решето. Наталкиваясь же на плотную кошму богатой добротной юрты, он нередко опрокидывал ее.

Оттого казахи и говорили, что худой юрте покровительствует бог. Но одной надеждой на бога не проживешь. Кочевники нашли способ защиты от сильных степных ветров.

Чтобы юрта не опрокидывалась, по обеим сторонам ее деревянного остова — шанырака привязывают желбау — крепко сплетенную из конского волоса веревку; перед бурей желбау прикрепляют к колу, а кол вбивают в землю. Этот ветровой столб — жел-казык — священная вещь в юрте, от дедов она переходит к отцам по наследству и бережно хранится. Был такой жел-казык, выструганный из ствола жимолости, и у нас; мои родители говорили, что он перешел к нам еще от прадеда Субетея.

Таким жел-казыком нашей семьи была и моя бабушка. С ее смертью после сильных ударов бури шестнадцатого года мы долго не могли собрать нашей юрты; будто в разные стороны разлетелись клочья рваной кошмы и обломки разрушенного остова.

Но прежде чем перейти к повествованию об этом, я хочу сказать несколько слов о похоронах в наших краях.

Еще от дальних предков шел обычай выкапывать покойнику глубокие колодцы-могилы. Над колодцами возводился купол — кумбез. Наши предки построили такой кумбез на берегу реки Каракенгир. Для него были изготовлены кирпичи, замешанные на топленом козьем жире и укрепленные конским волосом. Такой кумбез, как говорили старшие, не берут ни время, ни ветер, ни вода. Он, должно быть, и сейчас сохранился в своем прежнем виде. Колодец внутри кумбеза устилался узкими досками. На эти доски и клали покойника. После разложения трупа кости падали в яму. Все вместе — и колодец и купол-кумбез — называется сагана.

Только зажиточные казахи могли строить такие склепы. И в широких наших степях не так часто встречаются сагана. Но уж если построили, то в каком бы конце степи ни умер человек — тело его везут хоронить в родовую сагана. Так наш батыр Жаутик, муж бабушки, погиб в схватке с Кенесары жарким летом. Могила его отца Субетея находилась на расстоянии десятидневного перехода на конях. Но тело Жаутика зашили в кошму и повезли к родовому кумбезу.

Бабушка вышла замуж за Жамана, и наш аул зимовал на берегах озера Сарыкопа. Жаман там и умер. Его похоронили на одном из прибрежных холмов, и с той поры это место стало аульным кладбищем. Туда, по обычаю, должны были повезти и тело бабушки. Но так не получилось. В эти страшные дни было не до соблюдения обычаев.

На следующий день после смерти бабушки, едва рассвело, в аул прискакал вестовой моего отца Кайракбай, прозванный Торопыгой за то, что вечно он куда-то спешил и слова не мог спокойно вымолвить. И на этот раз, не успев отдышаться, он промолвил:

— Ойбой, надо складывать юрту.

— Что еще случилось? — встревожился отец.

— Враг идет! Так сказал твой шурин Жаканбек.

Это известие потрясло отца. Ведь еще не была похоронена бабушка, ведь на котане все еще висели тела Нуржана и его товарищей. Их так и оставили на виселице для устрашения, чтобы впредь другим было неповадно бунтовать. Никто не смел приблизиться к котану под угрозой расстрела.

Отец выбежал из юрты — вокруг уже кипела работа. Почти все соседние юрты были разобраны, а некоторые даже успели навьючить их на верблюдов.

— Сваливать юрту! — приказал отец.

— Что будешь с матерью-то делать? — грубо сказала женеше. — Или, может быть, здесь ее бросишь?

Отец по привычке хотел на нее накричать, но слова застряли у него в горле, он насупился и что-то глухо и грозно забормотал, как дикий кабан, пробирающийся в камышах.

— Что так дерзишь? Верно, прав был Буркут — это ты убил ее! Разве не говорила она тебе — пожалей людей, пощади Нуржана! Одного песком засыпать можно, ну, а если людей много — их не засыплешь, а сам задохнешься!

Женеше залилась слезами и запричитала по бабушке.

Отец совсем растерялся, не зная, как поступить и что предпринять.

Неизвестно, сколько времени продолжалось бы это, если б в юрте не появился Жакан, одетый по-военному и вооруженный.

— Перестань реветь! — прикрикнул он на причитающую мать так, точно приказ отдавал. — Разве одна старуха умерла? Мужчины гибнут сотнями в сражениях. Говори спасибо, что твой муж жив. В конце концов не тысячу лет жить старухе.

Жакан шумно и долго отчитывал мать, а когда она заикнулась о том, что бабушку все-таки надо по обычаю похоронить на берегу Сарыкопа, он совсем разъярился.

— Попробуй-ка, похорони! Разве можно сейчас пройти в ту сторону? Да от всех вас вместе с бабушкой только пыль останется. Хороните ее здесь, да побыстрее, и собирайтесь в дорогу. Не соберетесь к часу дойки кобылиц — будет поздно!

Мать залилась горькими слезами. Ее терзала мысль о том, что бабушка Нарбота будет лежать в земле одна, вдали от своих близких, бабушка, всю жизнь державшая в руках честь своей семьи.

Это были самые грустные и самые поспешные похороны. Никакого кумбеза не соорудили на одиноком холмике рядом с аулом. Никто, кроме нашей семьи, не проводил Нарботу в последний путь — все были заняты сборами в новую дорогу, которая должна спасти от бед. Даже мулла не читал молитвы над телом бабушки, он одним из первых сбежал из аула. Полуграмотный старик наспех, запинаясь, читал по Корану. Он не успел закончить своего сбивчивого чтения: пришла весть, что к аулу приближаются отряды повстанцев.

Мы погрузили последнюю утварь на верблюдов и примкнули к уходящему каравану.

Так начался наш долгий скитальческий путь.

Нашу семью, словно утлую лодчонку без руля и паруса, бросало по бурным волнам времени. События гнали нас бескрайними степными просторами, как ветер гонит перекати-поле.

Хотя наш скот и угнали джигиты Амангельды, мы на первых порах не испытывали недостатка в мясе. К нам приблудились чужие овцы и коровы, их много бродило тогда в степи. Но, как говорил Абай, -

И еще один акын говорил:

Прошло немного времени, и скот, собранный без труда, как ветром сдуло!

Теперь наша семья перебивалась охотой. Отец в молодости был хорошим охотником и сравнительно недавно бросил это занятие. И вот пришла пора вернуться к охоте не ради забавы, а чтобы прокормиться.

Правда, теперь отцу охотиться было труднее, чем прежде. В стычке с воинами Амангельды ему повредили левую руку; на ней сабельным ударом были перерезаны сухожилия. Но отец приспособился: он укреплял ложе ружья на предплечье искалеченной руки и, прицелившись, спускал курок пальцем правой. Отец и прежде был метким стрелком. А теперь в придачу к двухствольному ружью, подаренному кем-то из его военных друзей, отец достал двух борзых. И конь у него был быстрый — Курай-Курен, мало чем уступавший знаменитому Жылансырту, погибшему в сражении.

Судьба продолжала о нас заботиться. В пище у нас недостатка не было.

Избегая встречи с нашими врагами, мы побывали и в Тосыне, и в Иргизе, и в Каракумах. Словно земля горела у нас под ногами, мы долго не останавливались нигде.

Весть о свержении царя застала нас в Каракумах. Мне было тогда без малого восемь лет. Помню, бабушка говорила про одного хитрого человека: «Его так долго гоняли, что он стал юрким, как лисий хвост». Вот так и я. Где мне только не пришлось быть, каким только опасностям я не подвергался, какими прозвищами меня не награждали. Но я все терпел, всюду проникал, обо всем узнавал. Я увидел, как по-разному у нас в ауле отозвались на весть о падении самодержавия. Одни подпрыгнули от радости: «Настала свобода. Дай бог, чтобы белому верблюду распороли брюхо!» Другие хотели вернуться в родные кочевья. Но, находясь в изгнании, притаились, спрятались, как складной нож, и не выдавали никому настоящих чувств.

А мой отец, прежде совсем не отличавшийся степенностью и выдержкой, отвечал всем одной фразой:

— Посмотрим, что скажет элип.

Он намекал на судьбу, на гаданье по овечьим шарикам, исход которого решает сорок первый катышек — элип.

Короче, отец выжидал.

Весну сменило лето. Стали поговаривать о белых — защитниках богатых, и о красных — защитниках бедных. Как же нам быть теперь, с кем идти? Но ответ отца был неизменным:

— Посмотрим, что скажет элип.

И на следующую зиму мы остались в Каракумах.

Теперь говорили, что и казахи разделились на белых и красных, и что белых возглавляет Жакынбек Даутов, а красных — Амангельды Иманов. И белые как будто побеждают красных. А отец все свое:

— Посмотрим, что скажет элип.

Наконец, дошла до нас и такая весть: красные разбили белых и гонят их по всей степи.

Вот тут-то отец всполошился не на шутку и в первый раз не сослался на элип.

Однажды, когда каракумская жестокая зима пошла на убыль, в нашем доме появился незнакомый мне человек.

Они вдвоем с отцом долго о чем-то переговаривались вполголоса, но им очень мешал любопытный Кайракбай, приставший к отцу, как селезенка к печени, ему ужасно хотелось узнать, кто такой этот неизвестный и о чем они так долго и таинственно шепчутся в уголке. Наконец отец не выдержал и выпроводил любопытного Кайракбая и его жену Катиру, помогавшую моей матери по хозяйству.

Когда в доме осталась только наша семья и были соблюдены все меры предосторожности, отец сказал, указывая на незнакомца:

— Этот джигит приехал к нам от Жакынбека. Только держите язык за зубами! Помните, вышло одно слово через тридцать зубов и все тридцать родов его узнали. Жанаш жив и здоров, от белых он отстал, а нам велел ехать в Туркестан. Жанаш утверждает, что в Туркестане нам нечего опасаться — Амангельды туда не пойдет. Сейчас он в Тургае, набирается сил, и власть в его руках.

— Что такое Туркестан? — испугалась мать и залилась слезами. — Опять будем скитаться!

— Зачем плачешь? И в Туркестане есть хорошие места. Жить будем на берегу Сыра, в Кармакчи живут родственники ишана Марала — примут нас хорошо. Другого выхода у нас нет.

Как я узнал потом, ишан Марал был шурином нашего дедушки Малдыбая. Отец бывал в этих местах еще ребенком. На берегу Сыра есть кумбез — надгробный памятник ишана Марала, и к этому памятнику со всех концов степи стекаются несчастные и больные люди. И Марал, и сын его Калкан, и внук Тобагабыл считаются святыми. Рядом с кумбезом выстроили мечеть и медресе.

На следующее утро отец собрал всех друзей и близких, зарезал барана и объявил, что едет в Кармакчи.

Его стали расспрашивать о причине такого внезапного отъезда. Отец очень ловко нашел благовидный предлог:

— Буркут подрастает, надо его вывести в люди — а там есть медресе.

— А почему бы ему не учиться в Тургае?

— Там хуже, там еще кочуют. А главное, власть в Тургае держит Амангельды. Разве он, испытавший крепость наших зубов, оставит нас в покое? На берегах Сыра будет лучше. Пока туркестанцы узнают, кто я, — сын закончит школу.

И после некоторых раздумий отец сказал так:

— Я вам напомню одну народную сказку:

Пусть каждый из нас сам ищет себе приют. И не будем сердиться за это друг на друга. Но кто хочет идти за мной, завтра утром вьючьте свои пожитки!

Наша семья проснулась на рассвете и сразу начала разбирать юрту. Я услышал спросонья, как всхлипывала мать:

— Мало мы из-за тебя скитались. И опять ты заставляешь нас отправляться неизвестно куда…