Только темная ночь, жестокий буран и трескучий мороз знали, как я принес Батес домой. Ветер и снег словно заложили уши всей природе, всем вокруг. Никто не услышал, как мы проникли в дом. Корсак и Бодене спали крепким сном. Я не очень-то думал о спокойствии спящих, не старался ходить на цыпочках. Но все-таки вздрогнул, когда закашлялся, а Батес спряталась за полог. Я думал, что Корсак и Бодене проснулись, но они продолжали безмятежно спать. Ни звука не доносилось из их комнаты…

Да, трудным был наш обратный путь от сырдарь-инской проруби в город.

Там, на реке, Батес, уже одетая в сухую одежду, спросила меня дрожащим голосом:

— А ты сам не замерзнешь?

— Я же мужчина, я не боюсь за себя… Пойдем.

— А куда, Буркут?

— В твой дом.

— Зачем же? — спросила она.

— Не спрашивай меня об этом, — сказал я.

И снова Батес безропотно шла впереди меня, как ягненок перед волком. Она знала, куда идет, а торопилась, должно быть, жалеючи меня: ведь на мне оставались только рубашка, брюки и сапоги.

Но я всегда гордился своей способностью хорошо переносить и жару и холод. Терпенье и выносливость впитались в меня. В жестокий зной другим казалась обузой и тонкая рубашка, а я мог ходить как ни в чем не бывало в плотном пиджаке и даже, ради упрямства, в пальто. Зимою же, не только в Кзыл-Орде, но и в метельные оренбургские морозы, пока другие кутались в тяжелые шубы, я, случалось, не раз ходил на учебу в одном костюме, с непокрытой головой. Я и теперь не боялся холода. Однако на пути к берегу Сырдарьи я был так разгневан и зол на Батес, что даже не обратил внимания — холодно было или тепло. Теперь, когда мы возвращались домой, я почувствовал, что мороз был довольно сильным. Но от быстрого шага и от сознания своей стойкости я испытывал то ощущение, которое хорошо знакомо любителям купаться в ледяной реке, когда холод не заставляет дрожать, а обжигает, как жаркие солнечные лучи. И еще я вспоминал героев своих любимых книг и сравнивал свой поступок на берегу с их поступками, и думая о своей измученной душе и о чистой душе несчастной Батес. Она, продолжая быстро идти вперед, ни одного слова не вымолвила по дороге.

Она подошла к дому, откуда так недавно я повел ее к проруби, и молча остановилась. Всем своим видом она словно спрашивала меня: «Что же мне теперь делать?» Так же молча я вынул раму окна и подал ей знак заходить.

— А твоя одежда? — спросила она, помедлив.

— Зайду, потом возьму!..

— Ойбай, не надо, — голос ее был тихим, испуганным, она подняла обе руки и покачала головой.

— Не надо здесь разговаривать, заходи! — каждое мое слово ложилось тяжелым камнем на Батес.

Бедняжка, она влезла в проем окна, зияющего, как могила. Я посветил ей электрическим фонариком, а потом забрался в комнату сам и поставил на место оконную раму. Едва я снова зажег фонарь, как Батес махнула рукой — мол, не стоит, погоди. В темноте я слышал шорох — за пологом раздевалась Батес.

— Я готова!.. Возьми свою одежду, — вполголоса проговорила она.

Она мне подавала мои вещи.

— Ну, Батес, мне надо идти! — прошептал я. — И по нашему уговору ларец, в котором, быть может, скрыта разгадка веех наших бедствий, я возьму с собой.

— А ты вернешь его мне?

— Обязательно верну!

— Завтра?.. В саду бая Мамода?..

— Хорошо, встретимся там.

— Ты внутреннюю раму поставь на место, а о наружной я сам позабочусь… Вот и гвозди тебе оставляю, забьешь потом и тогда никто не догадается, что это окно открывалось…

— Ладно!..

Как сказали, так и сделали. Я пошел с железным ларцом под мышкой.

Долго я не мог заснуть в эту ночь. Я думал только о железном ларце. А, что, если зажечь лампу или воспользоваться фонариком, вскрыть ларец и сразу разгадать тайну. Не хотелось только беспокоить спящих детей, да и взрослых мог разбудить свет фонаря…

Разбудило меня резкое пронзительнее кукареканье. Уже начинался рассвет, и в комнате был серый утренний сумрак. Я неплохо разбирался в замках и, ничего не сломав, довольно быстро открыл крышку ящичка. В нем находились две толстые тетради с надписями «дневник», пачка связанных писем, фотоальбом и множество фотокарточек.

Зрение у меня острое, даже в сумерках я могу разбирать написанные и напечатанные мелкие буквы… Поэтому прежде всего я стал знакомиться с дневником. И сразу угадал по мелкому и красивому почерку руку Мусапыра. Первая общая тетрадь была заполнена описанием событий тысяча девятьсот двадцать пятого года, вторая велась в тысяча девятьсот двадцать шестом году…

С волнением я стал читать первый дневник. Вдруг на одной из страниц мне показалось, что из тетради выползают каракурты и скорпионы. Выползают и жалят меня. Я отбросил тетрадь. Долго ничего не мог понять. И снова стал вчитываться в ядовитые, так больно ранящие мое сердце страницы.

«1925. 15 июля. Я пришел в дом дяди Жакыпбека, который вчера прислал мне привет и приглашение. Дядя подробно объяснил мне свое отношение к Буркуту и Батес. «Во что бы то ни стало ты должен посеять между ними вражду и разлучить их, — говорил он. — Она поедет с Каракыз в сторону Троицка. Пока вы не выедете из аула, они, надо полагать, домой не возвратятся. Если Буркута охватит болезнь упрямства, находящаяся у него в крови, он, должно быть, помчится вслед за Батес, уехавшей погостить к родственникам. Чтобы он отказался от этой мысли, попробуй разжечь между ними вражду…»

Все низкие способы были пущены в ход, чтобы разлучить меня с Батес. Об этом подробно рассказано в двух тетрадях дневника. Кто только из жителей аулов не был против нас, кто только не принимал участия в этих злодейских делах: и отец Батес — Мамбет, и байбише Каракыз, и Коныр-хожа со своей женой Салихой, и Жуман с Бике, и мой отец Абуталип, и много других прислужников — аульных аткаминеров. Наши враги жили и в городе. К ним принадлежали и жена Жакыпбека — Таслима, и Балкаш Жидебаев, и Корсак со своей Бодене, и Кузен с Есектас. Даже нарком юстиции Казахстана Кадырбай Азимбаев и Жунысбек Мауытбаев имели какое-то отношение к козням, затеянным против нас.

Почти два года подряд, судя по записям Мусапыра, продолжалась эта травля. Последняя запись была сделана вчера, в день отъезда Мусапыра на Урал. Вот она, эта запись: «Услышал страшную новость. Это случилось вечером, когда я пришел в дом дяди. На нем не было лица!.. «Что с вами?»- спросил я. «Плохие дела, — отвечал он. — Дело в том, что вчера поездом в город приехал Буркут. Он остановился на окраине. Хотя, как меня известили, он ничего никому не говорил, но вид у него такой, будто душа у него горит. Значит, ему уже известно, что ты женился на Батес!»- «Что же мы теперь будем делать?»- спросил я, напуган-ный этой неожиданной новостью. «Не беспокойся! — отвечал дядя. — Я сам хотел тебя отыскать, хорошо, что ты пришел сам. Тебе надо уехать первым же отходящим поездом. Лучше всего это сделать нынеш-ней ночью. Бери билет куда-нибудь подальше. Например, в Уральск. Если ты сразу не уедешь, он может убить тебя. А все остальное устроится. Я помогу». Я послушался дядиного совета. Билет уже в руках у меня. В двенадцать сорок я выезжаю. Буду в Орде, новом городе, Мангыстау. Разве меня отыщет там Буркут? А когда я вернусь, он примирится с тем, что Батес замужем».

В дневнике Мусапыра описана и история фотоальбома.

«1926. 1 мая. Я пришел к Буркуту в общежитие. Он собирался на демонстрацию. Я пошел с ним. После демонстрации Буркут сказал мне, что его приглашает в гости один товарищ. «Чудесно, — сказал я, — у меня есть фотоаппарат, я сделаю снимки». Буркут согласился со мной, и мы вместе отправились к Асану».

«1926. 25 мая. Все не было времени, только сегодня привел в порядок фото, снятые в Ташкенте. Погода была хорошей, снимки удались. И самое главное, получилось то, что я задумал. Впечатление такое, что этот праздник устроен не в честь сына Асана, а в честь свадьбы Вали с Буркутом. Она ведь любит его, как родного младшего брата, да и он к ней относится нежно, как к старшей сестре. Я их и снимал. Вначале я удачно воспользовался тем обстоятельством, что ребенка из больницы выносил Буркут. Еще раньше я фотографировал Валю и Буркута и дома, и в саду, и на берегу озера…»

«1926. 26 мая. Я собрал все карточки, относящиеся к Буркуту и Вале, и увидел, что они являются ручательством любовной связи между ними! Вот смех!»

«1926. 27 мая. Показал только что сделанный альбом дяде и его жене. «Получилось отлично! — сказал дядя. — Если этот альбом попадет в руки девушки, она выйдет из себя. Она ведь из аула и очень гордая!.. Теперь альбом нужно послать в аул. Это надо сделать перед тем, как Буркут выедет на каникулы на родину! Почтой не годится. Вдруг пропадет где-нибудь в пути. Лучше поезжай сам, я на это время устрою тебе командировку редакции. Но альбома сам не передавай. Найди надежного человека». Я сказал дяде, что почтальон — мой друг. И дядя согласился, что так будет хорошо».

«1926. 17 июля. Почтальон оказался неисправимым лентяем. Он все еще не передал Батес альбома, который я ему оставил. В ауле говорят, что Буркут решил увезти Батес в город на учебу. И девушка уже дала согласие. Но ее родители и родители Буркута очень недовольны. Впрочем, они побаиваются волостной канцелярии и особенно председателя Еркина Ержанова. Завтра альбом будет вручен Батес».

«1926. 21 июля. До чего удачно все получилось. Дядя рассуждал правильно! Когда альбом попал в руки Батес, она просто вышла из себя. Разгневанная, она прогнала Буркута, хотевшего взять ее из дома с помощью милиции. Я смеялся от всей души».

«1926. 19 августа. Поезд Кустанай-Москва. Из-за этого альбома пришлось ввести Батес в убыток. Альбом находился в ее чемодане. Я думал, что в Кзыл-Орде он легко может попасть на глаза Буркуту. И тогда я буду опозорен насмерть. Я колебался: может быть, выкрасть этот альбом из чемодана? Но Батес станет подозревать меня. Нужно найти другой выход. И тут я приметил очень подозрительного, похожего на вора человека, ехавшего с нами в одном вагоне. Я предложил ему помочь украсть чемодан с тем, чтобы альбом достался мне. Он согласился. Ночью он выпрыгнул из поезда с чемоданом, а альбом я спрятал у себя».

После того как я прочитал дневник Мусапыра и еще раз перелистал альбом, стало ясно, что он не врал в своих записях. А фото действительно выглядели так, что мы с Валей — муж и жена, и у нас есть ребенок. Немудрено, что Батес поверила альбому, разгневалась, вышла из себя.

Теперь я понял, почему Батес запуталась в железных сетях старины и не смогла выбраться из них. Бедная моя, как правильно я сделал, что не лишил тебя жизни, что вытащил тебя из проруби…