Обычно преступление влечет за собой наказание того, кто его совершил. Этот непреложный закон существует, очевидно, с тех пор, как на земле появился человек.

Но главный преступник, бросивший в грязь нашу светлую любовь — это родовая байская старина! И справедливость требует сжечь эту старину, уничтожить! Однако для этого нет сил у меня. Да что там я? Даже Советская власть, самая молодая и самая сильная в истории человечества, пока не в состоянии победить цепкое прошлое до конца. Родовые обычаи в течение веков впитывались в сознание народа. Это ведь не заноза, которую можно одним рывком вытащить из тела. Много, много лет надо воспитывать людей, чтобы они избавились от власти позорных обычаев.

Хорошо зная главного преступника, я ясно себе представлял и конкретных виновников — аульных аксакалов, непримиримых седобородых старейшин. Это в их руках действовала палица, наносившая удары по мне и Батес. Палица приняла облик моего отца. И теперь я был готов разломать эту палицу на щепы и бросить их в костер. Но так сейчас сделать невозможно. В начале зимы в Ташкент приезжал Кайракбай. Он-то мне и рассказал, что мой отец и Мамбет бежали из нашей степи и находятся сейчас не то в Иране, не то в Афганистане.

Я с такою же силой был зол и на своего дядю. Кажется, я готов был загрызть его, разорвать на кусочки. Он был бы в моих руках, но и он, как я узнал, уехал. Уехал под предлогом сбора архивных исторических материалов и должен побывать в самых разных концах страны — в Москве, Ленинграде, Томске, Эмбе, Семипалатинске… Тут не только я, даже сыщик не найдет.

Мусапыра, как уже известно, тоже не было в городе. Никто не знает толком, где он разъезжает, когда приедет. Я мог бы вывести на чистую воду Корсака и Кузена. Но это слишком мелкие пташки!

Я решил посоветоваться с Нурбеком Касымовым, что же мне теперь делать. Пришел, возвратил ему револьвер, подробно рассказал обо всем случившемся со мною в течение этих суток. Он разволновался и зло ругал моих врагов. Потом спросил:

— Так что же ты надумал?

Ничего не тая, я поведал ему все известное мне.

— Надо убить! — угрюмо произнес Нурбек. — И не всех, а только Мусапыра. Твои враги — стрелы одного лука. Их направляла в тебя одна рука. И когда ты уничтожишь одного, считай, что отомстил всем. Только вот что, дорогой, — неожиданно предложил Нурбек, — поручи это дело мне. Я подожду приезда Мусапыра, подкараулю его где-нибудь в безлюдном месте и прикончу.

— А почему не мне самому это сделать?

— Так ты же в другом городе живешь. Пока тебе сообщат, да пока ты приедешь — и след его простынет. И еще я хочу тебе сказать, Буркут, что ты просто не сможешь его убить. Не думай, что так легко убивать человека… Иной и скотину не может зарезать…

Мы с Нурбеком еще долго препирались и наконец сошлись на том, что он будет поджидать Мусапыра и сразу же сообщит мне в Ташкент о его приезде. Я тогда примчусь в Кзыл-Орду и сам уничтожу своего врага. С этим я и уехал.

Любое ожидание выматывает силы. И я, готовясь к мести, считал день за днем и торопил время. Прошел месяц — Нурбек не дает о себе знать, второй месяц, третий — но от него ни слуху, ни духу. Что же случилось? Или Нурбек обманул меня, или Мусапыр до сих пор не вернулся. А может быть, с ним, с этим злодеем, что-нибудь произошло? Но как же мне об этом узнать! Легкомысленно было бы телеграфировать или звонить по телефону. И уж совсем напрасной представлялась мне поездка в Кзыл-Орду без твердой уверенности, что Мусапыр сейчас там.

В таком ожидании захватила меня и ранняя ташкентская весна. Появилась первая трава, первые листья. Дыханье весны согрело Сырдарыо. Воды ее верховьев у слияния Нарына и Карадарьи вышли из берегов. Вот-вот должен был начаться ледоход в среднем и нижнем течении реки. А от Нурбека по-прежнему не было никакой весточки.

Теперь несмотря ни на что я собрался поехать в Кзыл-Орду и зашел к директору нашего института Смагулу Садвакасову взять разрешение на поездку. Я ему сказал, что мне необходимо проведать тяжелобольного родственника. Но Садвакасов, словно мой давний друг, отлично знающий меня, по-своему истолковал мою просьбу и, заговорив о моих отношениях с Батес, спросил напрямик:

— Не потому ли ты и хочешь ехать в Кзыл-Орду?

— Нет, нет! — отказался я.

— Послушай меня внимательно. Заканчивается вторая половина учебного года. Дать сейчас тебе отпуск на несколько дней — значит, оказать тебе плохую услугу: вдруг ты не сможешь перейти на следующий курс? Ты, Буркут, джигит горячий, ты это уже доказал. А по глазам твоим вижу, что ты получил неизлечимую рану в сердце от любимой девушки. Твои глаза пылают. Они говорят, что ты всей душой стремишься отомстить своему врагу. Этого тебе не скрыть. В таком состоянии я тем более не могу тебя отпустить. Ты же можешь совершить преступление. И мне придется отвечать за тебя не только морально, но и по закону, уголовную буду нести ответственность. Ну, а если все эти длинные слова сказать коротко, так вот: разрешения тебе я не могу дать!

Говорить с директором дальше я посчитал бесполезным. Но ехать в Кзыл-Орду все равно было необходимо. Тут подвернулся и удобный случай. 22 марта по казахскому обычаю отмечалось начало нового года — Наурыз, как говорили верующие мусульмане, — «Великий день господний». Старые люди в аулах празднуют наурыз три дня. В последние годы наурыз стали отмечать и в городах. До меня дошел слух, что наш институт примет участие в праздновании. Сам Садвакасов, занимавшийся историей и этнографией, приготовился в канун наурыза прочитать о нем лекцию в институте. А потом, как говорили, наступит трехдневный праздничный отдых…

Все сложилось для меня как нельзя лучше. Вечером, после доклада Садвакасова, я присоединился к студентам, чьи родственники жили недалеко от Ташкента, и выехал в Кзыл-Орду.

Поезд пришел на рассвете, и я сразу же отправился на квартиру к Нурбеку. Чтобы не беспокоить в этот ранний час домашних, мы вышли на улицу.

— Ну, что же ты мне ничего не сообщил, Нурбек?

— Жалко мне стало Батес! — вот и все, что он мог мне сказать в свое оправдание.

— Нет, ты мне объясни подробнее!

— Она и без того несчастный человек, но будет еще несчастнее, если лишится и этого блудливого мужа. Что там ни говори, с Мусапыром ей все-таки легче.

— Ах, Нурбек, Нурбек! Ты, оказывается, сам помешал мне своими колебаниями. Зря ты стал сомневаться. Но ответь мне, где же сейчас Мусапыр?

— Говорят, он вчера уехал поездом в Казалинск.

— А вернется когда?

— Слышал я, через несколько дней уже будет дома.

— Значит, он после той нашей встречи много раз бывал здесь и подолгу жил в городе. Не так ли?

— Ты прав… Он в этот раз около месяца никуда не выезжал из Кзыл-Орды. И до этого неделями жил безвыездно.

— И ты мне не написал!..

— Я же тебе все объяснил, Буркут!

— Ах, Нурбек! У меня даже нет слов тебе для ответа!

Я не сказал Нурбеку, что решил остаться в городе и ждать приезда Мусапыра. Теперь, после его колебаний, мне больше нельзя было делиться с ним своими тайнами.

— Так что ты теперь думаешь делать? — спросил он.

Я вздохнул.

— Придется ехать обратно в Ташкент!

Нурбек принял мои слова за правду и обрадовался.

— Деды говорили так: «Пусть черная змея поит ядом черную землю!» Я, милый мой Буркут, поневоле убивал врагов в прошлую кровавую войну. А сейчас, в мирные дни, не хочу, чтобы проливалась кровь. Да, твои мстительные речи увлекли и меня. Я сам посоветовал убить Мусапыра, но потом кусал себе пальцы. Мне очень хотелось встретиться с тобой и все тебе объяснить, чтобы очиститься самому. Но вот ты приехал сам. Откажись от своих намерений, не проливай кровь. Пожалей бедную Батес.

— Ладно! — сказал я, притворно согласившись.

— Тогда пожмем друг другу руки?

— А зачем? Мы же обошлись без рукопожатия, когда договаривались убить. Обойдемся и теперь.

— Пусть будет по-твоему. Поверю тебе на слово.

Так мы попрощались и разошлись. Я подумал, что теперь мне еще труднее будет осуществить свою цель. Мне нельзя попадаться на глаза Нурбеку. Ведь он тогда начнет следить за мною и помешает мне отомстить! Значит, нужно выехать за город. Я вспомнил, что на том берегу Сырдарьи живет дальний мой родич, бойкий торговый человек. Он знает все городские сплетни. Мышь пробежит в городе — и то он услышит. Конечно, ему известно все, что произошло между мной и Мусапыром.

Я достиг окраины города, перебираясь с бугра на бугор, спустился к реке, еще скованной льдом, и перешел на тот берег, к землянке своего родича.

Теперь, когда от меня отшатнулся Нурбек, я стал совсем одиноким. И поэтому при встрече с родичем мне сразу захотелось поделиться с ним своими мыслями, своими намерениями. Я так и сделал. И он во всем согласился со мной.

— Мне было стыдно за тебя, я сам был готов умереть. Снести такой позор нельзя, — заговорил он. — Ты должен убить своего врага! Сил у тебя хватит. Прячься пока у меня. Пусть даже соседи не знают. Скрывайся день, неделю, месяц, если надо. Будь здесь до тех пор, пока он не приедет. Как только он появится в Кзыл-Орде, я тебе немедленно сообщу. Ты застанешь его врасплох, сделаешь, что тебе надо, и скроешься. Оружие я тебе добуду.

И действительно, в этот же день мой родич вооружил меня. Это был старый громоздкий револьвер «Смит-Вессон», чем-то отдаленно напоминавший кетмень. Ствол пистолета был заржавлен, позеленели и гильзы. Я подумал, что вряд ли этот револьвер будет стрелять. Но с ним все-таки лучше, чем с пустыми руками…

Родич мой чуть свет уходил в город и возвращался в сумерки. Должно быть, и своих дел у него было много и мое поручение хотел выполнить. И однажды, когда наступившая и в Кзыл-Орде весна неожиданно сменилась непогодой и пошел снег, смешанный с дождем, он, взволнованный, распахнул двери землянки и сказал мне:

— Враг твой приехал и находится дома. Но в его доме ты ничего не сможешь сделать: какие-то гости собрались на квартире Корсака. Не знаю, что это за люди, однако идти туда тебе опасно.

Я еще узнал от своего родича, что новый дом Корсака, который он не успел покрыть крышей, пострадал от весенних дождей и сейчас, полуразрушенный, пустует. Корсак вынужден был перебраться на прежнюю квартиру и в этом же дворе устроил Мусапыра и Батес. Для ремонта своего нового дома он заготовил камыш, доски и другие строительные материалы. Мимо этого склада Корсака, как сказал мне мой родич, ежедневно проходит Батес на занятия. И если Мусапыр дома, он обычно провожает ее, а порою приходит к концу занятий, чтобы возвращаться под руку со своей женой. Тоже нашелся рыцарь, подумал я.

Родич мой оказался на удивление наблюдательным человеком, к тому же вставшим горой на защиту моей чести. Узнав о возвращении Мусапыра, он стремился мне помочь с настойчивостью одержимого.

— Еще раз говорю, — упрашивал он меня, — доверь ты мне это дело. Я лучше тебя расправлюсь с ним. И можешь наплевать мне в лицо, если я не сдержу своего слова.

Но я на это не согласился.

— Ну, смотри! Пусть твой враг захлебнется кровью. Иначе ты будешь бабой, а не джигитом.

Я подумал, что мой родич далек от того, чтобы нарочно подогревать мои чувства, но тем не менее его слова волновали меня все больше и больше.

Мы решили вместе перед рассветом выйти в город. Я должен был спрятаться в камыш, сложенный конусом перед домом Корсака, а мой родич издали наблюдал бы за мной и в случае опасности пришел бы мне на помощь.

В эту ночь мы не могли сомкнуть глаз. Холодно и тревожно было в землянке на берегу Сырдарьи. Сильней и сильней гудел юго-восточный ветер.

— Да, быть сегодня бурану! — еще вечером обеспокоенно сказал родич. В полночь он снова вышел из землянки. — И ветер, и дождь, и снег бьют прямо в лицо. Боюсь, начнется ледоход, вода выйдет из берегов и мы будем отрезаны от города.

— Может быть, нам пойти сейчас? — в отчаянии сказал я.

— Да я не возражаю, только бы найти дорогу. Ведь вокруг темно, как в могиле. Земля раскисла. Ноги вязнут, словно в болоте. Давай-ка, я еще раз пойду на разведку. Слава богу, дождь кончился. Но ветер дует еще сильнее. Это хорошо: он подсушит грязь. Однако на Сырдарье может наделать много бед. Тронется лед, подымется вода, зальет все ямы с оврагами. Тогда нельзя будет и мечтать о том, чтобы перебраться на ту сторону.

— Значит, задерживаться нельзя. Решились, так идем.

— Пусть будет по-твоему, — согласился он, — но для смелости не раздавить ли нам поллитровку?

— Нет уж, выпейте лучше сами!

— Что ты отказываешься, чудак?

— Хватит с меня и той силы, которая есть сейчас во мне.

Родич мой насмешливо взглянул на меня, достал из-под кровати бутылку, выпил полный стакан и с хрустом откусил половину луковицы.

— Ну, а теперь можно идти, — и, уже выходя из землянки, добавил:- Смотри, не забудь пистолет!

— Он у меня за пазухой, — и я потрогал рукой оружие, надежно спрятанное под теплой удобной одеждой. А ветер и в самом деле ревел с яростной силой. Он бы меня мог свалить с ног, если бы я не ступал уверенно и крепко, чувствуя себя здоровым и молодым. В кромешной тьме трудно было различить, что находится прямо перед твоими глазами. Ноги хлюпали в жидком месиве грязи. Она была такой вязкой, что напоминала болотную тину, которую можно встретить в камышах. Такая тина может засосать с головой!

Несмотря на твердость своих шагов, я все-таки поскользнулся и упал.

— Ну как? Еще не отказался от своей мысли идти? — спросил меня подбодрившийся родич.

— Идем, идем!

— Только я лучше знаю дорогу и пойду впереди.

И я пошел за ним, храбро ступая в глубокую и вязкую грязь. Наш путь лежал к Сырдарье. Шум ветра заглушал все остальные звуки. И если бы кто-нибудь закричал, мы бы все равно не услышали. Да откуда и взяться было в такое время людским голосам… Ветер, ветер! Холодный и резкий, он словно стремился загнать обратно каждый твой выдох и душил тебя. Я, кажется, переоценил свои силы. Мне все труднее и труднее было идти против ветра по вязкой грязи. Мне иногда едва удавалось вытаскивать ноги из этой тины. И уже начинали болеть икры. А мой родич продолжал уверенно и быстро идти. Он был сильнее и опытнее меня.

Неожиданно раздался такой страшный грохот, что мне показалось, будто небо опрокинулось на землю.

Я вздрогнул и остановился, остановился и мой спутник. Грохот повторился снова.

— Быстрее, быстрее! — сказал родич.

Запыхавшись, я догнал его, спросил, что это все значит.

— Это пушки, Буркут.

— Пушки? Откуда же сдесь могут быть пушки?

Он мне объяснил, выкрикивая слова сквось неослабевающий ветер, что льдины с верховьев Сырдарьи собрались в излучине реки, уровень воды от этого поднялся и городу стало грозить наводнение. Поговаривали, что одной войсковой части поручили артиллерийскими снарядами разрушить скопление льда и открыть дорогу воде.

— Наверное, это они и стреляют. Как бы не тронулся лед. Тогда мы не попадем в город. Быстрее шагай, Буркут!

Я только однажды в жизни слышал, как стреляют пушки. Я находился тогда очень близко от них. Это было в Оренбурге, в день похорон Ленина. И хотя я знал, что никакой снаряд мне не угрожает, после мощного орудийного залпа я задрожал всем телом и не находил себе места. Но сейчас стрельба была куда страшнее! Снаряды, видимо, попадали в цель и, разрываясь, взламывали лед. Звуки оглушительной пальбы заволокли мне уши, и я не был в состоянии хоть что-нибудь вымолвить в ответ моему родичу. Но его слова о том, что мы можем не попасть в город, запали в мое сознание, и я торопился изо всех сил и уже не отставал от моего спутника.

— Да, с ледоходом рухнут наши планы, — продолжал он, — тогда на ту сторону мы сможем переправиться только на лодке, когда Дарья очистится ото льда.

— Может быть, еще быстрее пойдем?

Наконец, мы приблизились к берегу. И вдруг там, где по нашим предположениям должна была чернеть в эту непогожую ночь ледяная гладь реки, появилось что-то серое, похожее на кочующие облака.

— Ойбой, лед идет! — с безнадежностью воскликнул мой родич, подойдя к самому берегу.

Я стал рядом и увидел, как серые льдины покачиваются, ударяясь краями друг о друга, и медленно уплывают вниз по течению.

— Остались мы! — огорчился мой родич.

Я сделал шаг вперед и не заметил, как очутился на льдине, проплывающей вдоль берега.

— Ой, погибнешь, погибнешь! — закричал родич. — Прыгай сюда, иначе пропадешь… Прыгай!..

Он с каждой секундой отдалялся от меня. Но разве я мог последовать его совету, если нас уже разделяла широкая полоса ледяной воды, чернеющая ночью, как деготь. Фигурка моего родича становилась все меньше и меньше, все дальше и дальше уходил от меня берег. Скоро я совсем потерял родича из виду.

Так я плыл на льдине по Сырдарье. Чувствуя опасность этого путешествия, я все же ощущал какую-то прелесть в его необычности. Я не знал, что будет со мною, но я отдавал себе отчет в том, что каждую минуту могу погибнуть. И все-таки мне было интересно плыть. А тут сама природа пожалела меня и дала мне возможность оглядеться вокруг. Начинался рассвет. Река с плывущими на ней льдинами обозначалась все яснее и яснее. Кое-где льдины шли густо, кое-где в отдалении друг от друга. Сквозь серый сумрак я приметил, что на некоторых льдинах плывут какие-то существа: то ли дикая коза, то ли овца, отбившаяся от отары, то ли, может быть, такой, как я, путешественник. И когда я почти поравнялся с одной из таких льдин, то отчетливо разглядел овцу с ягненком. Напуганная, голодная, она жалобно заблеяла: может быть, просила у меня пищи, может быть, искала спасения. А бедный замерзший ягненок жался к соскам матери, к ее теплу.

Занятно наблюдать ледоход. Словно нарочно пугая живых тварей, заброшенных судьбой на плавучий лед, словно пытаясь причинить им зло, льдины стремятся выплыть на стрежень реки, избегая приближаться к берегу. Они наскакивают друг на друга и снова расходятся, оставляя на воде обломки и ледяное крошево. Порою во время столкновения льдина ныряет под льдину. И я понимал, что мне надо вести себя осмотрительно и ловко. Каждую минуту и с моей льдиной может что-нибудь случиться. Меня могут подкосить ломающиеся льдины, и я могу оказаться под водой. Мне приходилось балансировать, прыгать с льдины на льдину, бороться за жизнь.

В какое-то мгновение моя сравнительно тонкая льдина натолкнулась на нагромождения вздыбившегося льда.

И, отплыв в сторону, она сразу приблизилась к берегу и оказалась в спокойном заливчике. Я уже хотел попытаться сойти на землю, как до моих ушей опять донеслось жалобное блеяние овцы. Эта овца с ягненком была значительно дальше меня от берега. Она съежилась, застыла от страха и не предпринимала никаких попыток спастись.

Сын казаха, сам еще недавно пасший скот, я пожалел и овечку и ягненка. Мне захотелось вытащить животных на берег. И я, перепрыгивая с одной льдины на другую, устремился к ним. Я уже был совсем близко, но вдруг овца испугалась и побежала от меня. За ней потрусил и ягненок. Они вот-вот могли очутиться в воде. Я зло выругался и, охваченный своим обычным болезненным упрямством, погнался за ними по скользкому блестящему льду. Я уже не мог остановиться. Поскользнувшись у кромки льдины, я растянулся плашмя, но успел схватить овцу за заднюю ногу. Я приподнялся и в это же самое время очутился на грани двух льдин. Быть бы мне под водой, однако моей неожиданной спасительницей оказалась овца. Я ведь крепко ухватился за нее и сумел удержаться на поверхности. К нам, не желая отставать от матери, подбежал и ягненок. Я его взял под мышку и, волоча за шею сопротивляющуюся овцу, попробовал добраться до берега. Но тут сгрудившись, льдины снова пришли в движение. «Наверное, бог меня проклинает», — вздрогнул я. Однако своего намерения не оставил и продолжал этот трудный путь вместе с животными. Еще рывок, еще усилие, и между мной и берегом оставалась довольно широкая полоса воды.

— Прыгай! — услышал я громкий голос и, устремившись взглядом в его сторону, увидел старого казаха. Он с удивлением и страхом смотрел на меня из прибрежных зарослей тугая.

— Прыгай! — снова взволнованно крикнул старик. — Здесь мелко, ты не утонешь. А если сейчас не спрыгнешь, уплывешь бог знает куда.

Не расставаясь с овцой и ягненком, я спрыгнул и по грудь погрузился в воду.

— Отпусти их, они и сами выплывут! — беспокоился за меня старик. — Выходи сюда скорее.

Я последовал его совету и отпустил овцу с ягненком; они поплыли, и я почти одновременно с ними выбрался наконец на берег.

Мои овечки безмятежно сушились на уже ослабевшем ветру и пощипывали мокрую маленькую траву.

— Сохрани тебя аллах! — радостно и сокрушенно покачал головой старик. — Лишь бы не простыл, не заболел… Быстрей раздевайся и выжми свою одежду. А вон там, в арбе, у меня большая шуба. Заворачивайся в нее, согрейся. Выжимай, выжимай… А уж как следует высушим у нас дома.

Я спросил старика, близко ли его дом.

— На краю города, возле водяной мельницы!

Я закутался в просторную овчинную шубу и чувствовал, как начинает проходить озноб после моего невольного купанья.

— А лошадь-то у вас найдется?

— Что же ты думаешь, я сам таскаю арбу? Конечно, есть! Уже запряжена. Скоро и поедем. Здесь я топливо заготавливал: тугай. Как увидел тебя на льдине — забеспокоился. Но ты, оказывается, настоящий джигит. И ловко же ты спас овцу с ягненком. Ты, наверное, вырос на пастбищах и любишь скот.

— Я же сын казаха, аксакал. Я жил в ауле и пас отары. Это все — родное для меня. А овцу с ягненком мне хочется подарить вам.

Старик не согласился принять этого моего подарка, убеждал меня, что я потратил слишком много сил для спасения животных, и хотя бы потому они теперь по праву принадлежат мне. А я, в свою очередь, говорил, что овцу принесло льдиной прямо к тем зарослям тугая, который он заготавливал на дрова.

— Ну, ладно. Давай этот разговор продолжим у меня дома.

Я сказал ему, что у меня есть дела в городе.

— Как же ты пойдешь в мокрой одежде.

— Очень тороплюсь, поэтому и вытерплю.

— А если бы тебя далеко унесла льдина!

— Не случилось же этого, — улыбнулся я в ответ.

— Ой, не будь дураком! — старик заговорил внушительно, серьезно, — и дед помрет, найдется время похоронить, и верблюд заболеет, найдут время его прирезать! Что ты спешишь, словно кровь рядом льется?

— Нет, дорогой аксакал! — мой голос тоже звучал твердо. — Пусть сейчас кровь не льется, но это может случиться очень скоро. Вот я и торопился, я хотел перейти реку ночью по льду, а меня, как видишь, понесло на льдине. И если уж остался жив, то пойду, куда задумал.

— Ты хоть переоденься у нас в доме. Найдем тебе одежонку.

Я согласился. Мы погрузили в арбу с дровами овец, сели рядом и поехали. Шуба хорошо согрела меня в это холодное весеннее утро. У себя в доме старик снова меня уговаривал отдохнуть, успокоиться, подкрепиться, но я стоял на своем.

— Ты и вправду очень торопишься. Не буду тебя задерживать. Хочешь, тебя отвезет мой сын-подросток? Он еще спит. Разбужу, и на этой лошади сразу доедешь.

Меня растрогала забота старика, но я решил идти пешком.

— По грязи тебе долго шлепать. А сыну все равно надо ехать. У нас есть дела в городе. Подожди, достану сейчас тебе одежонку.

— Хорошо бы казахскую, аульную, — попросил я старика.

— А у нас городской и нет.

И через несколько минут я стал похож на бедного аульного джигита. Хотя надо сказать, что одежда, которой снабдил меня старик, пришлась мне впору. И, главное, этот наряд очень годился для исполнения моих намерений.

— Ты, конечно, возьмешь с собой мокрую одежду и овец? — спросил меня старик.

— Я же подарил вам овец, аксакал. А одежда тоже пусть остается. Ее на днях я, может быть, возьму.

Старик многозначительно посмотрел на меня:

— От бога я возьму милость, от человека — нет. Я всю жизнь работаю на мельнице. Мне хватает моего заработка. Мне не нужно ни чужого скота, ни чужой одежды. Запомни, милок, когда бы ты ни пришел, все твое, что ты здесь оставил, будет целым.

Поблагодарив честного аксакала, я с его сыном-подростком тронулся в путь. Когда мы достигли окраины города, ветер утих, тучи разошлись и солнечные лучи сразу согрели и землю и воздух.

— Ну, мальчик, — сказал я своему возчику, — спасибо тебе, здесь я сойду.

— А может быть, вам дальше надо, давайте отвезу…

— Нет, отсюда мне совсем недалеко, — ответил я. Мне не хотелось показывать даже мальчику свою будущую засаду. Я спрыгнул с арбы. — Передавай привет отцу. И, кстати, скажи, чтобы не ждал меня.

Он ничего мне не ответил, и я пошел своей дорогой. Город был совсем пустынным в этот сравнительно ранний утренний час. Не обращая внимания на грязь, я старался идти как можно быстрее. Мне казалось, если кто-нибудь узнает, что я здесь — весть об этом немедленно распространится по всей Кзыл-Орде, и жители высыпят на улицу, чтобы только взглянуть на меня.

Наконец, я увидел дом Корсака с вынутыми оконными рамами и дверьми. Здесь тоже было безлюдно. Я забрался под камыш, сложенный для будущего ремонта, стебель к стеблю, и вдруг почувствовал себя как в шалаше: сюда не проникала ни одна капля дождевой воды.

Мне было очень хорошо видно все происходящее на улице сквозь щели, а камыш меня надежно скрывал

Я бережно держал в своей руке пистолет, который незаметно для старика сунул за пазуху, когда переодевался в сухую одежду. Я с тревожным нетерпением ждал появления студентов. Я хотел увидеть их, торопящихся в институт, шутливых и смеющихся, увидеть, как по обычаю молодости, они идут, взявши друг друга под руки. Я решил пристально всматриваться в них, чтобы сразу отыскать Батес и Мусапыра. Особенно Мусапыра, которого я должен уложить метким выстрелом из револьвера!

…Уже проходили студенты мимо меня, но их все не было и не было…

Вдруг показалась Батес. Она шла в сопровождении незнакомых мне джигита и девушки. Она была такой же веселой, как остальные. И, взглянув на нее, я подумал, что она смирилась со своей новой жизнью и поверила зимой моему обещанию, что я больше не трону ни ее, ни Мусапыра.

Прошла Батес, прошла беспечная и веселая. Я решил теперь ждать до полудня, когда она будет возвращаться домой. Может быть, ее будет провожать Мусапыр, как говорил мой родич.

Пять-шесть часов, проведенных мною в камышовой засаде, показались мне пятью-шестью долгими годами. Терпение мое начало уже истощаться. А тут, словно издеваясь надо мной, на верхушку моего укрытия взлетел петух и принялся без устали кукарекать. Каждое его «кукареку» ударяло меня железом по темени. Я тихонько возгласом «кыш» пытался прогнать его, но его нисколько не пугал мой шепот. Я пробовал слегка тряхнуть камыш, но петух продолжал горланить. Что за чудеса?.. Уж не один ли из моих врагов обратился в эту крикливую птицу. Я ударил его камышинкой, и только тогда он удалился. Но тут новая беда подстерегала меня. Как бы в насмешку надо мною стая собак рядом затеяла яростную драку. Впрочем, скоро и собаки умчались куда-то в другой переулок. Я даже начал скучать по ним и по крикливому петуху. А злость бередила мне душу и до краев наполняла сердце. Злость и ожидание переполняли меня… Что же мне теперь делать?

И неожиданно я услышал песню. Ее пели два голоса — мужской и женский. Я всмотрелся и увидел Батес с Мусапыром. Уж не бред ли это? Я протер глаза. Нет, не бред. Это они идут под руку. Их лица радостны, песня льется из уст.

На какое-то мгновенье во мне вспыхнуло желание не омрачать эту радость. Эта искра была яркой и быстрой, как падучая звезда в темной ночи. Промелькнула и исчезла. И снова пожар гнева и мести охватил меня, и я уже не мог избавиться от него. Я вспомнил слова Лермонтова, которым зачитывался в последние годы и считал своим пророком: «О самолюбие! Ты рычаг, которым Архимед хотел приподнять земной шар!» Я повторил эти слова, как молитву, и почувствовал в себе новые силы.

С револьвером в руках я выскочил из камыша и появился перед Батес и Мусапыром. Они замерли в испуге. «Аллах!»- крикнула Батес, вырвалась из рук Мусапыра и попятилась назад. А он, ошеломленный, продолжал стоять на месте. Я страшно выругал его и нажал на спусковой курок пистолета. Осечка. Я снова начал взводить курок. Мусапыр воспользовался этим, побежал и нырнул в зияющий проем окошка дома Корсака. У меня потемнело в глазах, я ничего не видел, кроме своего врага, и бросился вслед за ним. Когда я впрыгнул в дом, то очутился лицом к лицу с Мусапыром. В руках он держал кетмень.

Я снова бешено отругал его, а он, почему-то не замахнулся кетменем, а смотрел на меня, странно осклабившись, и мычал что-то бессмысленное, нечленораздельное.

— Е-е-е-е!

— Вот тебе — е-е-е-е! — воскликнул я и, схватив его вместе с кетменем, с размаху бросил вниз лицом на деревянный настил. Я взобрался на него верхом, а он даже не пошевельнулся.

Шапка Мусапыра отлетела куда-то в сторону, я изо всех своих сил ударил его пистолетом по голой макушке. Мне хотелось ударить еще раз, и я уже поднял пистолет, но тут его кровь горячим фонтаном брызнула мне в лицо и мне показалось, что вытекли мои глаза. Я прикрыл лицо ладонью…

…Не помню, что было после этого со мной. Когда я пришел в себя и осмотрелся, то увидел, что лежу в тесной каморке с наглухо закрытой дверью и узким, заделанным решеткой окном.