Если бы после оправдания Мауытбаев вернулся к прежней своей службе, я бы не поехал снова учиться в Ташкентский институт. Но стали поговаривать, что он, выйдя из тюрьмы, решил погостить в родных местах — в семипалатинских аулах, а осенью должен отправиться в путешествие по Крыму и Кавказу и только к концу года будет в Кзыл-Орде.

Вскоре стало известно, что Мауытбаев действительно выехал, и я вернулся в Ташкент продолжать учебу.

Все шло как и прежде. Только осенью директором нашего института назначили Смагула Садвакасова. Я много слышал о нем. Во времена «Старого Казахстана», как иногда называли Оренбургский период истории нашей республики, Садвакасов, известный своими националистическими взглядами, не смог подняться на большую работу. Только после нашего объединения с туркестанскими областями и перевода столицы в Кзыл-Орду он выплыл на поверхность и стал редактором газеты «Трудовой казах» и комиссаром по делам просвещения. Он приобрел вес, его знали в республике как одного из крупных работников. Но весною тысяча

девятьсот двадцать шестого года на пленуме крайкома партии его опять основательно пробрали за национализм, и цена его, как говорится, упала. Вот он и оказался директором нашего института.

— Мое имя знают все шайтаны! — говорил однажды суфист-мусульманин в нашем краю.

Эти слова мог бы произнести и я, когда неожиданно для себя был приглашен в кабинет Садвакасова, который, к моему удивлению, слишком подробно знал все обо мне.

— Мне все известно, все твои слова, все твои речи. Особенно твоя речь, когда судили Мауытбаева. — Лицо Садвакасова стало жестким, даже злым. — Напрасно ты стараешься. Помни, Советская власть не очень нуждается в тебе — сыне бая, к тому же контрреволюционера. Тебя держат до поры до времени и без сожаления выбросят. Если завтра в нашем институте начнется чистка — первым вылетишь ты.

— И что же мне теперь делать? Что вы мне предложите?

— Я тебе ничего не предлагаю. Ты просто подумай о своих глупых поступках. Старайся лучше учиться. Остальное придет само собой. Помни:

И еще говорили в прошлые времена:

Не бей зря в колокола, не стремись быть активным.

Садвакасов дал мне много подобных советов. И я ни разу не перебил его, не пытался с ним спорить, а молча, повесив голову, ждал, когда он кончит свои наставления.

— Ну, что ж, ступай к себе и подумай над тем, что я тебе говорил. Как следует подумай!

Я вышел от Садвакасова огорченный, но поведение свое все-таки решил изменить. Я стал заниматься усидчивее, чем прежде. В прошлом году я помогал выпускать стенную газету, подправлял заметки, часто сам писал рассказы, юмористические зарисовки, стихи. Теперь я забросил все стенгазетные дела, не являлся на заседания редколлегии. Когда меня вызвали в партком и предложили возобновить общественную работу, я решительно отказался, сославшись на то, что запустил занятия.

Перестал я посещать и собрания литературного кружка «Алка». Он был создан в институте год назад, когда писатели Казахстана в своих спорах разделились на два лагеря: одни считали, что у нас должна быть организация пролетарских писателей и в нее нельзя пускать националистов; точка зрения других была совсем иной: они утверждали, что у казахов нет классов, а значит, и не может быть классовой, тем более пролетарской литературы, поэтому в писательскую организацию надо принимать всех казахов, независимо от того, националисты они или нет.

Летом тысяча девятьсот двадцать шестого года в Кзыл-Орде была создана казахская ассоциация пролетарских писателей — КазАПП. Она выпустила альманах «Жыл кусы» и приступила к активной деятельности. Что же касается националистов, называвших себя «Алка», то они не очень-то шумели о себе, однако не выпускали из-под своего влияния выходящие в Ташкенте журналы «Шолпан» («Звезда») и «Сана» («Сознание»). В произведениях, публикуемых там, трудно было обнаружить любовь к Советской власти. Наш институтский литературный кружок «Алка» был по существу местом сборища этих писателей-националистов. Они спорили, читали стихи, обдумывали свои планы, привлекали молодых сторонников. Я не был деятельным участником собраний, но посещал кружок довольно часто. В этом году я совсем перестал там бывать. А если кто меня и звал туда, я отказывался, говорил, что перегружен учебой.

В один из этих дней пришло письмо от Батес. В душе я был не очень доволен тем, что она приехала с Мусапыром. Но с этим еще можно было, примириться, потому что я радовался и тому, что она учится, и тому, что устроилась в общежитие. Я ей не ответил, решил, подождать до каникул, чтобы разузнать ее дальнейшие намерения. Я думал, она признает свою вину передо мной, мы забудем о нашей ссоре и все пойдет хорошо.

От Батес, между тем, стали приходить письма одно за другим… Четвертое, пятое, шестое. В короткое время я получил восемь писем. Но этот поток прекратился так же быстро, как и возник. Причина ясна — я ведь не отвечал, и Батес, понятно, обиделась. В иные дни я принуждал себя взять перо в руку, клал перед собой лист белой бумаги и все-таки не мог заставить себя написать. Но по ее письмам продолжал тосковать. Первое письмо Батес пришло мне в институт, остальные письма она отправляла до востребования на ташкентский почтамт. Когда письма шли одно за другим, я редко бывал на почте. Когда их поток прекратился, я каждый божий день, а то и несколько раз в сутки, справлялся в окошечке, и мне неизменно отвечали «Вам писем нет».

…Наши отцы и деды считали упрямство тяжелой неизлечимой болезнью. Упрямый все делает по-своему, наперекор рассудку. Где-то в пятом колене нашего рода жил Кисык, что по-казахски означает и кривой и упрямый. Родители словно нарочно дали мальчику это меткое прозвище. Память аульных стариков хранит несколько забавных и поучительных историй о Кисыке.

Первый рассказ. Кисык очень любил охоту с ястребом. Однажды летом он со своей ловчей птицей подъехал к незнакомому аулу и заметил, что в толпе затевается драка. Любитель поскандалить, Кисык отпустил ястреба и, подхлестнув коня, врезался в толпу. Он бил кого придется своей тяжелой камчой. Никто не мог ничего понять. Почему он дерется? И все побитые им набросились на него. В это время к аулу подъехали спутники Кисыка по охоте. Они попытались прекратить драку.

— Ойбай, не надо, не разнимайте! — закричал Кисык, продолжая размахивать камчой.

Товарищи удивились. Спросили его, почему не надо разнимать…

— Драка не разгорелась еще. Если вы не вмешаетесь, мы еще подеремся! — отвечал Кисык, которому и на этот раз досталось больше всех.

Второй рассказ. Косари косили сено на берегу озера Сарыкопа. В те времена спичек не было, огонь добывался кресалом, и угли обычно зарывались в золу. Так хранили огонь и косари Сарыкопа. У Кисыка не было кресала; угли, зарытые им в золе, тоже потухли. На пестрой кобылице-трехлетке он приехал к косарям за огнем. Ему подали тлеющую головешку.

— Наверно, будешь держать в руке? — спросил косарь.

— А ты думал, я привяжу ее к тороке седла? — задал встречный вопрос Кисык.

— Господи, неужели ты это сумеешь сделать? — пошутил косарь.

— А вот возьму и привяжу! — заупрямился, как обычно, Кисык.

Сколько его ни уговаривали, он стоял на своем. Даже заставил косаря помочь ему привязать головешку. А когда лошадь, которой прижгло бок, стала биться и ржать, он крикнул:

— Пестрая кобыла, если у тебя есть ум, скачи в озеро!

Третий рассказ. Была глубокая осень. В озере Сарыкопа уже замерзла вода. В ауле на том берегу озера умер один старый человек, и на его похороны был приглашен Кисык со своими аулчанами. Уже всадники тронулись, как один из них сказал:

— Эх, поехать бы нам прямо через озеро, вместо того, чтобы объезжать его кругом!

— Напрямик по этому скользкому льду не проехать, припорошит его снегом, тогда еще можно, — возразил другой всадник.

Этого разумного возражения было вполне достаточно, чтобы Кисык заупрямился:

— Ничего не случится, поедем!

И поехал один. Его неподкованная лошадь, скользя копытами, кое-как добралась до середины озера. На середине она упала и встать уже не могла. Кисык бросил лошадь и пришел в аул пешком. Покойника за это время уже похоронили.

— Где же твоя лошадь, Кисык? — спросили его.

— Сильный пришел, а слабый остался! — отвечал упрямец.

Если собрать вместе рассказы о своенравии Кисыка, получится целая книга. И вот — последний рассказ о том, как его собственное упрямство привело к гибели.

Четвертый рассказ. Уже престарелый Кисык грел спину у огня под куполом войлочной юрты. Неожиданно на него упало пылающее поленце. Невестка, работавшая рядом, крикнула: «Дедушка, сбросьте огонь». — «Ты его увидела, ты его и сбрось», — ответил Кисык, не двигаясь с места и не обращая внимания на огонь. Говорят, он и умер от ожога, полученного в этот день.

Кажется, эта болезнь упрямства досталась и мне в наследство от дедов: я никогда не отступал от своего. Не только мои родичи и приятели знали об этом, понимал свою болезнь и я сам. Но, увы, понимание приходило обычно слишком поздно, когда раскаиваться было уже бесполезно. И как я ни хотел избавиться от этой своей черты, которую и сам отлично знал, мне это все равно не удавалось.

Я потому так подробно рассказываю о болезни упрямства, что она имеет прямое отношение к моим поступкам, связанным с Батес. Когда Батес не поехала со мной из аула, душа моя взбунтовалась. После ее приезда в Кзыл-Орду я по-прежнему считал себя оскорбленным. Я знал, что неправильно делаю, не отвечая на письма Батес. Но справиться со своим упрямством не мог. Изломал в щепки не одну ручку, изорвал в клочья не один лист бумаги. Что поделаешь, я не мог заставить себя написать письмо. Пропади ты пропадом наследство своенравного Кисыка!

Моя болезнь не проходила и в те дни, когда Батес надолго замолчала. Я думал, что она обиделась, и считал ее обиду справедливой. Теперь я должен был написать сам. И снова ничего не получалось. Упрямство оказывалось сильнее долга, сильнее моих чувств. Я выводил на бумаге первые слова — «Батес!», «Батес!..», «Акбота!..». Но то, что пело у меня в душе, что складывалось еще недавно в строки нежных и горячих признаний, внезапно улетучивалось, исчезало, становилось неуловимым для меня. Я мучился и огорчался, но убеждался опять, что мне не написать письма. И я говорил сам себе: «Вот приеду на каникулы, откровенно поговорим и поймем друг друга».

Но судьба рассудила иначе.

Перед самыми каникулами я получил горчайшее письмо. Почтальон отдал его мне в тот час, когда в общежитии за длинным столом я повторял с товарищами пройденный материал.

Прошлой зимой на мое имя приходило довольно много писем. Чаще всего писали мне из дому. В этом учебном году мне никто не писал, кроме Батес. Почерк на конверте этого письма был мне незнаком, отсутствовал и адрес отправителя. Я повертел письмо в руке и положил его на стол. Мои товарищи по общежитию стали гадать, откуда же Буркут получил весточку. И я нехотя распечатал конверт.

«Буркут! Ты меня не знаешь, — так начиналось письмо, — ну, а я тебя хорошо знаю и сочувствую тебе. Я хочу сообщить очень неприятную весть…»

У меня дрогнуло сердце. Я сразу заглянул в конец письма. Вместо имени и фамилии стояла подпись: «Твой доброжелатель». Дата — 17 декабря 1926 года. На конверте я разглядел штамп Кзыл-Ординской почты и число — 18 декабря. В мои руки письмо попало двадцатого…

— Ну, что это за письмо, Буркут? — полюбопытствовали товарищи, пристально наблюдавшие за моими движениями.

— Письмо как письмо… Обыкновенное!.. — ответил я, стараясь быть как можно более равнодушным.

— Ты нас обманываешь, Буркут. Ты вначале выглядел очень беспечным, а когда вскрыл конверт, у тебя так переменилось выражение лица!

Я не стал отвечать и углубился в письмо, но разве можно угомонить молодежь, — студенты продолжали свои шутки. Один шустрый паренек попробовал даже настаивать, чтобы я читал вслух. Я не обращал внимания на галдеж и продолжал читать. Мне становилось страшнее и страшнее. И вдруг я не выдержал.

— Что он пишет?! — разгоряченный, я со всей силой ударил кулаком по столу, отшвырнул письмо. — Что он только пишет!

Кто-то из товарищей схватил меня за руку, кто-то пытался уговорить, кто-то обнял меня.

— Да пустите же вы наконец! Оставьте меня в покое.

Я кричал, злился, а они не слушали меня и, можно сказать, насильно усадили на койку.

— Ты просто сходишь с ума, Буркут. Что случилось с тобой? Опомнись! — успокаивали меня товарищи.

Я мало-помалу поддался уговорам и попытался взять себя в руки.

Но товарищи не унимались, хотя вели себя сдержаннее, тише.

— Скажи нам, что за письмо ты получил?

— Да он все равно не скажет. Давайте лучше попросим у него разрешения прочитать письмо вслух.

Я рукой махнул:

— Читайте! Чего уж там. И зачем мне его скрывать от вас?

Один из бойких и любопытных студентов начал быстро, почти скороговоркой, читать:

«Буркут!.. Ты меня не знаешь, ну, а я тебя хорошо знаю и сочувствую тебе. Я хочу сообщить очень неприятную весть…»

Тут он остановился и с испугом посмотрел на меня. Всем своим видом он как бы спрашивал: «А что? Может, и не стоит дальше читать?»

— Нет, нет! Продолжай! — сказал я с отчаянием.

Каждая строка письма болью отзывалась во мне:

«Знают все твои земляки, знаю и я что ты любил девушку по имени Батес. Известно и то, что много испытаний выпало на твою долю из-за этой любви. Когда эта девушка, о которой так много говорили в Тургайской степи, приехала учиться в Кзыл-Орду, я вместе со многими другими сгорал от желания посмотреть на нее: какая же она на самом деле? Отыскав ее, я даже разочаровался: ничего особенного, никакой красоты. Разве что миловидное лицо. Она совсем не изящна, просто недурна собой».

Он еще раз прервал чтение. Видимо, разочарованный этим описанием, он спросил:

— Это правда, Буркут?

— Не спрашивай ты меня ни о чем! Читай дальше!

И он продолжал:

«Эта девушка поступила в Кзыл-Ординский педагогический институт. И земляки радовались за нее. Недаром говорят, не красавица красива, а любимая тобой! Как было бы хорошо, думали мы, если бы они учились вместе и наконец соединились навсегда».

— Правильно они думали, — перебил кто-то из моих товарищей.

— Не мешайте, прошу вас! — взмолился я.

И он продолжал:

«Когда человек чем-то прославился, он привлекает к себе внимание, за ним наблюдают, о нем говорят. Вот так и мы присматривались к Батес. А когда ее долго не видели, то расспрашивали других о ней. И в ответ мы слышали только хорошее. Девушку хвалили за ум, способности, за воспитанность. Складывалось мнение, что Буркут выбрал девушку, которая может стать ему чудесной женой. Лишь бы они скорее сошлись!»

— В письме нет ничего плохого! — раздался возглас.

— Читай дальше! — глухо проговорил я.

Товарищи приумолкли, справедливо подумав, что вслед за добрыми словами прозвучат и злые слова.

И он продолжал:

«…После хороших новостей наших ушей коснулись дурные вести. Она оказалась испорченной девушкой. И не просто испорченной, а пьянчужкой. Где она только научилась пить вино?»

— Вот где началось безобразие, — сказал один.

— А что, если дальше мы читать не будем? — предложил другой.

— Продолжай читать! — настаивал я. — Вы, ребята, не бойтесь! Я в своем уме. Я не поступлю безрассудно. Я обещаю вам — буду слушать спокойно до конца.

И чтение было продолжено:

«Я не хотел верить этим словам. Но один надежный человек рассказал мне о том, что видел своими глазами. Батес была приглашена в гости в один дом на окраине города… И там она всем на удивление пила чашками домашнее вино. Она совсем опьянела, стала целоваться и обниматься с кем придется, не говоря уже о том, что с ее языка срывались грязные ругательства…»

Студенты стали сомневаться:

— Это, наверно, пустая болтовня.

— А разве она была пьющей?

Но я попросил закончить чтение.

«Человек, рассказавший мне об этом, не знает, куда она поехала и с кем была в тот день. Но ему хорошо известно все остальное. Твой двоюродный брат Мусапыр Пусырманов живет в одном доме с работниками горкомхоза. В этом доме Батес затеяла пьянку, споила Мусапыра и бросилась к нему в объятия…»

Мои товарищи разозлились:

— Что он там только пишет?!

А тот, кто читал, пробежал письмо до конца глазами и кратко пересказал суть:

— Дальше говорится, что Батес подцепила Мусапыра на крючок и стала его женой. Тьфу, развратница!..

Он отбросил письмо, и студенты наперебой стали осуждать Батес.

— Теперь вам понятно, почему я расстроился? Товарищи в общежитии горячо сочувствовали мне, и на лицах их я читал один и тот же вопрос: «Что-то теперь будет с тобой?»

Я медленно прошел по комнате и рухнул на койку лицом вниз. Слезы душили меня. Товарищи стали меня утешать. Но я попросил их не шуметь, не тревожить меня, не пытаться со мной заговаривать. Я сказал им, что мне хочется быть наедине со своими мыслями, и я сам позову их, когда наступит срок.

И снова уткнулся в подушку.

Я лежал без движения и больше не плакал. Товарищи мои переговаривались вполголоса, думая, что я заснул.

— Как бы не случилось несчастья с нашим джигитом, — отчетливо донеслись до меня слова одного студента, — оставлять его одного никак нельзя.

И тут же договорились не покидать меня и даже решили установить что-то вроде дежурства.

Наступили глубокие сумерки. Понемногу стихла болтовня в общежитии. Некоторые ребята, уставшие за день от подготовки к экзаменам, уже спали. А я продолжал лежать в оцепенении, в сотый раз задавая себе один и тот же вопрос: что же теперь делать?

Я приподнял голову и осмотрелся. За столом у керосиновой лампы, затененной листом черной бумаги, как самодельным абажуром, два студента молча просматривали свои тетрадки. Наверно, повторяли пройденный курс.

В это время дверь приоткрылась, и в комнату тихо, на цыпочках, вошел третий студент. Уж слишком беспокойными и осторожными показались мне его движения. Один из тех двух подал ему знак не шуметь. Впрочем, это было совершенно излишним, так как он, видимо, уже был предупрежден обо всем. Когда неяркий свет лампы осветил его лицо, я сразу узнал в нем Актая Акылбаева, одного из моих настоящих друзей. С ним вместе я учился в Оренбурге, с ним вместе поступал в институт и здесь, в Ташкенте.

— Ты видишь, он теперь спокоен, — сказал Актаю тот студент, что ближе ко мне сидел за столом. — Кажется, даже заснул. Будить его нельзя ни в коем случае…

Актай хотел было что-то возразить, но ему не дали вымолвить и слова.

— Нечего суетиться в поздний час, подождем до утра.

— Тогда я буду дежурить с вами, — робко сказал Актай.

— Ты не можешь, Актай, быть сдержанным. Лучше иди в свою комнату и отдохни. Потом придешь…

Но не так-то легко было угомонить Актая. Хоть и робко, но он настаивал на своем:

— Я буду сидеть с вами вместе.

— Ты что, не доверяешь нам? — обиделся один из студентов.

— Мы считали тебя другом Буркута, а ты ведешь себя, как его враг. Ты можешь нам испортить все дело, — рассердился другой.

— Ладно, ладно! — согласился Актай. — Надо уйти, значит уйду. Я ведь только сейчас услышал, что с ним случилась беда. Плохо, очень плохо. Я знаю характер Буркута. Он способен бог знает что сделать. Когда он проснется, мне обязательно надо с ним поговорить. Меня он может послушаться.

— Пусть так, но сказали мы тебе, Актай, что до утра он будет живым и невредимым. Все студенты нашей комнаты поручились за него.

— А что, если и я присоединюсь к вам? — не успокаивался Актай.

— Неужели ты не веришь нам? — на лицах студентов появилось выражение досады. — Ты его друг, а разве мы враги Буркута? Доверься нам и спокойно иди домой!..

На этот раз Актай был побежден их доводами и вышел из нашей комнаты так же бесшумно, как вошел.

Я по-прежнему был в своем тяжелом оцепенении, но порою машинально наблюдал за своими товарищами. Они молча продолжали перечитывать учебные тетрадки. Есть ли у них что-нибудь на уме, кроме предстоящих экзаменов? Ну, а мои мысли разбегались во все стороны…

Не знаю почему, но в душе я поверил этому письму с подписью «Твой доброжелатель!» Я последовательно припоминал все наши встречи с Батес, все испытания, выпавшие на нашу долю, поступки людей, помогавших нам и мешавших нам. И постепенно я пришел к выводу, что рано или поздно, но этот горький конец должен был настать. Что же еще остается делать? Убить Батес? Убить Мусапыра?..

Одна мысль страшнее другой завладела мною. Спасаясь от них, я неожиданно заснул.

Когда я открыл глаза, в комнате было уже совсем светло. Мои товарищи поднимались. Совсем близко от меня стоял мой друг Актай. Я разрыдался и бросился ему на грудь. Меня снова стали утешать, и самыми отрезвляющими оказались слова моего оренбургского друга.

— Я не знаю, — говорил мне Актай. — Я убежден, что все это ложь. Это все — одна ветка хитрых действий твоих врагов. Не веришь — поедем вместе в Кзыл-Орду. И если в письме правда — плюнь тогда мне в лицо!..

— Хорошо! — согласился я. — Поедем! Можешь быть спокоен: в лицо я тебе в любом случае не плюну. Но знаешь, Актай, если наши предчувствия бывают верными, то правда — в письме, а не в твоих словах. Сердце подсказывает мне, что это так….

Мне надо было сдать еще несколько зачетов. Но Актай, видя, что я не в состоянии заниматься, взял мою зачетную книжку и скоро принес ее с подписями преподавателя.

В каникулы мы, как договорились, выехали поездом в Кзыл-Орду. Остановились мы в тихой квартирке на окраине. Через земляков и знакомых мы вскоре узнали, что все написанное в письме — правда. Действительно, Батес и Мусапыр совершили бракосочетание в пещере Коришана и сейчас живут в доме Корсака. О молодоженах говорили, что между ними мир и согласие. Мусапыр, как и раньше, служит. Батес учится. Но несмотря на всю достоверность этих рассказов, я желал сам убедиться во всем, своими глазами увидеть Батес и Мусапыра. Короче, я решил побывать в доме Корсака и сказал об этом Актаю.

— Ты хочешь застать их врасплох. Будь осторожней! — предупредил Актай. — Можешь сам очутиться в ловушке. Но подумай о другом. Не покончить ли тебе со всем этим? Смирись с тем, что случилось, и ожидай лучших времен. Будет и у тебя много хорошего в жизни.

Может быть, слова Актая были и разумными, но они не пришлись мне по душе. И я сказал ему, что не успокоюсь до тех пор, пока не найду виновных и не накажу их.

— Подожди! — урезонивал меня Актай. — Я тебе хочу посоветовать поговорить с Батес наедине. Добейся этого обязательно, а после подумаем, что делать дальше.

Я послушался Актая, но в этот день не смог повстречать Батес, хотя ходил, как говорится, по ее следам. Актай, опасаясь, что со мной случится что-нибудь неприятное, не отставал от меня. Только к вечеру он так утомился, что мы потеряли друг друга. Темными, улицами я прокрался к дому Корсака. Я его немного знал, как тургайского земляка, бывал у него на старой квартире, но никогда не принимал угощения. Знал я и место, где он строил себе новый дом. Теперь дом был уже закончен. Как мне рассказали, Корсак жил в первой комнате, а вторую, гостиную, он отдал молодоженам — Мусапыру и Батес.

Я подошел к этому дому, когда время приближалось к полночи. Во дворе стояло довольно много телег. Я заглянул в первое окошко и увидел Корсака и Бодене. Они пили чай. Труднее было разглядеть, что делается во второй комнате. Но, приникнув к занавешенному окну, я увидел Мусапыра, склонившегося над сундуком с откинутой крышкой. Поодаль, возле пышно убранной кровати стояла Батес в платье модного городского покроя. На плечи ее была накинута белая камчатная шаль.

Мусапыр достал из сундука синеватый металлический ящичек, извлек оттуда какой-то сверточек и сунул в карман. Батес, судя по всему, очень хотелось посмотреть ящичек, она потянулась к нему, но Мусапыр грубовато оттолкнул жену, а ящичек снова спрятал в сундук. Сквозь двойные рамы окна трудно было услышать разговор, но по-всему между ними разгорелся спор, и Батес обиделась на мужа. Мусапыр, однако, не подавал никаких признаков волнения и, не обращая внимания на Батес, стал раздеваться и потушил лампу. Странным мне показалось такое поведение молодого мужа. Нет, не может быть чтобы это был брак по любви! И все-таки Батес находилась сейчас с ним, а не со мной, и сердце мое бешено колотилось от ревности. Не знаю, сколько времени я простоял здесь. Наконец, погас свет и в первой комнате. Слишком много людей ночевало там, чтобы можно было пройти к Батес и Мусапыру. Будь бы у меня оружие, я бы выстрелил в счастливых супругов. Но оружия не было, и я принялся шарить вокруг, чтобы найти камень или какой-нибудь предмет, с его помощью выломать рамы окна и ворваться в комнату молодоженов. Мне удалось найти какой-то железный обломок и я подошел к окну, чтобы выполнить свое намерение. Но в эту же секунду меня крепко схватили за руку.

— Не пугайся! Я — Актай…

И в самом деле это оказался он.

— Ты что собираешься делать?

Я ему рассказал.

— Ну какой ты неразумный! — стал меня укорять мой друг. — Ты уж меня прости, что я пошел за тобой. Но хорошо, что я здесь. Пойми, несчастный, ты же сам себя отдаешь в руки врагов. Ты слишком дешево себя ценишь!

Я пробовал оправдаться тем, что гнев и ревность ослепили меня. Актай меня поругал:

— Что случилось — то случилось… Обдумывай теперь каждый свой шаг. Я же советовал тебе поговорить с Батес наедине. И ты со мной согласился. А сейчас пойдем отсюда, Буркут!

Бесполезно было спорить с Актаем, тем более, что он был во многом прав. И мы пошли на нашу скромную квартиру.

С утра я снова пытался встретиться с Батес, и опять у меня ничего не получилось. Я тогда вспомнил, что в Кзыл-Орде живет мой старый добрый знакомый, боевой милиционер Нурбек Касымов. Не расстававшемуся со мною Актаю я сказал:

— Надо будет вечером пойти в гости к Нурбеку, он может помочь мне. Хочешь, пойдем вместе. Там и заночуем.

Актай счел для себя неудобным навестить Нурбека. Но с ним он не боялся оставить меня. А чтобы я не передумал, довел меня до самой квартиры милиционера. Нурбек вышел нам навстречу, познакомился с Актаем, звал его к себе, но мой оренбургский дружок вежливо поблагодарил гостеприимного хозяина и ушел восвояси.

Нурбек со своей молодой женой занимал маленькую тесную комнатку. Я из письма знал, что он женился, но с его женой, очень юной и какой-то особенно чистой, приятной, встретился сейчас впервые.

Немного легкомысленный Нурбек, как всегда, начал с шутки:

— Ты догадываешься, что у милиционера не нашлось бы калыма, чтобы выкупить эту милую старушку. Весь мой калым — это песни. Они ей понравились, и я ее выкрал…

У Нурбека не было денег, они у него вообще не задерживались. Он поставил на стол овощи, яйца и бутылку водки.

Водка пришлась мне кстати. Опьяненному, мне легче было осуществить свой замысел. Нурбек даже удивился, как бойко я ее пил в этот раз. А ведь о своих несчастьях я ему ничего не рассказал.

Самым лучшим угощением Нурбека были его песни. Слушая их, я чувствовал, что весь степной Тургай с его неповторимой красотой входит в эту тесную комнатку городского серого дома.

Когда Нурбек пел, все, кто находился поблизости, приходили его слушать. Так было и в этот вечер.

Но устал хозяин, устали и гости. Нурбек предложил мне остаться, не преминув пошутить: «Ляжем втроем, мы — по краям, женгей — посередине». Я шутки не принял и уговорил Нурбека отпустить меня.

— Я могу проводить и до самой квартиры, — предложил он.

— Не беспокойся, пожалуйста. Не хочу я брать на душу грех — уводить тебя от молодой жены, — пошутил я. И тут же добавил, уже без улыбки:- Дай мне один из твоих пистолетов. Завтра я занесу его тебе в канцелярию.

Может быть, Нурбеку хотелось показать глубокое доверие ко мне, но так или иначе, он сразу же вытащил из кобуры револьвер и вручил его мне. Я попрощался с моим другом и, радуясь, что у меня есть оружие, зашагал по темным улицам к дому Корсака.

…Свет был уже потушен. Значит, они уже легли спать. Я огляделся вокруг: вчерашних телег уже не было. Вероятно, гости уехали. Я с опаской посмотрел по сторонам: не подкарауливает ли меня Актай? Но никого не было кругом. Только холодный ветер резкими порывами закручивал пыль вместе с острым снегом. Погода портилась, но мне это было на руку: в такую бурю мне легче было выполнить свой замысел. Я подумал, что теперь без труда открою окно клещами, приготовленными днем.

Я быстро подошел к единственному окну гостиной, отогнул и выдернул гвозди и бесшумно снял наружную раму. Внутреннюю раму мне удалось снять еще проще. С наганом в руке я тихонько впрыгнул в комнату. Ветер со свистом врывался в дом, но я тут же прикрыл окно внутренней рамой и сразу стало так тихо, что я услышал ровное дыхание спящего. Чутко прислушиваясь, я понял: в комнате спит только один человек. Кто же это: Батес или Мусапыр? И если это Мусапыр, то где же Батес?

Я нащупал в кармане небольшой электрический фонарик и, осторожно пошарив руками в темноте, нашел занавес, откинул его и осветил постель. Батес спала одна. Дыхание спящей было ровным, глубоким. По кошачьи, бесшумно я прокрался к сундуку и теми же клещами открыл крышку. Я сразу отыскал в сундуке тот металлический ларец, который видел через окно вчерашней ночью. Я положил ларец на подоконник и снова тихо приблизился к Батес. Когда я опять поднес почти вплотную к ее лицу включенный фонарик, она судорожно приподняла голову с подушки. Как взглянула она на меня! Страх, смятение, обреченность исказили ее черты. На мгновение она показалась мне белым затравленным зверьком, но жалость к ней тут же улетучилась.

— Одевайся! — скорее приказал, чем сказал я ей, понимая, что здесь говорить мы не можем.

Она молча кивнула мне головой. Я, опасаясь, что в комнату может кто-нибудь войти, стоял у двери с револьвером, зажатым в руке. В комнате было темно. Только на полу дрожал яркий круг света; я опустил фонарь, чтобы дать возможность Батес одеться.

Она пошатывалась, как в полусне, даже упала, набрасывая на себя зимнюю одежду. Но, утратив чувство жалости и сострадания, я и не пытался ей помочь. Скоро она сама подала мне знак, что готова. Я подошел к окну, снял раму, шепнул: «Выходи!» Она послушно пролезла в окно и, не рассчитав своих движений, снова упала. Я выпрыгнул вслед за ней с железным ларцом.

Снег валил сильнее, мела поземка, разыгрывался буран.

— А где же Мусапыр? — в первый раз во время этой горькой встречи голос мой, зазвучал более или менее свободно.

— Мусапыр? Он отправился в дорогу. — Слова ее были словно заточенные, спокойные, она вышла со мной, готовая перетерпеть все, что будет послано ей судьбой.

— Давно?

— Сегодня вечером.

— А куда же?

— Куда-то в Уральскую область.

— Поездом?

— Да, поездом.

Батес удивляли мои вопросы. Она, видимо, не догадывалась, что у меня в эти мгновения возникла мысль догнать его. Но я теперь понял, что это мне не удастся..

— Скажи мне, ты за него вышла по своей воле или он тебя заставил? — спросил я.

— Не все ли равно сейчас, раз это случилось.

— Ты мне должна сказать правду. Иначе я могу тебя убить.

— Я не боюсь смерти, Буркут…

— Не боишься?

— Клянусь тебе, не боюсь!

— Ну, пошли!..

И я двинулся в сторону Сырдарьи. Батес шла впереди меня, сквозь ветер и снег по едва приметной дороге, повинуясь каждому моему слову.

— Сворачивай направо! А теперь возьми левее!

Наган лежал у меня в кармане, а ларец я не выпускал из рук.

Мне вспомнился случай из далекого детства. Как-то я и Кайракбай верхом ехали степью. Кайракбай зоркими своими глазами первый приметил, волка, гнавшего ягненка. Не успел он обратить мое внимание на эту погоню, как волк скрылся в овраге. «Наверно, — сказал Кайракбай, — волк потому не задрал ягненка, что хотел живым отдать его своим волчатам. Мол, пусть они сами его задерут, пусть поучатся. А мы теперь постараемся спасти ягненка. Я, кажется, знаю, где волчье логово». Кайракбай хлестнул камчой коня, и мы помчались. Мы перемахнули через холм. «Вот они, вот!»- закричал Кайракбай. И я увидел волка. Он подгонял свою добычу. В азарте я громко крикнул. Волк оглянулся, в одно мгновение схватил ягненка за хребтину, перекинул его себе на спину и нырнул в лощину, заросшую густой таволгой. Кайракбай придержал лошадь: «Эй, Буркут! Ты загубил ягненка. Загубил своим криком. Может быть, волк не увидел бы нас. И тогда бы мы пересекли ему путь через овраг и подстерегли у самого логова. А теперь в таволге мы его не отыщем». Кайракбай был прав. Волк задрал ягненка и исчез.

Вот таким беззащитным ягненком показалась мне в этот вечер Батес. Она безропотно шла впереди меня. А я, заглянув в свою душу, вдруг почувствовал, что она сейчас темнее волчьей…

Прошло немного времени, и мы оказались на льду реки… Уже остались позади запорошенные снегом заросли тугая. Глазами, привыкшими к темноте, я легко различил уходящую вдаль замерзшую речную гладь. Только ветер разбушевался еще сильнее, взвихривая острый сухой снег. Злая мысль не давала мне покоя: я приведу Батес к той проруби для водопоя скота и застрелю. Застрелю и сплавлю тело под лед. Я еще вчера облюбовал эту длинную и широкую прорубь, когда возвращался из аула «Сорок землянок».

И вот сейчас Батес стояла на краю проруби.

— Стань вот сюда, — указал я ей место. Она послушно стала. Но тут я увидел, что вода уже затянулась льдом, присыпанным снегом. Я попробовал разбить лед каблуком, но поскользнулся и едва не угодил сам в воду. Я положил ларец на лед и вытащил наган из кармана.

— Вот так и стой! — приказал я Батес, выбрав еще раз ей место у края ледяной кромки. — Ты не сказала мне всей правды. Ну, а теперь ответишь ли ты мне, если я еще о чем-то тебя спрошу.

— Отвечу, если знаю, — тихо проговорила Батес.

— Ты должна знать, ты знаешь!

— Если знаю, значит скажу!

— Тогда скажи, что это за ларец?

Я поднял ларец и поднес к самым глазам Батес.

— Откуда мне знать? — отвечала она.

— Не узнаешь, значит? Не узнаешь синего ящичка, который хранился в сундуке в твоем доме? Синий ящичек…

— Да ну? — воскликнула Батес, еще не веря мне.

— Это тот самый ларец. Ты спала, когда я его достал из сундука.

— А как ты узнал, что он существует?

— Как узнал? Вчера ночью я подсмотрел в окно. Ты с Мусапыром как раз спорила из-за него.

— Это правда, — подтвердила она.

— Что же в этом ларце находится?

— Не знаю, Буркут.

— Ты лжешь!

— Клянусь богом, правда.

— Но если ты не знаешь, почему же спорила с Мусапыром?

— Он что-то прячет в этом ларце от меня.

— И ты говоришь мне правду?

— Чистую правду! Клянусь всем, что только для меня дорого!

Мгновенно в мозгу моем мелькнула мысль: «Боже, боже, какие ужасы скрыты в этом ларце!» Но Батес не дала мне долго раздумывать над этим.

— Ты зачем привел меня сюда? — спросила она в упор.

— Пристрелить тебя!..

— Так почему же не стреляешь?..

— Пока не поздно, надо подумать…

— О чем тут раздумывать? — Батес медленно и обреченно шагнула к краю проруби. — Стреляй! Я все равно мертвый человек.

— Нет, Батес, нет… — но мне не удалось закончить фразы. Батес бросилась в прорубь. И я не знал, поскользнулась ли она или сделала нарочно.

Я отбросил наган и рванулся вперед, чтобы помешать ей утонуть. Я успел схватить ее и вытащить из воды. Она захлебнулась, ее мучил кашель. Я кое-как сбросил с нее верхнюю одежду, разрывая то, что нельзя было расстегнуть, и, продрогшую, укутал в свое пальто. Она отталкивала меня, кричала:

— Пусти! Пусти! Я брошусь в воду! Не все ли равно, где будет мое поганое тело, а чистая душа должна покинуть его.

— Что ты сказала, Батес, что ты сказала? Чистая душа?

— Но теперь меня испоганили…

— Акбота, моя Акбота, что ты говоришь?

— Пусти меня, пусти, мой Бокен!