Самый большой зал в Кзыл-Орде тогда находился в здании театра казахской драмы. Занавес впервые был поднят весной этого же года. До революции дом был всего-навсего длинным сараем — стойлом для верховых лошадей уездной Перовской администрации. В тысяча девятьсот двадцать пятом году было решено перенести центр Казахстана из Оренбурга в Кзыл-Орду, как теперь именовался форт Перовский, возникший на месте старой кокандской крепости — Ак-Мечети. Во всей Кзыл-Орде для пятого республиканского съезда Советов нашлось одно единственное место — уездные конюшни. Они наскоро были превращены в клуб. Из досок сбита сцена, на земляной пол поставлены скамьи. А когда в Кзыл-Орде собрался коллектив первого казахского театра, — этот клуб и для него оказался вполне подходящим зданием. Только теперь уж неудобно было оставлять здесь земляной пол. Настлали доски. Небольшим был зал этого театра: всего двести пятьдесят нумерованных мест. Кроме того, здесь могло стоять еще человек пятьдесят. Обычно в театрах пол бывает несколько покатым, чтобы зрители задних рядов лучше видели происходящее на сцене. Но в Кзыл-Орде пол был ровным, и те, кто не сидел в первых рядах, с трудом разбирались в ходе спектакля и так шумели, что заглушали голоса актеров.

В этом зале и проходил суд над Мауытбаевым. Суд заседал открыто. Пускали, однако, в зал по билетам, и милиция у дверей с трудом сдерживала желающих попасть, но не имевших заветной бумажки.

Три дня длились судебные заседания. Они проходили и утром и вечером, в общей сложности ежедневно часов до десяти. Середина августа в Кзыл-Орде — очень жаркое время, и в тесном зале стояла невыносимая духота. Пахло потом и конюшней, дышать было просто нечем. Надо бы распахнуть двери для доступа воздуха, но театр окружала плотная толпа тех, кому не удалось попасть в зал. Они хлынули бы сюда, как вода в открытые шлюзы канала, и никакая милиция не справилась бы с этим потоком.

Несмотря на душную тесноту и тревожность всей обстановки, в зале было очень тихо. Люди боялись шелохнуться. Застыл и я, стараясь не сделать ни одного лишнего движения!

Здесь я хочу сделать короткое отступление. Я не слишком охотно принимал участие в обычных юношеских играх и забавах, но зато необыкновенно пристрастился к театру. Еще в Оренбурге я часто бывал на спектаклях русской драмы. Театр в Оренбурге существовал давно и занимал одно из лучших зданий в городе. Тогда я плохо понимал русский язык, но не пропускал ни одного нового представления. Позднее, когда я уже освоился с русской речью, мне снова захотелось посмотреть виденные прежде спектакли. Многие герои по-настоящему полюбились мне, и я даже мечтал походить на некоторых из них, например, на Гамлета.

Суд над Мауытбаевым мне показался на первых порах таким же увлекательным, как интересный спектакль. Пусть его начало было несколько затянувшимся, пусть тот единственный документ, который называют обвинительным заключением, был написан скучным, казенным и далеко не для всех ясным языком, я был в числе тех терпеливых, которые не покидали зала и, мокрые от пота, затаив дыхание, ждали — что же будет?

Допрос свидетелей уже никого не мог оставить равнодушным. И вопросы и ответы настораживали зал. Свидетели отчетливо разделились на две группы. Большинство решительно обвиняло подсудимых. Меньшинство — их было всего человек десять, в том числе мой дядя Жакыпбек Даулетов, — защищали Мауытбаева и его сторонников.

Правда была на стороне обвиняющих. Что касается защитников, то их пустые, бездоказательные речи были, как любили говорить в те времена, чистой демагогией. Насмешники быстро переиначили его по-казахски «Демели кок», то есть «серый конь, который надеется, что его поймут». И если кто-нибудь из свидетелей начинал говорить особенно речисто, торжественно и бессодержательно, к месту и не к месту вставляя высокопарные слова о родине, о народе, о казахах, в зале вспыхивали смешки:

— Садись на серого!..

— Нахлестывай!..

— Скачи, скачи дальше!..

Слова же тех свидетелей, которые обвиняли, были вескими, тяжелыми и попадали в цель, как камень в темя.

Обвинители и защитники так переругались, что в ходе судебного разбирательства то и дело возникали скандалы. Председательствующий поднимал руку, звонил в колокольчик, но ничего не помогало. Шум не смолкал, и вдруг в передних рядах свидетели противоположных сторон в качестве самых убедительных аргументов пустили в ход кулаки. Тогда их рассадили так, чтобы они не соприкасались, а в центре для устрашения поставили милицию.

Особенно интересным заседание стало во время выступлений защитника и общественного обвинителя.

Главным защитником обвиняемых был Сергей Сергеевич Клинков, которого казахи, верные распространенному обычаю переиначивать имена и фамилии на свой лад, называли Садыкбаем Клышбаевым.

О Клинкове-Клышбаеве рассказывали много занятного. Говорили, например, что он вместе с Керенским в начале девятисотых годов учился на юридическом факультете Казанского университета. Закончив курс, он занялся адвокатской практикой и вскоре приобрел репутацию одного из самых крупных юристов России. В Петербурге и в Москве, в Киеве и Варшаве он вел очень запутанные дела и с успехом их выигрывал… Я слышал, как в перерыве между заседаниями Клышбаева расхваливал один из его почитателей.

— О, как он высоко ценит себя! Нелегко его уговорить взяться за дело. И уж если он берется, то требует многие тысячи золотом. Говорят, что один киевский миллионер, которому угрожало банкротство, заплатил ему двести тысяч. И Клышбаев ловко распутал петлю, совсем было сдавившую шею богача.

Кто-то спросил:

— А чем занимается ваш Клышбаев при Советской власти?

— Он был одно время у нас, в Казахстане, регистратором в уездном бюро юстиции, в Уюсте, а потом — в губернском, Губюсте. А в последние годы устроился в Москве юрисконсультом одного из комиссариатов.

— А почему он бросил адвокатуру?

— Я же говорил, что он учился вместе с Керенским, был его близким другом. Даже в одной эсеровской партии с ним состоял. Он, видно, трусоватый по природе, прятался у нас в далеком кочующем ауле. В двадцатом году его арестовали. Но так как, в сущности, никаких преступлений против революции он не совершал, его освободили и даже помогли устроиться на работу. Он теперь любит тихую спокойную работу. Не знаю, верить или не верить тому, но приходилось однажды слышать, что в тысяча девятьсот двадцать четвертом году после ареста известный эсер-террорист Борис Савинков просил советский Верховный суд поручить свою защиту Сергею Сергеевичу Клинкову. Суд согласился, но вот Садыкбай не согласился. Он будто бы говорил, что оторвался от адвокатской практики и заржавел. Ну, а близким людям сказал по-другому. Мол, он бы согласился, если бы надеялся на хороший исход дела. Красноречием тут не поможешь. Все равно расстреляют. Зачем же напрасно проливать пот?

Тут не удержался от вопроса и я:

— Как же тогда взялся он защищать Мауытбаева?

— Это ведь не политическое, а скорее уголовное дело, — отвечал мне почитатель знаменитого защитника, — и потом многие видные казахи просили его. Кажется, Жакыпбек Даулетов и ездил в Москву, чтобы уговорить Клышбаева. А когда его уговоры не подействовали, сам Алихан Букейханов взялся за дело.

Этот почитатель адвоката, видно, сочувствовал и Мауытбаеву. Иначе, к чему бы он уверял всех своих слушателей, что тот будет непременно оправдан:

— Его бы и так не осудили, а теперь, когда защищать взялся сам Садыкбай, и капельки сомнений быть не может. Считайте, что он уже оправдан.

С виду Клышбаев был страшноватым, внушительным человеком. Высокий, сутуловатый, сухопарый, он чем-то напоминал борзую, может быть, своей удлиненной головой, посаженной на широкие плечи. Подбородок его был заострен, а маленькие впалые глазки хитро посматривали сквозь толстые стекла пенсне. Мне запомнились еще его тонкие длинные пальцы, узкий пиджак и брюки, подчеркивающие и без того поджарую фигуру. Ходил он стремительно, говорил протяжно, чуть вытягивая голову вперед, как слепой человек. Словом, он мало располагал к себе, этот знаменитый адвокат.

Рядом с Клышбаевым общественный обвинитель Корганбеков выглядел невзрачно. Уж больно простоват он был в глазах тех, кто его не знал до процесса. Невысокий, худощавый, с калмыцким лицом, он выделялся разве своими черными усами. Он был очень общителен, насмешлив, сам любил шутить и понимал шутки. Я узнал, что он родился и рос в семье шахтера рудника «Акжал». Кажется, он закончил всего два класса русской школы, а сейчас был председателем комитета профсоюза «Рабземлес». Он не изучал никаких юридических наук, никогда не работал в юридических учреждениях. Сторонники Мауытбаева волновались:

— Аллах, аллах! И этот человек будет общественным обвинителем?! Вот тот зубастый волк как схватит его, от него ничего и не останется.

Но были и такие, кто хорошо знал Корганбекова.

— Не надо горячиться! — успокаивали они. — Помните, что настоящего скакуна не узнаешь по гриве и масти. Вот начнется байга, тогда увидим, как он скачет!

Не знаю, все ли верили этим словам, но я в душе опасался: если длинноногий адвокат с места возьмет в карьер, скромный Корганбеков не увидит даже его хвоста. В душе я желал, чтобы шахтерский сын победил зубастого приезжего и с нетерпением ждал часа их выступлений.

…Наконец настала минута, когда председатель суда предоставил слово Клышбаеву. Я оглядел зал и увидел, как просияли лица обвиняемых и их сторонников. Что же касается обвинителей и тех, кто их поддерживал, то они насторожились, словно люди, крепящие свои юрты перед наступающей бурей.

Но бури вовсе не последовало. Правда, краснобайство защитника пришлось кое-кому по вкусу:

— Вот это сказал, голубчик!..

— Уничтожил, совсем уничтожил!..

— Подумайте только, какой тонкий, а сколько в него вместилось знаний!

Когда был объявлен перерыв заседания, я, поговорив со своими знакомыми, убедился: мы все одинаково думаем о Клышбаеве.

Многие разделяли мою оценку. Вот она:

Клинков-Клышбаев совершенно напрасно пытался блеснуть своими познаниями, ссылаясь то на римское право, то на средневековье, то на примеры из времен французской революции. Историческая часть заняла у него больше часа. Он утомил своей ученостью не только сидящих в зале, но и самих членов суда. Его перебили: говорите о том, что имеет прямое отношение к делу. Он состроил недовольную мину и продолжал как ни в чем не бывало свои исторические изыскания, а уж потом перешел к советской законности. Но и эти его размышления не касались существа процесса. Ему еще раз напомнили, что пора переходить от общих фраз к конкретным. Да и в зале начали шуметь:

— До каких же пор мы будем слушать этого болтуна?

Только после этого он с трудом повернул в сторону и начал говорить о Мауытбаеве. Однако здесь его словно покинула прежняя уверенность. Он боялся оступиться, упасть. А может быть, у него просто не было аргументов для оправдания явного преступления. Так или иначе, но сильных слов, убедительных доказательств знаменитый адвокат не нашел. Как бы ни украшал он свою затянувшуюся речь, в памяти оставались только общие фразы: «Не о себе он думал, а о своем народе… Всему виной голод… Обстоятельства преступления таковы, что требуют оправдания…»

Я нарочно подсчитал, что эта речь продолжалась три часа сорок две минуты пятнадцать секунд. И произнесена она была не для защиты подсудимых. Защитник просто блеснул своими познаниями в истории права. А кому это было нужно?

Я вышел вместе с другими на улицу. И когда людской поток поредел, кто-то дотронулся до моего плеча. Я оглянулся — дядя! Мы ежедневно бывали в этом зале суда, но он старался не попадаться мне на глаза, а если и попадался, то делал вид, что меня не замечает. Удивленный теперь неожиданным поведением дяди, я молча смотрел на него и ждал, что он скажет.

— Пройдем, юноша, вон туда, — и он кивнул в сторону раскидистых деревьев, где совсем не было людей.

Даже после нашей ссоры я, по аульной привычке повиноваться старшим, не ответил дяде отказом. Когда мы уединились, он вкрадчиво заговорил:

— Тяжелые слова мы высказали друг другу, душа-племянник. Тяжелые, необдуманные слова. Они вырывались из наших уст, охваченных гневом. Но, как давно сказано, не должны расходиться люди одного корня. Я все тебе прощаю. Прости, милый, и ты меня…

— Вы же сами говорили, дядя: «Высказанное слово — пущенная стрела». Разве его теперь вернешь обратно?

— Сильно захочешь — и стрела вернется. Мы же родственники. Все еще можно поправить. Забудем прежний спор и все наладится само собой.

— Время покажет, — отвечал я, избегая на этот раз спора и не отбирая у дяди надежды на примирение.

— Правильно! — мягко и тихо произнес он. — У джигита большая дорога. И я склоняю перед тобой голову, хотя ты мне и сын по годам своим. Видишь, как я справедлив…

— Я сказал, дядя: время покажет, кто из нас прав…

— Хороший ответ. Одобряю! Но я в тот день слишком погорячился и забыл тебе сказать очень важное… Я был огорчен там, что ты не остановился в моем доме. А потом я услышал, что ты, обманутый еще в ауле Еркином Ержановым, хочешь впутаться в одно недоброе дело.

— Это вы о чем говорите, дядя?

— Ты же догадываешься. И тургайские казахи и другие обвиняют Мауытбаева и его приближенных. Они убеждены, что суд плохо кончится для него… Но их старания — напрасно пролитый пот. У Мауытбаева много защитников — не только в низах, но и наверху…

— Но ведь суд идет, дядя. А если вы правы, то можно было бы не доводить дело до него?

— Суд и заседает для того, чтобы, очистить воздух от сплетен и клеветы, оправдать Мауытбаева перед народом.

— И зачем вы все это говорите мне, дядя?

— А вот зачем: я знаю, что ты, племянник, против Мауытбаева. Тебя натравили на него тургайцы и ты даже собираешься выступить на суде.

Я удивился, откуда он узнал о моих намерениях. Я ведь о них почти никому не говорил.

Тут дядя стал мне рассказывать всякие таинственные истории. Дескать, как утверждают муллы, каждого человека сопровождают два невидимых ангела и записывают все его поступки. И вот один из этих ангелов ухитрился сесть даже на мой подбородок и точно записал все, что я говорил, думал и делал; и в ауле и в городе в связи с судом над Мауытбаевым.

Выслушав эту дядину сказочку, я понял, что ему все хорошо известно, и не стал защищаться.

— Так вот, племянник, откажись от своих мыслей. Бесполезно обвинять Мауытбаева. Он все равно будет оправдан. Не позорься, не суйся в спор, где тебя обязательно победят. О тебе же забочусь. Родной же ты мне человек.

Дядины слова взволновали меня, но нисколько не изменили моих замыслов. Не желая здесь продолжать свои споры, я схитрил и сказал ему, что еще хорошенько все обдумаю.

— Ну хорошо, племянник. Только помни: можешь упасть и сильно, очень сильно удариться!

На этом мы и расстались. Я заподозрил неладное в дядиных словах, но не мог представить себе, что после явных преступлений Мауытбаев может быть оправдан. Это не вмещалось в мою голову, и я решил терпеливо ждать.

Через два часа судебное заседание возобновилось. Перед самим его началам я пробился к председателю суда и сказал ему, что готовлюсь выступить.

— Хорошо, напиши записку, — сказал он, — только сперва выслушай общественного обвинителя.

Я записался и отправился на свое место.

Когда слово было предоставлено Корганбекову, меня охватила дрожь. Я ведь еще до конца не освободился от религиозности, в которой меня воспитала бабушка, и довольно громко воскликнул!

— Помоги, о господи!

Сосед меня толкнул под бок;

— Тихо сиди! — и добавил то ли в шутку, то ли всерьез:-Смотри, как бы тебе по скулам не дали и язык не вырвали.

В первые минуты мне не понравился Корганбеков. Он, на мой взгляд, был недостаточно внушителен. Он стал протирать очки и оглядывал зал смеющимися глазами, словно собирался побалагурить. «Что это он? — с огорчением думал я. — Заранее извиняется за поверхностную речь, хочет предупредить, чтобы от него не ждали верных, весомых слов?»

Но вот он, словно артист на сцене, мгновенно согнал с лица улыбку, надел очки и начал быстро говорить без всяких бумажек. Я сперва пожалел, что он не приготовил письменного выступления. Тогда бы, подумал я, его речь была бы последовательней и доказательней.

— Председатель уважаемого суда!.. Уважаемые члены суда!.. Уважаемые защитники, обвинители!.. Все находящиеся в зале уважемые граждане и гражданки! — начал он внушительно и не без торжественности. И вдруг снова улыбнулся в усы:

— Где уж нам сравняться в знании законов с защитником, гражданином Садыкбаем Клышбаевым! Он ведь настоящая гора, а мы только бугорочек!..

— Оставьте эти шутки! — не выдержав, невольно выкрикнул я.

— Перед ученым придержи язык, — так говорят казахи, — продолжал Корганбеков, не обратив внимания на мой возглас. — И еще говорят: «Не копай колодец возле большой реки…»

— К делу! — закричал кто-то из зала. Но Корганбеков не придал значения и этому возгласу и спокойно продолжал:

— Нам не пришлось изучать в институтах юридические науки. Своей трехчасовой лекцией по истории права гражданин Клышбаев немного приоткрыл нам глаза, показал нам свет. И за это лично я глубоко его благодарю.

Корганбекова снова прервали. Но он и глазом не моргнул, сохраняя в своей речи тот же насмешливый тон:

— Гражданин Клышбаев высоко парит, под самыми облаками. Поэтому он нам и рассказывал сказку, которую слышал в далеком небе. А мы, бедные люди, ходим по земле, поэтому и говорить будем лишь о том, что знаем и видели в нашей степи, в нашей стране…

И тут он стал приближаться к теме. Сначала поскакал мелкой рысью, потом взял быстрее и наконец помчался со скоростью поезда. Испытывая настоящее наслаждение, я замер и смотрел на него, что называется, во все глаза. И только однажды я оглядел весь зал и убедился, что не только я, а все присутствующие так же внимательно уставились на оратора.

Корганбеков сказал о себе правду. Он не взлетал на небеса, он не тревожил праха предков, чьи кости давным давно истлели под степными курганами или в глубине глинобитых мазаров. Он рассказывал, что происходило на казахстанской земле в наши времена. Нарисовав картину главных событий в жизни Советского Казахстана, он подробно остановился на причинах и последствиях голода тысяча девятьсот двадцать первого года, охватившего не только нашу степь, но и всю Россию. Он обстоятельно говорил о работе «Комитетов помощи голодающим» и о том, как баи в казахских аулах использовали эти комитеты в своих классовых интересах.

— Вы должны понять, почему именно баи в казахских аулах. В русских селах богатеи-кулаки этого делать не могли. Русские бедняки и батраки по своему классовому сознанию были намного выше аульной бедноты. По этой же причине Советы в русских деревнях возглавляли чаще всего крестьяне-фронтовики, активные участники революции. Не так было в казахском ауле. Сознание большинства батраков и бедняков дремало, а в аульных Советах обычно заправляли баи или байские прихвостни.

Корганбеков отпил из стакана несколько глотков воды.

— Эти горе-руководители, как я уже говорил, использовали комитеты помощи голодающим в своих корыстных классовых целях. Разъезжая по аулам как будто бы по делам комитета, они на самом деле выступали против Советской власти. Они стремились убедить население, что голод возник не в результате двух тяжелых войн, а по вине Советской власти. Вы уже слышали здесь показания некоторых свидетелей. Алашордынцы и их приспешники сумели пробраться в советскую печать и на газетных страницах «Казах тили» («Казахский язык») и «Бостандык туы» («Знамя свободы») печатали материалы, направленные против Советов.

В доказательство Корганбеков прочитал довольно много отрывков из этих газетных статей. Сколько там было яда! Это были насквозь контрреволюционные выступления, от которых стыла кровь.

— Как, по-вашему, это классовые враги или нет?

— Они! Они и есть! — зашумел зал.

В голосе Корганбекова появилось волнение:

— Значит, вы понимаете, что враги использовали комитет помощи голодающим. А вот второе доказательство. В Каркаралинском уезде Семипалатинской области живет известный бай Хасен, сын Актая. Я сам из этих мест и хорошо его знаю. Пронырливый, умный, жадный человек. До революции он держал в своих руках весь Каркаралинский уезд.

— Всю губернию! — раздался чей-то громкий голос.

— Можно сказать и так, — согласился Корганбеков.

— Я продолжаю говорить о Хасене, сыне Актая. После революции он горячо поддерживал в наших краях Алаш-Орду. А когда стали устанавливаться Советы, Хасен помог своим самым хитрым и бойким приспешникам проникнуть в партию. Пролезли они и в аульные советы, а Хасен отсиживался дома и тайно управлял через них аулами.

Когда в Семипалатинской области собирали помощь для голодающих, подсудимый Мауытбаев со своими сообщниками руководил этим делом. Хасен Актаев в лесистом ущелье каркаралинских гор на берегу прозрачного родника поставил белые юрты. Юрты были убраны дорогими яркими коврами, на шелковых одеялах лежали пуховые подушки. Словом, здесь можно было отдыхать, как в раю. У юрт паслись на привязи жирные ягнята. Их резали на угощение по нескольку в день. В сундуках — кебеже хранилось вкусное копченое мясо. Тут же неподалеку из черных бурдюков рекой лился свежий кумыс.

Нарисовав такую картину многодневного тоя, Корганбеков вдруг резко обратился к Мауытбаеву:

— Правду ли я говорю, подсудимый? Отвечайте.

— Да, — отвечал Мауытбаев. — Так угощают гостей. Казахи, следуя своим дедам и прадедам, строго придерживаются этого обычая. И если вы сильны, запретите этот обычай. Запретите всем казахам, а не одному Хасену Актаеву.

— Казах казаху рознь! Вы должны знать, с какой целью угождают баи. И если вы забыли, я вам готов напомпить слова Абая:

— Да разве только одни баи любят угощать? Приезжайте к любому казаху, рожденному в войлочной юрте, и он всегда примет гостя и угостит его.

— Правильно, угостит. Так велит обычай родового аула. Но бедняк угощает искренне, а бай всегда продажен. Абай прежде нас сказал об этом:

— Или наш великий поэт не так говорил?

— Абая надо правильно понимать! — смутился Мауытбаев.

Председатель суда, может быть, сочувствующий обвиняемому, прервал Корганбекова:

— Вы отвлекаетесь. Вы сейчас говорили о Хасене Актаеве и об уважении, которое он оказал Мауытбаеву. Продолжайте!

— Закончу одну свою мысль, перейду к другой.

— Только оставь Хасена. Какое он имеет отношение к суду? — подали реплику из зала. — Говори по существу дела.

— Придем и к существу! — спокойно отвечал Корганбеков. — Моя речь похожа на лестницу, по которой я добираюсь до сути.

— Но ведь Хасен не привлекается к суду! — снова повторил тот, кто подавал реплику.

И на скамьях в зале загорелась перебранка, быстро перешедшая в скандал. Даже председатель не мог унять спорщиков, и пришлось вмешаться милиции. Только тогда Корганбеков смог продолжать:

— Щедрость Хасена не ограничилась богатым угощением. Он приготовил для своих гостей скакунов и иноходцев, ястребов и кречетов. Хотите ехать на охоту, — пожалуйста!

— Но в этом я не вижу преступления! — перебил председатель суда.

— Я говорю то же самое! — вмешался в спор тот скандалист, остановленный милицией, и в зале снова поднялся шум.

Прошло несколько минут, прежде чем Корганбеков смог продолжать свою речь.

— Председатель правильно заметил, что охота еще не преступление. Но вы посмотрите глубже. В то самое время, когда члены комитета помощи голодающим охотились, местный ревком собирал скот. А в ревкоме были свои люди Хасена. И что же произошло? Хасен, владевший тогда табуном коней в три тысячи голов, пятью тысячами овец, сотней коров, десятками верблюдов, пожертвовал одну кобылицу, а бедняки, у которых не было ничего, давали по овце. И их принуждали к этому хасеновские прихвостни. «Нет у меня барана», — говорил иной. «Ну, так и быть! — отвечал Хасен. — Я внесу за тебя, а ты мне своим трудом отплатишь». Так комитет помог Хасену раздобыть бесплатных батраков… И в Семипалатинской и в Акмолинской губерниях комитет помощи брал скот для голодающих не у баев, а преимущественно у бедняков.

— А доказательства есть?

— Есть ответы тысячи свидетелей, когда дело находилось на расследовании. Это может и председатель подтвердить.

Председатель подтвердил, что со всеми материалами знакомы и подсудимый и защита.

Корганбеков заговорил еще увереннее при одобрении большей части зала:

— Это настоящее преступление против Советской власти. И вы сами должны понять: если так собирался скот для помощи, то что могли творить «помощнички» на путях его доставки в Тургай. Вот слушайте!

Корганбеков положил перед собой лист бумаги:

— Есть официальные сведения, что в Тургай пригнали тысячу шестьсот сорок три головы. Но в газетах «Казах тили» и «Бостандык туы» черным по белому опубликовано в те дни, что было собрано для голодающих две тысячи сто восемьдесят девять голов. Куда же, спрашивается делись пятьсот сорок шесть голов? Перегон проходил летом, свежей травы было вдоволь, и скот в пути даже плодился. О падеже и речи быть не могло. Но я располагаю точными сведениями, куда делся скот. Оказывается, верблюды полностью сохранились. И с коровами все обстояло более или менее благополучно; их пропало всего семь голов. Но вот с лошадьми и овцами получается совсем другая картина. Грустная, должен сказать, картина.

По залу прошел легкий шепот. Всем стало ясно, куда они делись. Баранина и конина — излюбленное мясо казахов.

— Из пятисот пятидесяти шести коней, в том числе молодых жеребят и годовалых стригунков, сто четырнадцать как ветром сдуло. Вы спрашиваете, куда? Не торопитесь, все объясню. Дайте закончить расчет по овцам. Четыреста двадцать пять овец недосчитались в Тургае…

В зале шумели, негодовали, а у Мауытбаева от злости перекосилось лицо и он закричал:

— Клевета!

— Я все могу подтвердить документами. Итак, за два месяца сборов и перегона пропало семь коров, сто четырнадцать лошадей, четыреста двадцать пять овец. Всего пятьсот сорок шесть голов, то есть, почти четвертая часть скота, предназначенного голодающим. Вы настаиваете, чтобы я сказал, куда девался этот скот. Сейчас все будет ясно. Когда Мауытбаев и его приспешники гостили в юртах Хасена, начался большой той. Здесь собрались и щеголи-джигиты и красивые девушки, Праздник сменялся праздником, охота — байгой. Вместе веселились, вместе и спали.

В зале рассмеялись, а кто-то из сторонников Мауытбаева не удержался от вопроса:

— Какое же это имеет отношение к преступлению?

— А вот какое! От каркаралинских гор до самого Тургая продолжался этот праздник. И все пятьсот сорок шесть голов скота, — коровы, овцы и лошади пошли на угощение…

Из зала донеслись крики:

— Позор!

— Клевета! — вклинился в этот шум резкий голос подсудимого.

Ни колокольчик председателя, ни старания его помощников не могли остановить нового взрыва страстей и споров. И тогда был объявлен перерыв.

Это был дневной перерыв на два часа. Обычно в это время все расходились на обед и собирались снова к началу вечернего заседания. Но в этот день так не случилось. В углах и закоулках театра, во дворе и на улице в тени тополей люди сходились мелкими группками и горячо обсуждали речь Корганбекова на судебном заседании.

— Вот удивительный человек! — восхищался один из аульных посланцев. — Справедливо говорят, что настоящий скакун не имеет вида. Посмотришь на него — небольшой, невзрачный. А он, оказывается, крылатый конь — тулпар. Утром поскачет — к полдню обгонит. Хвалили тут этого сивого мерина из Москвы, говорили, что он победит и без состязания. А вышло, он даже за пылью из-под копыт нашего тулпара не смог угнаться и, как худая сибирская кляча, остался далеко позади. Его речь похожа на сказочку болтуна. Не то что у Корганбекова! Его каждое слово, как богатырский удар молота. И попадает куда надо и забивает крепко! Пусть обвиняемые сильны, но теперь они не смогут опровергнуть его доводов!

Это мнение разделяли очень многие, но находились и такие, которые старались сбить людей с толку и обелить подсудимых. «Не спешите, смотрите, как говорится, в конце букваря», — ехидничали они. «Молока много, а угля мало… Вот и не закипит молоко». Кое-где вспыхивали споры. Сторонники Мауытбаева и сторонники Корганбекова не стеснялись в выражениях, порою пускали в ход и кулаки. Я стоял в стороне от этих споров и драк, но мне было интересно узнать настроение народа. Я понял: все простые казахи убедились в том, что Мауытбаев виноват перед Советской властью, перед народом. Теперь оставалось только дождаться справедливого наказания.

Так незаметно прошли два часа. Зал снова быстро наполнился, и Бек Корганбеков продолжал свою речь. Он рассказал, как скот, перегнанный в Тургай, едва не попал в руки аульных богатеев и как этому стремились помешать честные люди местных советов. И все-таки скот не удалось распределить до конца по назначению. Много досталось баям!

— Скажу в заключение, — возвысил голос Корганбеков, — враги пролетарской революции, побежденные в открытой борьбе, все остатки своих сил отдали тайной враждебной деятельности. Они очень надеялись на голод. Они старались использовать голод для подрыва Советской власти. Дело, которое рассматривает в эти дни наш суд, дело Мауытбаева и его компании, — и есть ветвь этого контрреволюционного дерева. Я уверен, что преступники будут наказаны, как этого требует справедливый советский закон.

Зал горячо зааплодировал Корганбекову.

— Ну, а ты будешь теперь выступать? — спросил меня один из моих единомышленников.

— А что мне теперь говорить, — отвечал я, — за меня все сказал Корганбеков.

Вскоре слово было предоставлено подсудимому. Он заранее написал свою речь и вошел на трибуну с толстой пачкой переплетенных бумаг. Мауытбаев в каждом своем движении проявлял неторопливость и степенность. Он вытащил очки из кармана шелкового камзола и тщательно протер их стекла чистым и широким платком. Потом так же медленно надел очки, постоял, со вкусом высморкался, откашлялся. Все это начало надоедать присутствующим. Поползли смешки, разговоры…

Наконец Мауытбаев с прежней невозмутимостью взял бумаги, давая понять, что готов к своей речи. Снова откашлялся, пристально уставился в зал. И вдруг лицо его неожиданно скривилось и он расплакался. Сзади меня раздался возглас:

— Он может упасть, вызывайте доктора.

Я оглянулся и увидел дядю, который почти касался моего плеча.

Мауытбаев зарыдал еще сильнее. Всхлипывания время от времени прерывались протяжными и громкими стонами.

— Подсудимый! — сказал председатель. — Если вы не можете говорить, мы прервем заседание суда, а вы соберетесь с силами, и тогда вам будет предоставлено слово.

— Нет, этого не понадобится, — судорожно икая, отвечал Мауытбаев. — Не все ли равно. Наши деды говорили: когда воет волк, он хочет сказать: «Я тебя съем». Рано или поздно, мне суждено быть наказанным!

— Вам предоставляется возможность оправдаться, — ободрил его председатель. — Говорите, слово за вами. Только обходитесь без общих слов. Ищите доказательства, факты. Попробуйте опровергнуть свою вину. Не сумеете, тогда пеняйте сами на себя.

Мауытбаев пробормотал, что доказательства легко бы нашлись, если бы он не сидел на скамье подсудимых, и что он теперь человек подневольный.

— Не говорите так! — вновь вмешался председатель. — Читайте, что у вас написано. Дополняйте своими словами. И помните: слезами делу не поможешь. Нужны только факты.

Мауытбаев около часа читал свою написанную речь. В ней не было никаких доказательств. Да он, кажется, и не пытался опровергнуть обвинителя. Он читал в надежде, что суд проникнется к нему жалостью. По его словам, он постоянно заботился о благе людей и просто не знает за собой вины…

В зале непрерывно раздавались выкрики:

— Это все пустые слова! Пусть он прекратит болтовню! Давайте факты!..

Но находились и одиночки — его сторонники: они одобряли Мауытбаева и громко спорили с теми, кто на него нападал.

Председатель безуспешно звонил в колокольчик и просил не прерывать подсудимого.

— Он имеет право говорить все, что хочет. Только не агитировать против Советской власти.

На этот раз возникла перебранка уже между председателем и залом. Кто-то разгорячился и требовал лишить обвиняемого слова потому, что его «смиренные» и «невинные» слова по существу направлены против Советов.

Колокольчик звенел дольше обычного.

— Вам надо скорее кончать речь! — обратился председатель к Мауытбаеву. — Слышите, как шумит зал. Вы до сих пор говорили бездоказательно.

Вероятно, на него подействовало председательское замечание, а может быть, к этому времени он успел прочитать все им написанное. Так или иначе, но Мауытбаев отбросил бумаги в сторону, стал находить живые слова, заговорил горячее и красноречивее. Но где-то он перешел грань и принялся открыто нападать на советский строй. Видимо, он был уверен в том, что его все равно накажут и решил напоследок высказаться откровенно.

— Нет, это надо прекратить! — опять закричали в зале.

— Прекратить! — во весь голос закричал и я. И сразу почувствовал на своем плече тяжелую руку. Оглянулся, — снова увидел дядю. Его глаза покраснели и слезились. Такими они бывали в минуты гнева или злости.

— Заткни свою глотку.

— А если я закричу еще громче?

— Вот только попробуй!

Бесенята заиграли во мне. Потрясая кулаками, я закричал во всю мочь:

— Остановите его!

Мой голос, и без того сильный, прозвучал так громко, что зал притих и все уставились на меня.

— Дайте мне слово! — обратился я к председателю.

— Кто это такой? — уловил я недовольный шепот.

— Я обвинитель! — отвечал я. — Меня зовут Буркут. Моя фамилия Жаутиков. Я тургайский. Я хорошо знаю это дело от начала и до конца.

«Пусть говорит!», «Не надо!»- перемешались возгласы.

Председатель в это время посоветовался с заседателями, сидящими по правую и левую руку, и позвонил в колокольчик.

— Гражданину Буркуту Жаутикову будет предоставлено слово! Но только после того, как закончит речь подсудимый Мауытбаев.

Однако Мауытбаев уже не был расположен говорить и коротко закончил:

— Я готов пойти в заточение за казахов, за свою родину. У меня все. Мне больше нечего добавить!

И он прижал платок к своим глазам.

На дядю эти слова подействовали удручающе: он заплакал. Я посмотрел вокруг и увидел еще одного, слывшего коммунистом. Видно, он был совсем плохим коммунистом, потому что смахивал рукавом слезы. Так он жалел Мауытбаева. И это вконец взбесило меня.

— Слова! — обратился я опять к председателю.

Он мне представил слово, но дядя поймал меня за полу и потянул на место.

— Садись, не вмешивайся! — дядя говорил тихо, дышал тяжело.

Я выругался, вырвался из его рук и поднялся на трибуну. Я весь обливался потом; в здании было очень душно, и говорил я с горячим волнением. Я говорил быстро, без запинки, стремясь высказать все, что накопилось во мне, все, что знал о тургайских делах. Не могу припомнить, долго ли я был на трибуне и какие именно слова были мною произнесены. Я знаю одно: когда я кончил, зал громко аплодировал.

Взмокший, усталый, я сел на свое место. Был объявлен перерыв до завтра. На улице меня окружили незнакомые люди и хвалили мое выступление.

— Замечательно говорил!

— Не рубил, а отсекал!

— Да процветает твое потомство!

Я себя чувствовал героем дня. На меня показывали пальцем, мною восхищались. Я воспрял духом и, вытирая лицо платком, думал: «Да, не напрасно я пролил пот».

Но уже назавтра эта мысль показалась мне обманчивой. Очень многолюдно было у здания театра. Люди собирались с утра, чтобы услышать судебный приговор. Простояли до самого полдня, но двери не открывались. Высказывали самые разные догадки. Все настойчивее и настойчивее передавался слух, что дело рассматривается в вышестоящих организациях. Где? В КазЦИКе? В Совнаркоме? В крайкоме партии? Этого никто толком не знал. Во всяком случае, «за оградой», как говорили тогда, намекая на лучшее в Кзыл-Орде здание, где были расположены республиканские организации. А еще намекали на то, что между руководителями разгорелся спор: одни считают Мауытбаева врагом Советокой власти, другие защищают его.

И в этот день и на следующий никто ничего подробно не знал. Народ с утра собирался у закрытого здания театра, ждал до полудня и снова расходился.

Пересудам не было конца.

Наступило третье утро, и мы снова собрались у театра. Если первые два дня продолжались споры о самом Мауытбаеве, то на этот раз разговоры шли только о том, что происходит в «верхах», почему одни и слышать не хотят о его оправдании, а другие настойчиво ему помогают. Аульные и кзылординские знатоки политики высказывали глубокомысленные суждения, вступали в азартные споры.

— Какая борьба началась! — ораторствовал один из таких знатоков. — Казахские националисты, то есть алашордынцы, получали пока, главным образом, идейные удары. Суд над Мауытбаевым для них первый настоящий физический удар. Они предчувствуют, что после этого удара для них несчастье будет следовать за несчастьем. Вот они и съехались отовсюду в Кзыл-Орду. Говорят, здесь находится и сам вождь алашордынцев, прибывший якобы по дедам Российского географического общества. В квартирах на дальних и глухих окраинах города у них днем и ночью идут совещания. Сырдарьинские баи привозят им бурдюки с кумысом, пригоняют скот. Защитники Мауытбаева в этих квартирах получают инструктаж Алаш-Орды, как вести себя на судебных заседаниях, что говорить.

— Так ведь это настоящая тайная организация! — рассмеялся какой-то простачок.

— Что же здесь смешного? — зло оборвали его и сразу же обратились к «знатоку»:- А коммунисты знают об этих собраниях?

— А как же! «За оградой» все известно. На то она и власть, чтобы знать, какие дела затеваются против нее. Там как на ладони видят, кто собирается у алашордынцев, о чем там ведутся разговоры. Известно ж другое: некоторые правые оказались очень близки националистам и даже принимают участие в их сборищах. Они пошли в открытую и, не скрывая своих симпатий, защищают Мауытбаева.

— Чем же все это кончится?

— Трудно предвидеть, — ответил знаток, — у нас «за оградой» еще много зубастых правых и их единомышленников. Пока они находятся на руководящей работе, с ними нельзя не считаться.

«Знаток» говорил правду. Сквозь толпу решительной походкой проходил один из тех, кто был причастен к Верховному суду.

— Чего вы ждете, чего стоите? — небрежно бросил он. — Дело закончено. Судебное заседание закрыто.

Ему загородили путь, забросали вопросами.

— Все закончено, — повторил он. — Мауытбаев оправдан.

Шум волнами перекатывался по толпе.

— Не верите — не надо. Приходите вечером к дому Жакыпбека и увидите там в гостях Мауытбаева. Ну, а теперь дайте мне пройти. Что вы кричите? Разве я виноват в том, что мои уши слышат. Или вы хотите запрятать меня в тюрьму вместо Мауытбаева. А если у вас есть сила, испробуйте ее лучше на правых.

И он, этот вестник печальной новости, пошел своей дорогой. Люди расходились с нахмуренными лицами, как будто из рук их ускользнуло что-то важное. Такое же настроение было и у меня, и у моих тургайских спутников.

— Буркут! — окликнули меня. Обернувшись, я узнал Сактагана Сагымбаева. И от дневной жары и от гнева его лицо было багровым и напряженным, глаза казались болезненно тусклыми и угрюмыми.

— Я очень доволен твоей речью, мой милый! — сказал он. — Ты до конца оправдал, свое советское воспитание. Теперь я могу сказать тебе всю правду: до твоего выступления в суде я не думал, что ты открыто и смело пойдешь против баев и их вожаков — алашордынцев.

— Мы тоже! — согласились тургайцы.

— Теперь я верю в тебя! — продолжал Сактаган, — Пусть ты сейчас не коммунист, но со временем ты можешь стать и коммунистом.

— Спасибо, рахмет, агай! — от души поблагодарил я.

— Но если, ты, Буркут, доставил мне радость, то в эти дни я испытал и обиду. И ты, и я, и все, кто выступал против Мауытбаева, напрасно старались. Мы ведь защищали справедливое дело. И сумели его защитить. Особенно ты. Но что делает «высокая сторона». Ведь ей не меньше, чем нам, известны преступления Мауытбаева.

— Это все так. Но не надо думать, Сактаган, что наш пот пролит напрасно, — сказал я.

Сактаган не сразу меня понял.

— Дело же не только в том, чтобы враг был наказан, — продолжал, я. — Надо еще разъяснить другим, кто наш друг, а кто — враг. Во время суда над Мауытбаевым это стало ясно.

— Что верно, то верно, — отвечал Сактаган, — однако…

Но я не дал ему договорить.

— И значит, мой дорогой, ни одна капля нашего пота не пролита даром.

Тут Сактаган во всем согласился со мной.