Я надела поверх платья безрукавный камзол, взяла в руки все свои пожитки. Я не хотела больше возвращаться в этот дом.

От палящего зноя мою голову оберегала меховая шапка из выдры. Байбише Каракыз запрещала ее снимать. «Если солнце согреет твои волосы, то они потеряют цвет», — говорила байбише.

Аульные девушки в те времена не носили ботинок. И, как у всех, у меня были сапоги. Я их снимала только перед сном. «Девушке нельзя показывать ноги», — говорила байбише.

И как бы ни было жарко у нас в Тургае, я никогда не потела. Но здесь стоило мне пройти несколько шагов от дома Кузена, как я почувствовала, что вся обливаюсь потом и таю, как лед под солнцем…

— Я же тебе говорил, Батес, но ты не послушалась! — пожалел меня Мусапыр. — Я повторяю: вернись, оставь хотя бы ту одежду, которую несешь.

И когда я снова отказалась, он почти насильно выхватил у меня из рук мои платья.

— А теперь возьми свою шапку и безрукавный камзол.

— Не возьму! — упорствовала я.

— Но ты же мокрая от пота!

— Ничего от этого не случится. — И я рассказала Мусапыру, что когда-то в старину несколько тургайских казахов возвращались на родину с хаджа — паломничества в Мекку. Почти все они погибли от жары, — сквозь тонкую одежду легко проникали разящие солнечные лучи. Живым остался только Алдабай, который строго соблюдал аульные обычаи. Он был в лисьем треухе, в шерстяном толстом чапане и в сапогах с войлочными чулками. Он знал, теплая одежда оберегает и от солнца. Вот и я, как этот Алдабай, защищалась от жары. И не только не сняла камзола, но еще взяла у Мусапыра мой бешмет и набросила его на плечи.

— Над тобой же будут смеяться! — отговаривал он меня.

— Ну и пусть смеются! Смерть, наверное, страшнее смеха!

Я послушно шла за Мусапыром туда, куда он меня вел. Я вся была в поту. Казалось, в голенища сапог налили теплой воды. А солнце? Чем выше подымалось оно, тем раскаленнее становился воздух. Я удивлялась, глядя на Мусапыра: и капелька пота не выступила на его лице. Значит, он привык к горячим лучам?

— Может быть, ты снимешь бешмет и камзол? — посоветовал он. И хотя его слова были совсем не обидными, мне почему-то становилось стыдно, и я отказывалась.

Город находился довольно далеко от дома Кузена. По дороге мы очень скоро испытали еще одну беду. Серая кзылординская пыль подымалась клубами после проезда каждой встречной телеги. Удушливая густая пыль! Чем ближе к базару, тем больше телег попадалось нам навстречу. Поднятая их колесами пыль нависла плотным туманом. Она набивалась в рот и нос — густая, едкая, горячая. Она щекотала горло и вызывала кашель. Я старалась не открывать рта, но от этого было не легче. Временами, когда рассеивалась пыль, я замечала насмешливые взгляды, а потом слышала и возгласы:

— Посмотрите, палит солнце, а девушка закуталась, как в мороз!

— Да в своем ли она уме?..

Меня эти насмешки не огорчали. Постепенно свыкаясь с жарой и пылью, я всматривалась в городскую сутолоку и подивилась множеству ишаков на улицах Кзыл-Орды. Чем только они не были навьючены — дровами, сеном, мешками. Многие кзылор-динцы ехали верхом на ишаках. Седоки в сравнении с маленькими животными казались грузными, неуклюжими, большими. Особенно забавно было видеть, когда на одном ишаке сидело несколько человек. Да, ишаки крепкие, выносливые! И хотя сами они безобразны, у них хорошенькие жеребята — кодык, как случайно узнала я, наблюдая одну уличную картинку, когда прохожий кричал другому:

— Вот твой потерявшийся кодык.

В центре города пыли было совсем мало. Прямо на улице в больших казанах здесь продавали ту самую сладкую нишаллу, которой угощала меня Есектас. Продавцы громко зазывали прохожих полакомиться нишаллой и разливали ее ковшами в посуду покупателей. Здесь, уже поблизости от базара, торговали разными вещами и платьями. Мусапыр остановился:

— Слушай, ведь одежду у тебя украли. Давай купим платье и белье.

— Зачем?

Наверное, Мусапыр подумал, что в душе я вовсе не против покупки и, присмотрев узкое платье, сразу начал торговаться с продавцом.

— Нет, я такое платье носить не буду!

— Ну, ладно! Тогда купим материю и кто-нибудь тебе сошьет по твоему вкусу.

…Наконец мы достигли какого-то сада и под тенью его деревьев прошли к площади. Мусапыр привел меня к большому кирпичному дому с красной крышей. Поразило меня в этом доме множество окон.

— Вот мы и пришли к институту! — сказал Мусапыр.

Сколько юношей и девушек сновало в его коридорах! Одеты они были и по-городскому и в аульные наряды.

— Такие же, как ты, приехали учиться! — шепнул мне Мусапыр.

Мы остановились у дверей, куда то и дело заходили и учащиеся и преподаватели.

— Подожди меня здесь, — сказал Мусапыр и скрылся за дверью.

Ждать мне пришлось довольно долго. Наконец, Мусапыр позвал меня в комнату, где должна была решиться моя судьба. Кроме нас там были двое: плосколицый толстогубый человек с гладко выбритой головой сидел за столом и еще какой-то важный мужчина пристроился в сторонке.

— Значит, это та самая девушка? — сразу спросил толстогубый.

Мусапыр ответил утвердительно и вполголоса сказал мне, что это Молдагали Жолдыбаев, директор института.

Молдагали, топорща густые брови, внимательно осмотрел меня своими выпуклыми большими глазами. И вдруг все его лицо мне показалось смеющимся.

— Симпатичная, красивая девушка! — заговорил он. — Таких девушек хитрые аульные активисты часто перехватывают по пути и не пускают учиться в город! Как же они не разглядели ее?

— Я расскажу вам позднее, Молдеке. Все расскажу, подробно! — серьезно ответил Мусапыр.

— Зачем рассказывать? Я не изучаю биографий, чтобы писать драму или роман. Я просто хочу сказать, что хорошо бы посылать из аулов не только тех, кто там не нужен, но и стройных, приятных девушек. В сущности, в каждом народе есть и красивые и некрасивые. Посмотрите на русских девушек в институтах. Вы встретите среди них и привлекательных и непривлекательных. А вот наши казашки, приехавшие учиться, почти все невзрачны. Но отправляйтесь из Кзыл-Орды в любом направлении, и в каждом ауле вы обнаружите красавиц. Наверное, я был прав, когда сказал об аульных хитрецах: не отпускают они своих невест в город…

— Молдеке, эта девушка почти ребенок, — прервал Жолдыбаева второй мужчина. — Ты ее утомил своей философией. Она впервые приехала в город, стоит перед тобой ни жива ни мертва, а ты смущаешь девушку, в глаза оценивая ее красоту…

— Что же ей смущаться, — Жолдыбаев весело взглянул на меня. — Знаете пословицу:

— А ты, милая, садись. — И он показал мне на стул.

Но я лишь склонила голову в знак благодарности.

— Если ты такая вежливая, пожелаю тебе долголетия и счастья, милая. Раз уж ты приехала из далекого Тургая, мы, конечно, тебя примем. Кого же нам тогда принимать? Поступишь на первый подготовительный курс. Даже туда нужно шестилетнее образование. А ведь у тебя только четыре года. Не правда ли?

Я подтвердила, что это так.

— Ну, ничего. Будешь стараться, закончишь первый подготовительный… А о твоем отце мне рассказывал Мусапыр. Знал я его, почтенным он был человеком. Может быть, испортился теперь… Условие я тебе ставлю такое: ты будешь дочерью института, пока его не окончишь. Все заботы о тебе мы берем на себя. Понимаешь? Ты же будешь думать только об учебе.

— О чем же еще ей думать? — засмеялся тот, немолодой джигит, который все время молчал.

— Эх ты! — прикрикнул Молдагали. — Никогда не стыдно говорить правду. Она же почти взрослая девушка. Разве у нее в городе не найдутся поклонники. Они толпами бродят здесь. Откуда мы знаем, что один из них не закружит ей голову? Я правду говорю, милая… — Молдагали пристально посмотрел мне в лицо и продолжал: — Договоримся, пока не закончишь институт, и не думай о джигитах. Ты меня поняла?.. Ну, тогда пиши, — обратился Жолдыбаев к тому джигиту, — пиши, что она принята…

— А как же с экзаменами?

— Мы не будем экзаменовать девушку, приехавшую из далекого Тургая. Пиши, я тебе сказал, что принята. Не сможет заниматься, пусть винит сама себя. Ну, иди, дочка. Завтра получишь нужные бумаги.

Я поблагодарила Молдагали и уже направилась к дверям.

— А жить у тебя есть где? — бросил он мне вслед. — Нет, говоришь. Тогда завтра устроим в общежитие.

— Какой хороший, этот Молдеке, — сказала я Мусапыру.

— Ты права. Очень хороший. Только любит пошутить. Надеюсь, тебя не обидели его слова?

— Я не знаю, на что мне обижаться? Ведь он давал умные советы и душой болел за меня!

Мусапыр предложил пойти куда-нибудь отдохнуть.

— В дом Кузена ты уже, конечно, не пойдешь…

— Хоть голову мне отрежь, не пойду.

— А хочешь в дом его старшего брата? Ты удивляешься? Я же тебе говорил утром, что у него есть брат Корсак и живет он в центре города.

— Я помню это. Но едва ли старший брат будет лучше младшего.

— Не говори так, Батес:

Ты ведь ничем не похожа на свою старшую сестру Какен. Вот так же и Корсак с Кузеном. Корсак — приятный человек. И жена его Бодене — славная женщина. Они гостеприимны, все готовы отдать. У них широкий дастархан и щедрые открытые ладони. Не веришь? Пойдем посмотрим, Батес.

Мне не хотелось идти и к Корсаку, но усталость одолевала меня.

— Ладно, пусть будет по-твоему, но ведь ты говорил, что он ремонтирует свою квартиру.

— Пойдем, там видно будет.

Я еще никогда не видела таких домов — низких, с плоскими крышами и глухими стенами, без окон, выходящих на улицу. Серые глиняные стены, запертые ворота чем-то напоминали крепость. А если смотреть изнутри, со стороны дворов, то частые маленькие оконца придают этим домам сходство с осиными гнездами. Во дворах — такие же глинобитные серые сараи, отличающиеся от домов только отсутствием окон. Дома, сараи, глиняные заборы — дувалы так тесно жались друг к другу, что мне, выросшей в открытой степи, и представить трудно было, как же здесь можно жить… Вот сюда и втиснул Корсак свой домик и дворик. Хозяева уже вселились в отремонтированную квартиру.

Каким же толстым и неряшливым был брат Кузена Корсак! Не каждый человек мог бы его обхватить руками. С лысой головой, похожей на картофелину, с двойным подбородком, свисающим на грудь, грязноватый и потный, он и одет-то был в серую от пыли засаленную одежду. Представьте себе штанины полотняных брюк размером в добрый мешок, пудов на пять пшеницы каждый, широкую рубаху пестрого ситца, цветную узбекскую тюбетейку и стоптанные, напоминающие верблюжьи копыта, чувяки.

Ну, а его жена Бодене действительно оправдывала свое имя — Перепелка. Пухленькая, юркая, маленькая, она была и впрямь похожа на черную жирную перепелку Неряшливость мужа передалась и ей. Она была босой, и это очень удивило меня, потому что у нас, в тургайских аулах, не только в байских, но и в самых бедных семьях и женщины и девушки никогда не ходят босиком. И все же Бодене была очень приятной, даже красивой — и смуглой своей кожей, и черненькими блестящими глазками под дугами густых и тонких бровей. Особенно украшали лицо зубы — жемчужные, блестящие, ровные.

Мусапыр говорил правду. Корсак с Бодене были гостеприимными людьми. Сам Корсак, оказывается, бывал у нас в доме, хорошо знал отца и мать, встречавших его с полным уважением. Они и меня сразу назвали своей родственницей, и я услышала от них теплые ласковые слова.

— Забудь ты про это общежитие! — сказал мне Корсак. — Живи у нас. К осени отстроится наш новый дом, а пока и здесь как-нибудь разместимся: и дом есть, и сарай. Нас ведь только двое. Ты думаешь, у нас не было детей? Были. Да ни один из них не остался живым. Словом, как в пословице:

Я слушала и удивлялась, глядя на Бодене: ведь она была такой молодой.

А Корсак продолжал:

— Будешь приветливой, хорошей, заживешь у нас как родная дочь.

Я не спешила с ответом. Я подумала, что сначала надо присмотреться к этой семье, навестить общежитие, а уже потом решать.

В доме Корсака меня удручали беспорядок и грязь. Молодые супруги, как видно, совсем не заботились о чистоте и уюте.

После чая Бодене мне предложила отдохнуть:

— Хочешь, милая, дома, хочешь в сарае.

Я выбрала сарай. Хотя там и была кромешная тьма, но зато легче дышалось.

Не раздеваясь, я легла на постель и сразу уснула мертвым сном.

Меня разбудила Бодене:

— Крепко же ты спала, девочка. Целый день спала. Сейчас уже время последнего намаза. Впереди у тебя целая ночь. Пища готова. Давно вернулся с базара и Мусапыр.

— А разве он не отдыхал?

— Нет, его не было дома. Он покупал тебе материал на платье и еще какую-то одежду.

Я ничего не ответила Бодене, но подумала про себя: и зачем только он это делает? Ведь я его просила ничего не покупать мне.

Я вышла из сарая. Солнце уже закатывалось, и в тенистом дворе не было прежней жары. Я вздрогнула, заметив, что во дворе умывался почти голый мужчина. На нем были только короткие синие штаны. И вдруг я догадалась: это Мусапыр. Худой, согнувшийся, он был непривлекателен в этом виде.

Я освежилась, привела себя в порядок и стала помогать Бодене. Мы вместе убрали сарай, расстелили дастархан и приготовили посуду.

— А угощать вас я буду пловом. Специально для тебя парила…

Плов, плов… Я слышала об этом южном кушанье, но никогда не видела его. Когда кто-нибудь из наших аульчан долго гостил в чужом доме, про него обычно говорили: «Что это он так задерживается, или там готовили пылау…» Я представляла себе, что это очень вкусно… Но это был обыкновенный сухой рис с мелкими кусочками куриного мяса, урюком и изюмом. В наших краях никогда не сеяли рис. Мы узнали его вкус в голодные годы, когда в наши аулы пришла продовольственная помощь. Обычно из риса варили кашу. Но стоило немного поправиться степному хозяйству, как тургайские казахи перестали покупать рис — им все равно не насытишься, и к тому же он отдает водой. Но зерна в плове, приготовленном Бодене, были рассыпчатыми и плотными. Как мне объяснила сама хозяйка, хороший плов и должен быть таким.

Узнала я в этот вечер и как пекут тандыр-нан. В круглой печи, напоминающей небольшой шатер, поддерживается огонь до тех пор, пока кирпичи не раскаляются. Потом выгребаются головешки и зола, и на горячие кирпичи наклеиваются круги раскатанного теста. Лепешки выпекаются мгновенно. Тандыр-нан из белой, хорошо просеянной муки был удивительно вкусным. Ни в какое сравнение с ним не шли старые черствые лепешки в доме Кузена.

После сытного плова и крепкого чаю Мусапыр предложил мне прогуляться:

— Вечер прохладный, Батес. Давай пройдем в сад.

Но я и не представляла себе, что такое сад и что мы там будем делать.

— Ничего и не будем делать. Просто погуляем и подымем настроение, — рассмеялся Мусапыр.

— Нет, не пойду, устала я сегодня…

— Тогда я один пройдусь, а ты отдыхай… Дорога для тебя была непривычной, долгой… Но ведь ты хорошо выспалась днем и теперь долго не уснешь. А ты, Бодене-женгей, не трать попусту время. Выкраивай Батес платье и начинай шить.

— Нет, сама я, пожалуй, не сумею. По соседству есть женщина-мастерица. Она быстро сошьет.

— Ну, это еще лучше. А теперь посмотрите! — и он разложил перед нами два отреза тонкого шелка — один ярко-красного оттенка, другой — черно-пестрый.

— Что ты так тратишься, Мусапыр! — сказала я. — Зачем?

— В долг! — отвечал он с едва заветной улыбкой. — Пока ты не кончишь учиться, не устроишься работать и не будешь получать много денег. Да, Батес, совсем забыл. Твоя меховая шапка тяжеловата для Кзыл-Орды. Вот взгляни, что я тебе купил! — Мусапыр показал вышитую узбекскую тюбетейку. — Сапоги тоже мало подходят здесь, а ботинки, решил я, ты не захочешь носить. А вот это, пожалуй, тебе придется по душе.

Он положил рядом с тюбетейкой ичиги.

В самом деле, и тюбетейка, и цветные узорчатые ичиги понравились мне.

— Ты совсем разорился, дорогой родственник! — покачала головой Бодене.

— Оставь, пожалуйста. Это не имеет никакого значения. Денег у меня хватит. Да и Батес мне не чужая.

И с этими словами Мусапыр ушел.

Мне вспомнилась слышанная в детстве аульная басня.

Один охотник, подсыпав в бараний курдюк отраву, положил его неподалеку от волчьего логова и сам притаился поблизости в овраге. Волк подошел к курдюку. Что за чудеса! Целый пуд сала зря валяется в степи! Недолго думая, хищник с жадностью сожрал курдюк и скоро издох. Охотник стал снимать с него шкуру, приговаривая:

— Вот он, отравленный курдюк! Вот оно, проглоченное сало! Вот она, волчья смерть, а моя шкура!

Подозрительная щедрость Мусапыра не выходила у меня из головы. Уж не подсыпана ли отрава и в эти подарки?

Бодене поторопила меня:

— Идем к портнихе. А то совсем поздно будет.

Соседка-мастерица, узнав о моих несчастьях, тут же согласилась сшить мне платье. Она ловко его скроила и вскоре первое платье было готово.

Когда мы вернулись домой, Бодене предложила мне пойти в баню. Я и понятия не имела, что это такое и спросила:

— Там моются наедине?

— Нет, милая, у нас такой бани нет. В нашем городе баня для всех…

— Нет, туда я не пойду.

— Кого же ты стесняешься? Ведь там моются только женщины.

— Все равно не пойду! Стыдно…

Как ни убеждала меня Бодене, я стояла на своем. Я не могла согласиться. Байбише Каракыз прочно внушила мне: девушка никому не должна показывать своего тела. Его может увидеть только муж.

— Как же ты, Батес, смоешь с себя эту грязь, эту пыль.

— А вот возьму кумган, пойду в уголок двора и умоюсь в темноте.

Так я и сделала.

Я уже дремала на своей постели в сарае, когда вернулся Мусапыр. Бодене и ему постелила здесь. Сама с мужем устроилась в комнате. Я знала, что есть казахский обычай, разрешающий джигиту идти к взрослой девушке после того, как в доме уже все уснули. Идти, не спрашивая у нее согласия. Однажды один джигит, ночевавший у нас в доме, решил поступить так же, но получил от меня пощечину. Когда теперь Бодене стелила постели мне и Мусапыру в сарае, я подумала про себя: «Зачем она это делает?» Но вслух ничего не сказала. Хотелось мне и проверить, — как себя будет вести Мусапыр.

И вот он зашел и тихо спросил:

— Батес, ты спишь?

Я ему ответила, что я выспалась днем.

Чиркая спичками, он отыскал свою постель:

— А меня знаешь, сильно клонит ко сну.

Прошло несколько минут, и я услышала его легкий храп.

Но я все-таки остерегалась его и долго лежала с открытыми глазами. Может быть, тому причиной был и мой дневной сон, но я дождалась рассвета и вышла во двор. Бодене тоже встала к этому времени, успела подоить корову и выгоняла ее на улицу, чтобы отвести в стадо на окраине города. Я пошла вместе с Бодене. В каком-то саду я умылась в арыке, причесалась и почувствовала себя совсем хорошо.

На обратном пути Бодене показала мне свой новый строящийся дом. Вокруг было еще много ям и выбоин — следы старой снесенной постройки. За разрушенным забором росли фруктовые деревья.

— Вот когда закончат этот дом, будешь жить с нами. Отдадим тебе целую комнату.

Я не обидела Бодене отказом, но и не сказала ей, что будет так.

Солнце уже поднялось высоко, когда мы вернулись домой. Мужчины уже встали, Корсак разжигал самовар.

После чая мы с Мусапыром сходили в институт и взяли все нужные бумаги.

— Твоя воля, Батес, — говорил он мне, — хочешь живи у дяди Корсака, хочешь — иди в общежитие.

Я сказала, что лучше устроюсь в общежитии.

— Но только дай мне слово позднее перейти в новый дом Корсака. Если разрешишь мне, и я там буду жить. Я ведь хочу одного — чтобы тебе было удобно. Вот я наблюдаю за тобой и думаю: трудно тебе будет в общежитии, не уживешься ты там.

Эти слова Мусапыра я вспомнила уже в общежитии. Действительно, там мне было не очень удобно. Больше всего меня раздражал шум. Двадцать с лишним девушек жили в одной комнате. Прежде я думала, что только женщины могут ссориться и громко говорить наперебой. Но, оказывается, и молодые девушки им в этом не уступают. Среди них, убедилась я, много любящих попусту чесать языком. С утра до вечера не прекращаются насмешки и шутки. Я уставала даже от песен. Нет, я никак не могла привыкнуть к такому шуму. Я выросла в тишине и была, словно дикая козочка в горном ущелье.

В комнате у нас никогда не было порядка. Здесь девушки и стирали, хотя была прачечная, готовили пищу, хотя была столовая. Правда, столовая не нравилась и мне. Все блюда казались мне там безвкусными. Картошка, капуста, всякая трава, да я это и за еду не считала. Я ведь не знала другой пищи, кроме кумыса и мяса, кислого прохладного айрана и жирного каймака, масла и сушеного аульного сыра — курта и иримшика. Я чувствовала себя голодной. Я завидовала тем девушкам, которые душу были готовы отдать за дыни, арбузы, яблоки. А я была к ним равнодушна. Не все ли равно — огурец или яблоко. Трава есть трава.

Но как бы там ни было, я решила набраться терпения — и жить, как все здесь живут, и учиться, и ждать… Я все описала полностью, как могла. Рассказала все, что видела с часа нашего расставания и до устройства в общежитие. Рассказала я все и в письме к Буркуту в Ташкент. На почту меня провожал Мусапыр.

Неожиданно меня навестила Таслима, жена дяди Буркута Жакынбека. Она увела меня к себе домой.

Таслима предложила мне поселиться у них, в комнате ее тринадцатилетней дочки Сафии. Я познакомилась и с девочкой, попробовала заговорить с ней по-казахски, но она не сумела мне ничего толком сказать, хотя, очевидно, понимала мою речь. Зато по-русски Сафия говорила свободно. Ведь и родители ее хорошо знали русский язык. Да и сама Таслима ничем не походила на аульную казашку. Она носила русскую городскую одежду, косы у нее были острижены, волосы подвиты.

Жакынбек, должно быть, был очень богатым. Я судила об этом по убранству комнат, по красивым и дорогим вещам. Но я решила остаться в общежитии, сославшись на то, что мне удобнее готовить уроки вместе со своими сверстницами.

…Мусапыр часто заходил ко мне, и мы навещали Корсака и Бодене.

…Наступило время учебы. Зря пугали меня словом институт. Наивная, я думала, он стоит так высоко, что до него не дотянуться обыкновенному человеку. Да, это действительно гора. Но я убедилась, что на эту гору может взойти каждый, если будет упорен. Поняла я и другое: у меня хватило бы сил учиться не на первом, а на втором подготовительном курсе. Я уже так и решила сделать, но отговорил меня Мусапыр: не торопись, так лучше будет.

Мусапыр все время находился в Кзыл-Орде. Выполняя поручения своей газеты, он часто разъезжал по другим городам и аулам. Но как только он возвращался из поездки, непременно навещал меня. Он спрашивал, есть ли вести от Буркута. Но их все не было и не было. Я была убеждена, что он ответит на мое первое письмо, но он молчал. Из гордости я долго ему не писала второго. Но терпения не хватило и на месяц. Я написала опять, и снова не было ответа.

Вернулась из Москвы Шамсия и разыскала меня. Она одобрила мое желание не уходить из общежития.

— И наш дом к твоим услугам, пожалуйста, — говорила она. — Пусть мы и не очень богаты, но живем неплохо, и ты нам не будешь обузой. Однако скажу откровенно, нет необходимости тебе жить у нас. Я ведь тоже выросла в степи. Я знаю, как приходится девушке в ауле. Ее чуть ли не с десяти лет считают хозяйкой очага и не выпускают из дому. Всем аулом подстерегают каждый ее шаг и движение. Разве нет такой пословицы — сорок домов усмиряют одну девушку. И вырастает она, бедная, будто придавлена к земле. Но девичья скромность тут ни при чем. Иная нескромница и сорок запоров преодолеет и найдет своего джигита. А сдержанная девушка и одна среди мужчин будет вести себя достойно… Недавно мне Асия прислала письмо, там много говорится о тебе. Она, между прочим, тоже считает, что тебе лучше жить в общежитии. Кстати, а где то письмо, которое она посылала мне с тобою.

Я рассказала Шамсии, как оно потерялось.

— Жаль, очень жаль, — вздохнула Шамсия, — кажется, там было много интересного… А с тобою мы договоримся так: общежития ты не бросай, будешь жить вместе с девушками. Это тебе пригодится и для ученья и для твоей дальнейшей судьбы.

Она расспросила меня о Буркуте, о котором ей подробно писала Асия. Я стеснялась и отвечала односложно, неопределенно.

— Любовь, понятно, дело сердечное, — говорила Шамсия, — и постороннему человеку не надо вмешиваться. Но у меня больше опыта, чем у тебя, и я могу дать дружеский совет. Вам, действительно, нужно некоторое время побыть вдалеке друг от друга. Поразмыслить, присмотреться, проверить свои чувства, свою привязанность. Нельзя терять своего «я». В любви обе стороны имеют одинаковые права. Жизнь хороша, когда обе чаши ее весов в равновесии. Представь себе, разве будет хорошо, если одна чаша опрокинется на землю, а другая поднимется до самых небес. Чтобы не допустить такого, любая сторона — будь то джигит или девушка, не должны униженно просить — я люблю тебя, будь со мной! Они должны идти навстречу друг другу и соединиться, как равные. И жизнь их будет настоящей. Не пиши письмо за письмом, не унижайся!.. Задерживается ответ, наберись терпенья… Если он любит тебя, он рано или поздно обязательно напишет…

— А если долго, слишком долго придется ждать?

— Что значит долго? Месяц, два месяца, три… Если же он решил совсем не отвечать, то его слова о любви были ложью.

— Нет, Шамсия-апай, он совсем не такой! — И я тяжело вздохнула.

— Почему ты так утверждаешь — не знаю. Казахи говорят:

Поэтому акын Акмолда и сказал:

Ты еще молоденькая, ты встречала мало людей и, может быть, тебе еще не попадались красавчики с гнильцой изнутри. Я же повидала и таких. Нет, я в них не влюблялась, ты плохо обо мне не думай. Но мне по разным поводам приходилось с ними встречаться. А в супружеской жизни мне повезло. Я по любви вышла замуж за Аманжола и знаю, что такое счастье.

Я пришла в дом Шамсии в полдень, а вернулась домой в сумерки. Слова Шамсии запали мне в душу, я была тронута ее теплотой.

Но трудно мне было поступать во всем так, как она советовала. Я прождала еще неделю, но не выдержала и отправила Буркуту третье письмо.