Шли дни за днями. Безрадостные дни! Среди всех институтских девушек, наверное, я одна сохла от тоски. У одних моих подруг по общежитию не было любимых, а другие были довольны своими джигитами. Словом, у них была спокойная ровная жизнь. И в свободное от учебы время не смолкали у нас шутки и смех. Девушки любили гулянье, надолго уходили в город и, когда возвращались, рассказывали обо всяких интересных встречах, загадочно улыбались, пытаясь увлечь и меня в милый веселый круг своих молодых забав. Но у меня душа не лежала ко всему этому. Я много занималась и мало бывала на свежем воздухе. Румянец мой исчез, лицо стало бледным. Я никогда не была особенно полнотелой, а здесь, в Кзыл-Орде, стала так худеть, что это уже бросалось в глаза. И мои подруги, и учителя, и немногочисленные знакомые часто спрашивали меня, что это происходит со мной? Я делала вид, что сама удивляюсь, или, наоборот, принималась доказывать, что ничего особенно не случилось, что я совершенно здорова и хорошо чувствую себя. Но мне не верили, и я поневоле соглашалась и начинала все объяснять уже по-другому.

— Поймите! — говорила я. — Я же впервые приехала в город. Учиться мне нелегко!.. Образование-то у меня маленькое. Я едва поступила в институт. Если я не буду стараться, мне не одолеть учебы. Я много читаю, очень много. Оттого, наверное, и худею.

— Не надо так надрываться, Батес! С ума сойдешь! — жалели меня.

Я делала вид, что слушаюсь, и опять принималась за свое, неделями не выходя из общежития.

В один из таких дней, когда я была одна в нашей большой комнате, ко мне зашел долго не появлявшийся Мусапыр. Он на этот раз ездил куда-то в сторону Чимкента и, как только появился в городе, направился по заведенной привычке в наше общежитие.

— Ой, Батес, что с тобой? — с огорчением воскликнул он.

— Что же такое со мною? — удивленно переспросила я, хотя хорошо знала, что он имеет в виду.

— Ойбой, ты еще похудела после нашей последней встречи. Ты сохнешь, как глиняный горшок на солнце. Уж не заболела ли ты?

— Нет, у меня ничего не болит.

— Ничего — это пустое слово! Бывают болезни, о которых сам больной и не подозревает. Ты к врачу ходила?

— А зачем мне к врачу ходить, если у меня нет болезни.

— Эх, Батес, Батес! Когда же ты перестанешь своевольничать? — Мусапыр был раздражен не на шутку. — Разве можешь ты знать без врача — здорова ты или больна.

— Представь, я это знаю.

— Отчего же ты тогда худеешь?

— От ученья!

— От ученья, ученья! — передразнил Мусапыр. — Да разве только ты одна и учишься? Многие не отрывают голову от книг. И не худеют так, как ты. Может, про тебя сказал Абай:

Неужели и тебя иссушила любовь, Батес?

Я ничего ему не ответила.

— Ты так и не получила письма от Буркута? — наступал Мусапыр.

Но и тут я не произнесла ни слова…

— Значит, нет! — Мусапыр разозлился и, продолжая разговаривать, резкими шагами ходил по комнате. — А он в своем ли уме? Вскружил голову молодой девушке, опозорил ее на людях и оставил в ауле. А когда она поехала его разыскивать, стала учиться в Кзыл-Орде и шлет ему письмо за письмом, он молчит, как в гробу, и не считает нужным ответить.

Я печально сгорбилась у стола, а он подошел ко мне совсем близко и заговорил уже другим тоном:

— Ты меня извини за грубость, Батес. Но ведь он по-свински отнесся к тебе. Настоящая свинья.

— Не ругай его так, не надо! — попросила я.

— Что же мне прикажешь говорить? Он сам виноват, что я произношу эти слова. Как двоюродный брат я сам напишу ему откровенно о его свинском поведении. Посмотрю я, как он себя поведет после этого. А тебе я советую (тут в голосе Мусапыра почувствовалась теплота) оставить свое упрямство. В городе есть и кино и театр, в городе хороший сад для гулянья. Развлекайся. Кстати, сегодня в кино интересная картина. Пойдешь?

— Нет.

— А в театр? Там сегодня вечером идет пьеса Беимбета «Проделки Малкамбая». Кишки надорвешь от смеха. Хочешь посмеяться?

— Нет.

— Ты знаешь, что такое ресторан?

— Проходила мимо.

— Там сегодня, Батес, интересно. Приехали артисты: цыгане и дают концерт. Знаешь, как увлекательно! И музыка, и песни, и танцы! Цыгане пляшут лучше всех в мире. Таких чудес тебе еще не приходилось видеть. Пойдем туда?

— Нет!

— А на эстраде в саду хочешь посмотреть артистов из Узбекистана?

— Не пойду туда!…

— Еще цирк остался, — с обидой и уже без всякой надежды говорил Мусапыр, зная наперед, что и туда я не соглашусь пойти. — Еще цирк остался! А в нем китайские фокусники. Они — прямо волшебники.

Я покачала головой.

— Туу!.. — Мусапыр рассердился и повысил голос. — Ты, кажется, преждевременно состарилась. Что мне остается тебе предложить. Пройдемся просто по улице, подышишь чистым воздухом, освежишься.

— Не пойду я и на улицу!

— Нет, сегодня с тобой ничего поделать нельзя. Я больше не буду настаивать. Ну, а завтра под вечер, хоть силком, но уведу тебя куда-нибудь туда, где можно поднять настроение. И согласия у тебя не спрошу!

— Еще посмотрим. — Мне, признаться, уже надоела эта цепкость Мусапыра.

— Не посмотрим, а пойдем!..

— Я и говорю — посмотрим.

Мусапыр истолковал эти слова в свою пользу.

— Ну тогда хорошо, — сказал он. — Завтра вечером приду за тобой.

И, действительно, он пришел. В комнате общежития было довольно много девушек, с которыми я училась. Они уже познакомились с ним и догадывались о его благосклонности ко мне. Некоторые, вероятно, знали о том, что он двоюродный брат Буркута. Мусапыр заговорил сразу, не стесняясь моих подруг:

— Куда нас с тобой зовут, туда нельзя не пойти. Я уже нанял извозчика.

— Куда это? — полюбопытствовали девушки.

— Куда, вы спрашиваете? На угощенье! А что у казахов выше угощенья! Куда угодно можно не пойти, а здесь отказываться нельзя. Наш долг — идти!

— Правда, идите, идите! — зашумели девушки.

И я подумала про себя, что надо идти. Я хорошо знала, как относятся к угощению в аулах. Мне приходилось видеть, как враждовавшие родственники мирились за угощением. Я знаю пословицу: за день, когда ты принял угощенье, — на сорок дней тебе благословенье. У меня в памяти стих-наставленье: тот, кто не любит угощенья, путевым может не считаться. Я слышала и проклятье: да застрянет в горле и убьет тебя угощенье! Эти изречения вместе с молоком матери вошли в мою плоть, мой ум. А ведь мы — казахи — понимаем так: то, что в тебя вливалось с молоком, — уйдет с костями от тебя потом.

Вспоминая слова старой аульной мудрости, я все-таки спросила Мусапыра:

— Чье же угощение нам предстоит принять?

— Узнаешь, когда приедем, — отвечал Мусапыр.

— Чье бы там ни было, иди, — зашумели девушки. — Ты и так засиделась. Прогуляешься, освежишься и вернешься в хорошем настроении!

И девушки склонили меня согласиться, да и я сама решила, что недостойно отказываться от угощения. Но, чтобы Мусапыр не зазнавался, я сделала вид, что одеваюсь с большой неохотой, и медленно, нарочно задерживаясь, вышла вслед за ним на улицу.

Была уже середина ноября. В это время в Кзыл-Орде обычно не бывало снега, а если он и выпадал, то сразу же таял. Нынешняя зима пришла рано. Ночами сыпалась ледяная крупа, мелкая, как зерна проса. Дни чаще всего стояли сухие и холодные. И на этот раз сухой мороз, пронизывающий тело, сковал землю, и конские копыта звонко стучали по ней, как по каменной мостовой. С севера дул холодный ветер. Когда сухой мороз соединяется с северным ветром, стужа проникает к тебе в самую душу. Теплого пальто у меня не было, и мне было очень холодно. Шамсия и Таслима хотели купить мне теплое пальто, но я решительно отказалась. Мусапыр и спрашивать у меня не стал — купил. Но как он ни обижался, я его не стала носить и отнесла в дом Корсака. Про себя я думала: «Кто я им, чтобы бесплатно брать от них одежду. Разве я нищая?»

…Сегодня днем сначала потеплело и разошлись облака, но к вечеру опять похолодало, и сильный ветер поднял степную пыль, давно не видавшую влаги…

Извозчик-арбакеш, продрогший в ожидании, быстро погнал лошадь, словно желая от нас избавиться.

Мы сворачивали с одной улицы на другую, лошадь бежала все быстрее и быстрее, и наконец мы выехали на окраину города.

— Куда мы едем? — начала я беспокоиться.

— Подожди, скоро увидишь…

— Кому нужны эти загадки? Если ты сейчас не скажешь, я спрыгну с тарантаса.

— Я тебя не пущу!

— Тебе что, хочется поиздеваться? — И я стала вырываться из рук Мусапыра. — Пусти!.. Я слезу!..

— Зачем пугаешь девушку? — сердито сказал арбакеш. — Ведь ты ее не убивать везешь, объясни!

— Ой, какие ты нехорошие слова говоришь, — отвечал Мусапыр.

— А хорошие ли дела ты делаешь? — отрезал арбакеш. — Разве так приглашают в гости? Почему ты не отвечаешь девушке? Не скажешь, поверну обратно! — И арбакеш стал заворачивать тарантас.

— Ну и сумасшедший ты человек, — Мусапыр ухватился за вожжи. — Неужели ты мог подумать что-нибудь плохое? Я же тебе, кажется, сказал, что она невеста моего двоюродного брата. Батес, подтверди, что это правда. Так что же, я не могу пошутить со своей сестренкой?

— Но ты все-таки не ответил, куда мы едем! — опять спросила я Мусапыра, все еще не выпускавшего из своих рук вожжи.

— Но какое дело до этого арбакешу?

— Я тебя спрашиваю, ты мне скажи!

— В дом Кузена!

— Что это он вздумал нас приглашать? — удивилась я.

— И не только нас, но и Жакыпбека с женой, Балкаша и его Жаныл, Корсака с Есектас…

Арбакеш фыркнул себе под нос.

— Чему это ты смеешься?

— А почему бы мне и не смеяться? — отвечал арбакеш Мусапыру. — Твои слова и мертвого могут рассмешить. Все идут в гости с женами, а ты пристроился к двоюродной сестренке. Странно чужим ушам слышать это. Сначала она была невестой твоего брата, а теперь, если вдуматься в твои слова, стала твоей невестой.

Мусапыр не то удивился, не то рассердился.

— Не притворяйся, ты не настолько глуп. Ты хорошо меня понял. Ты болтун! — Мусапыр косо взглянул на арбакеша, и оба спорщика замолчали.

Я не стала искать больше отговорок и тоже молча ожидала конца нашей поездки. Будь что будет. Мусапыр не зря скрывал, куда мы едем. Скажи он мне об этом сразу, я бы решительно отказалась.

Когда арбакеш получил у ворот дома Кузена плату за проезд, он сказал:

— Знаю я этот дом, куда ты приехал в гости. Недаром говорят:

Как только ты нашел дом этого нехорошего человека, которого давно не любит народ?

— Не болтай! — У Мусапыра глаза стали выпуклыми, злыми…

— Сам не болтай! — арбакеш повернул обратно и, немного отъехав, крикнул мне. — А ты, сестренка, если в тебе есть честность, не ходи сюда!

Мусапыр вдогонку арбакешу выругался самыми грязными словами.

Раздалась ответная ругань арбакеша. Мусапыр швырнул ему вслед твердый комок глины, но тарантас уже скрылся в пыльных вечерних сумерках.

— Хулиган! — зло, с придыханием, произнес Мусапыр это, должно быть, русское слово. — Попадется как-нибудь он мне в руки.

— Найти бы человека, кроме тебя, который хвалил бы этот дом, — приняла я сторону арбакеша.

— Кузен совсем не такой плохой, — внушал мне Мусапыр. — Ты приехала в дни, когда они бедствовали. Но взгляни на соседний дом. Это теперь его дом. У этого джигита такая хватка, что он в один день успевает быть и бедным и богатым…

Мы вместе вошли в ворота… Интересно, собрались ли уже гости Кузена, думала я.

Навстречу нам вышла Таслима с папироской, зажатой в зубах. Мне стало немного легче.

— Что это вы так долго заставляете себя ждать? — обратилась она к нам.

— Да вот немного запоздали. А здесь уже агай? — почтительно спросил Мусапыр.

— Он уже совсем собрался ехать, но его вызвал к себе редактор Елтай Ерназаров. Как только освободится, поспешит сюда. Лошади за ним уже посланы. Ну, заходите, заходите!..

В передней на нас дохнуло запахом жареного мяса — куырдака и доваривающейся баранины.

Мы вошли в гостиную. Корсак, Бодене, Балкаш, Жаныл и Кузен расселись на полу вокруг белого дастархана и пили чай. Есектас, пристроившись у самовара, то и дело наполняла пиалки. Возле нее была Кодык в нарядном платье. Нас приветствовали, весело и шумно усадили к дастархану. Балкаша я частенько видала в институте, но с Жаныл встретилась впервые после нашей поездки. Бедняжка, как она изменилась. Даже широкое платье полосатого шелка не могло скрыть ее большого живота. Лицо ее потемнело и покрылось пятнами.

Я огляделась вокруг. Кузен с Есектас стали жить лучше прежнего и быстро обставили свои комнаты.

Обратила я внимание и на то, что здесь пили уже не только чай. Одна бутылка около Кузена была пустой, другая выпита наполовину. Но не только бутылки выдавали мужчин, а и горячие, несдержанные разговоры.

В гостиной показалась Таслима. И опять в углу ее рта торчала папироса. Она с жадностью затягивалась и выпускала дым сразу изо рта и ноздрей.

— Жакан, наверное, запаздывает, — и она повесила у порога свое пальто, — должно быть, серьезные дела. А мы, сказать правду, порядочно проголодались. Что, если, не дожидаясь Жакана, приступить к куырдаку. А к его приезду и мясо сварится.

— Ты сказала, женгей, значит так и будет! — обрадовался Кузен. — Жакан не обидится, он часто отведывает нашу пищу. А этого барана я зарезал в честь Батес. В тот день, когда она приехала, я бедствовал и готов был от стыда провалиться сквозь землю. Ведь девчонка не могла знать, что сегодня я бываю бедным, а завтра становлюсь богачом. Вот смотри, милая!..

И Кузен вытащил из карманов груду смятых червонцев.

— Все теперь есть — и деньги и имущество.

— Да не хвастайся! — оборвала его Есектас.

— А почему бы мне и не похвастать. Я же правду говорю, не лгу! Для меня и всему этому имуществу цена — копейка! Ах, Батес! Почему ты избегала нас. Я бы тебя одел в самые дорогие шелка. А ты брезговала нами, забыла наш дом! Сегодня я для тебя зарезал скотину, помни, я хочу, чтобы ты убедилась в нашем достатке. Пусть этот день будет началом прочного знакомства. Ну, жена, неси куырдак!

Есектас поставила на дастархан два блюда мяса, поджаренного с картошкой. Куырдак — мое самое любимое кушанье. Ко мне подсела Таслима. Ей подмигнул с хитроватой улыбкой Кузен.

— Неси! — Она сразу поняла знак хозяина. — Только белого не надо. И так я опрокинула две рюмки. Пусть его пьют мужчины. А нам подавайте мед-пиво.

«Что это еще за мед-пиво? — подумала я. — Неужели тоже водка? И это ведь нам — женщинам!»- Мне стало страшно. Значит, здесь и женщины пьют.

Кузен извлек из-под кровати две бутылки водки и передал их Балкашу.

— Разливай, дорогой! А это, товарищи женщины, ваша доля!

И он вручил Таслиме большой медный кумган. Мужчины наполнили чашки водкой, а нам Таслима налила из кумгана что-то коричневое, густоватое.

— Вот это и есть мед-пиво. Сладкий и кисловатый напиток. Вроде кумыса. Выпьешь и хочется еще. И хоть ведро выпей — пьяной не будешь, — ласково говорила Таслима, ставя передо мной полную чашку.

— Я сама сварила балсыра — мед-пиво. Мука и сахар. Больше там ничего нет. Бочку открыла совсем недавно. Хорошо пенилось, в самую пору… А по сладости меду не уступит. Ну, Батес, бери! — И Есектас взглянула на меня приветливо, совсем не так, как в первый день нашего знакомства.

— Ну, Батес, бери! — повторили гости и подняли свои кесе.

Но я даже не прикоснулась рукой…

— Не надо принуждать! — сказала Таслима. — Она выпьет. Вот что я хочу сказать: вы же знаете, что и Буркут, и Мусапыр наши родные племянники…

— Знаем!.. Хорошо знаем! — зашумели гости.

— Знаете, что дядя любит их, как свою душу.

— Знаем!.. Знаем!

— Сейчас здесь нет Буркута, но есть Мусапыр, есть и Батес. Она приехала с ним вместе из родного аула. Давайте выпьем за их здоровье и счастье!..

— Молодец, Таслима! Правильно! — поддержали ее гости.

Но сколько меня ни просила Таслима и все остальные, я не притронулась губами к краям своей чашки.

— Она никогда не пробовала мед-пиво, никогда не видала его! — заступилась за меня Таслима. — Но, как говорится, за белым козлом и овцы бегут. Мы-то пробовали, мы-то знаем, мы и начнем.

Все подняли свои чашки и выпили. Выпила, к моему удивлению, и Жаныл.

— Сладко ли, невестка? — спросила ее Таслима.

— Слаще меда! — отвечала Жаныл.

И опять были наполнены кесе, опять меня начали уговаривать: давай, Батес, давай! Это в твою честь, Батес! Выпей одну чашку. Не понравится, больше не будешь!

Я решила: надо попробовать! И отпила несколько глотков. В самом деле, балсыра оказалась приятной на вкус, кисло-сладкой. Я хотела уже поставить кесе: мол, отведала и довольно. Но все остальные снова зашумели: пей до конца, пей! И тогда Таслима подхватила кесе снизу и подтолкнула к самому рту. Будь что будет, подумала я, и выпила чашку залпом.

— Ура! — захлопали в ладоши и хозяева и гости.

Кто-то предложил налить еще по одной, и опять передо мною стояла полная кесе.

— Не правда ли, милая моя, какое вкусное пиво! — говорила Таслима. — Пей. Если не будешь пить, значит, ты не уважаешь всех, кто сейчас сидит за дастарханом…

Я снова выпила и не заметила, как со мной начало происходить что-то неладное. В какое-то мгновенье мне показалось, что вся комната с гостями, мебелью, угощением вдруг сильно качнулась и стала опрокидываться. Что со мною случилось после, я толком не знаю до сих пор…

…Я открыла глаза и поняла, что лежу в крепких мужских объятьях. Я вздрогнула и узнала Мусапыра. И он и я были нагие. Откуда эта кровать? Как я попала сюда? Сон это или, может быть, я сошла с ума? Я провела рукой по своему телу, тронула ладонью лоб. Нет, это не сон. И я была в своем уме, хотя голова нестерпимо болела.

Я собрала силы, вырвалась из рук Мусапыра и, спрыгнув с постели, побежала к тахте. Пол был мокрый, я поскользнулась и упала на спину. Попыталась подняться, но не смогла… Я почувствовала себя совсем ослабевшей. Напрягаясь из последних сил, я закричала:

— Кто-нибудь здесь есть? Спасите!

В комнату вбежали Корсак и Бодене. Они словно ожидали у двери моего зова. Корсак взглянул на меня, обнаженную, смутился и вышел.

— Ну, что с тобой случилось? — Бодене склонилась ко мне, обняла меня.

— Это ты мне скажи, что случилось?

Бодене приподняла меня. Но, несмотря на ее поддержку, я снова падала и вопила:

— Скажи мне, Бодене, что случилось со мною?

Мои крики разбудили Мусапыра. Он вскочил с постели и, сразу же придя в себя, натянул белье и бросился ко мне:

— Что ты, Батес? Что ты кричишь?

— Уйди от меня, свинья! — Я плюнула ему в лицо, но он хватал меня своими худыми руками. Тогда я впилась зубами в его плечо. Он завопил от боли.

— Бесстыдник! Проклятье тебе!

На шум в комнату вбежали Кузен и Есектас.

— Она сошла с ума! — орал Мусапыр, отбиваясь от меня.

Сильный Кузен сгреб меня и бросил на кровать.

— Неси аркан! — приказал он жене. — Так с ней не управиться. Надо ее связать.

Кузен так тяжело навалился на меня, что я не могла шевельнуться. Есектас принесла аркан. Меня завернули в одеяло и стали обматывать веревкой. Я ловила ртом воздух, задыхаясь от боли и обиды. Я, кажется, теряла сознание и едва только пришла в себя, начала громко всхлипывать.

— Надо заткнуть ей рот, — решил Кузен.

— Не надо, — в голосе Бодене послышалась жалость. — Связали и хватит.

Но меня душила злоба:

— Ищите вату, затыкайте рот!..

— Я же говорил, что она сошла с ума, — продолжал издеваться Кузен. — Если ей не заткнуть рта, она своим ревом соберет сюда толпу.

— Правда, правда! — поддакивала мужу Есектас.

— Свиньи вы, свиньи! Что я вам еще скажу, кроме этого.

Кузен притащил целую охапку ваты и уже хотел выполнить свое намерение.

— Оставь, бога ради! — Бодене взяла его за руку. — Я сама сделаю так, чтобы Батес больше не кричала. — Бодене подсела ко мне, я увидела, что из глаз у нее струятся слезы. Голос ее был ласковым, нежным.

— Батес, светик мой, пообещай им, что будешь лежать тихо.

Я пообещала. Но жестокий Кузен потребовал, чтобы я еще и поклялась. И только когда я дала клятву, он перестал настаивать на своем.

— Ну, хорошо. Но смотри! Примешься опять за свое, сверну челюсть. Пошли, Есектас.

— Куда вы? — удивилась Бодене.

— Теперь нам сидеть дома нельзя. Надо подумать, что с ней делать… В дом умалишенных везти — так ее там загрызут. Сходим к Кор-ишану, спросим у него совета. Рассказывают, он изгоняет бесов.

Я уже слышала, что на городском кладбище в могильнике живет мрачный Кор-ишан. Мне думалось, что они приведут его сюда, чтобы он вылечил меня. В конце концов, это было не так уж страшно.

Ушли Кузен и Есектас. Около меня осталась Бодене.

— Где я? — спросила я ее.

— Разве ты не видишь, что в нашем доме?

— А как я сюда попала?

— Сама попросилась к нам.

— Когда?

— Ночью, в доме Картежника (я поняла, что так зовут Кузена). Мусапыр хотел отвезти тебя в общежитие, но ты отказалась и сказала ему: «Буду только вместе с тобой».

— Ты своими ушами это слышала?

— Куда там своими ушами. От этой балсыра я сама опьянела и свалилась. Меня положили рядом с тобой в арбу и привезли домой. Но все остальные слышали, как ты настаивала…

— Неужели я была такой пьяной?

— А разве бы иначе это случилось с тобой?

— Значит, это правда? Ну а остальные тоже опьянели?

— До той поры, пора я помню, были просто разгоряченные, но никто так сильно не опьянел, как ты…

…Днем многие люди заходили в переднюю, переговаривались, шептались. Бодене выходила к ним и снова возвращалась ко мне. Я тихо лежала, не всхлипывая, не разговаривая. Раскалывалась от боли голова. В желудке все горело. Учащенно билось сердце. Меня мутило, хотелось пить. Все я могла вытерпеть, только не жажду. И когда Бодене принесла мне чашку воды, я с жадностью ее выпила, забрызгав и себя и постель. Но увы, вода мне не помогла. Меня стало тошнить, мне стыдно вспомнить, что со мною было потом… Ведь даже Бодене из боязни перед мужем и Кузеном, как я ни молила ее, отказалась меня развязать даже на несколько минут…

В сумерках вернулись озабоченные Корсак и Кузен.

— Батес здорова, она в своем уме, — начала было рассказывать Бодене.

— Обычно все сумасшедшие так обманывают, — не дал ей даже договорить Кузен, — ты ее только развяжи. Тогда увидишь, что она будет делать…

— Ничего не будет делать. Давай развяжем.

— Ну, хорошо, развязывай!

Но только обрадованная Бодене стала распутывать веревки, как сильным толчком Кузен отбросил ее в сторону.

— Помолчи, не суйся не в свое дело. Иначе и тебя отвезем к Кор-ишану.

Я поняла, что не Кор-ишан придет сюда, а меня доставят к нему на кладбище. Кладбище!.. Я боялась подходить к нему, я и верхом объезжала его.

— Агатай, дяденьки мои, не надо везти меня туда! Я не сумасшедшая! — расплакалась я.

— Нет, ты сумасшедшая!.. — стоял на своем Кузен.

— Я сделаю все, что ты хочешь, не везите только…

— Это он, Кор-ишан, скажет, что надо делать… Мы бессильны.

— А где он, где?

— В своем жилище.

— Нет, скажите, где?..

— Ты увидишь, когда приедем!

— Аллах мой, его жилище — могила, я знаю. Не надо, не надо, я и без него сделаю все, что только вы пожелаете!

Вместе со мной заплакала и Бодене. С моей мольбой слились и ее просьбы.

— Ты замолчишь или нет! — рыкнул на свою жену Корсак и шагнул к ней, но Кузен преградил путь старшему брату:

— Не будем пререкаться и терять время. Повезем ее быстрее.

Я призвала на помощь аллаха и громко разрыдалась, но Кузен плотно зажал мой рот, а Корсак взял припасенную еще утром вату:

— Начнет еще причитать в пути и опозорит нас. Ну-ка, открой рот.

И я покорилась. Кузен и Корсак меня завернули еще в одно одеяло и, как младенца, вынесли на улицу. Уже совсем стемнело. Подымался буран — сухие вихри колючего снега и едкой пыли. Меня положили на телегу.

— Вот ее одежда! — услышала я тихий голос Бодене.

— Давай сюда! — также негромко откликнулся Корсак.

В этот вечер я могла думать о самом страшном. Мне казалось, что меня везут в глухое место, чтобы убить. Но зачем тогда взяли одежду! Значит, правда, везут к ишану!

Мои мучители гнали лошадей сквозь буран в кромешную тьму. Не знаю, сколько времени продолжался этот бег. Когда лошади остановились, я услышала осторожный топот и чьи-то незнакомые голоса. Я увидела силуэты нескольких человек. Они были одеты в темные чапаны, и лица их были закрыты то ли от непогоды, то ли потому, что не хотели, чтобы их видели.

— Ишан ждет! — едва слышно сказал один из них.

Меня втащили в какую-то пещеру. В глубине ее тускло горела лампа.

— Можете все идти! — раздался глуховатый низкий голос.

Ко мне подошел большой чернобородый лохматый человек с лампой в руках. Ее неяркие лучи освещали его. Как злые маленькие змеи, свисали его усы. Большие, выпуклые, как у филина, глаза в упор смотрели на меня. Лицо его было белым, слишком белым и неприятным. Конечно, это был ишан.

— Несчастная грешница, — обратился он ко мне, — знаешь ли ты, куда тебя привели?

Я покачала головой.

— В страну Монас! Ты сейчас в могиле. Это мое жилье!.. Тебе не нужно знать моего имени. Кор-ишан — и все! А теперь отвечай: знаешь ли ты, почему ты здесь находишься?

Дрожа от страха, я начала рассказывать о себе все по порядку.

— Пустые слова, пустые слова, — перебил он меня. — Твой джигит Буркут вскружил тебе голову. Русская старуха приколдовала тебя к нему. Весь колдовской яд сейчас в тебе!

— Колдовства нет, хазрет! — робко возразила я.

— Не спорь со мною. В этой стране могил я знаю все. Ты ела конфету из рук Буркута?

Я стала вспоминать. Да, действительно, ела во время свадьбы Какен, когда мы встречались наедине в овраге Тобылги.

— Знаешь ли ты, что конфета была заколдована? У тебя часто болит голова?

Я подумала: правда! С тех пор, как на меня посыпались огорчения, голова болела все чаще и чаще. И я сказала об этом Кор-ишану.

— Вот видишь! Теперь ты веришь, что здесь колдовство!

Я все больше проникалась верой к ишану. Горькая мысль вспыхнула в моем сознании. Ведь потому так страстно я и полюбила Буркута, что была околдована. Как же быть дальше? И, как бы отвечая мне, ишан заговорил:

— Есть два пути изгнания чар! Или вырвать с корнем все твои волосы. Или нарушить брак.

— Я не сочеталась браком, хазрет!

— Не спорь со мной, грешница. В детстве гостила ли ты в доме Буркута? Гостила. А пила ли кумыс в том доме? Пила. Это был не простой кумыс. Над этим кумысом шептал мулла и тем самым сотворил обряд бракосочетания. Ты не знала и об этом. А мне все ведомо! Что же ты теперь выберешь? Вырывать волосы? Или нарушить брак?..

Я дрожала от одной мысли, что у меня могут вырвать все волосы. И выбрала второй путь. Но как ступить на него? И Кор-ишан мне сказал:

— Ты должна познать другого мужчину.

— Я познала уже, хазрет! — расплакалась я.

— Какое это познание? Это просто блуд.

— Что же мне делать? — повторяла я в слезах.

— Сейчас я освобожу тебя от пут, потом скажу, — и Кор-ишан развязал меня. — Я отвернусь, одевайся!

Едва я успела накинуть нижнее белье, как он сказал:

— Довольно! Остальное не надо.

Странный глухой голос ишана подкосил меня. А он продолжал все глуше и глуше:

— Аллах запрещает нам жениться. Женщина для нас вместилище нечистых сил. Но, чтобы снять с тебя грех, избавить тебя от колдовства, я тебя положу с собой!

— Я благодарю вас за милость, хазрет! — старалась я твердо ответить ишану. — Вы сильный, я — слабая. Мне трудно сопротивляться насилию. Что я могу сделать в этой пещере, в этой могиле? Воля ваша! Но с вами я не лягу.

— Тогда у тебя вместе с волосами снимут с головы и кожу.

— Хоть голову снимайте с плеч!

У Кор-ишана от бешенства скрипели зубы. Он походил на разъяренного бура, самца-верблюда. Вот-вот, казалось, он задавит меня своим грузным телом. Я видела в степи, как змея своим пристальным, источающим злость и тайную силу взглядом заставляла спускаться жаворонка на землю. Так и я против своей воли склонилась было к груди ишана, прижавшего меня к себе. Но он схватил мою голову и придавил пальцами череп.

— Кожу сорву с тебя, — хрипел он.

— Рвите!.. Душите!.. Убивайте! — мне казалось, что он уже выполняет свою угрозу, так больно мне было. — Один аллах мне свидетель и заступник!

Ишан зажал мне рот ладонью, но мои стоны, как у ягненка с перерезанным горлом, неслись из глубины, прорывались к ноздрям.

— Не кричи, не кричи! — растерянно шептал он.

Я замолчала, и он убрал руку.

Светильник потух, и мы погрузились оба в жаркую темноту и не сказали друг другу ни слова, пока в пещеру не проникли серые лучи рассвета.

— Теперь, если хочешь совсем избавиться от колдовства, скорее, как можно скорее совершай обряд бракосочетания.

— Пусть будет так, хазрет!

— Ты будешь женой джигита, с которым спала вчера. Он предназначен тебе самой судьбой.

— Пусть будет так! — Что мне оставалось делать, как не отвечать так. Я ведь уже труп. И не все ли равно, чьей добычей он будет.

— Больше не лги. Иначе душа твоя попадет в геенну огненную, — ишан говорил уже спокойно и размеренно, — помни, порченых женщин, таких, как ты, шариат повелевает сжигать живьем. Нарушишь обещание — тебе не уйти от этой кары.

— Не нарушу, хазрет.

— Повтори трижды!..

— Не нарушу, не нарушу, не нарушу!..

— В знак твердости своей клятвы, целуй Коран! — ишан протянул мне раскрытую книгу.

Я прикоснулась губами к холодной странице.