— Тысяча и одно спасибо вам, товарищ, за ваш приезд на вокзал в эту темную ночь! — С такими словами Балкаш подошел к Аманжолу, дожидавшемуся в сторонке нашего решения. — Все мы земляки, тургайские… Посовещались и пришли к мысли, что лучше всего Батес идти с нами. Девочка едет из родного аула учиться. Будем здоровы, завтра же начнем ее устраивать. А там подъедет Шамсия, и Батес навестит ее.

— Не буду спорить, — отвечал Аманжол, — но уж извозчика вы не нанимайте, я сам отвезу вас.

— Не беспокойтесь! — попробовал отказаться Балкаш. — Нас ведь надо отвозить в разные концы.

— Хоть бы в десяти местах жили, все равно же это в нашей Кзыл-Орде, а значит — недалеко… Ну, садитесь.

— А мне нужно на самую окраину, — ввязался в этот спор Мусапыр.

— Что-то мы слишком много разговариваем, — с иронией сказал Аманжол, — я своих лошадей не нанимал, чтобы спорить «далеко ли, близко ли, прямо или криво». Хотите наконец ехать — садитесь!

По казахским обычаям в моем представлении после этих слов мои спутники должны были отказаться от услуг Аманжола и нанять извозчика. Но они поплелись вслед за ним к телеге, стоявшей под деревьями на вокзальной площади. На козлах тарантасов сидели извозчики и, привлекая пассажиров, старались перекричать друг друга: «Садитесь ко мне!» «Садитесь ко мне!» Они наперебой расхваливали своих лошадей, называя их то рысаками, то иноходцами. В предрассветном сумраке я приметила похожих на лошадей животных, размером чуть больше полугодовалого теленка. Шепотом я спросила у Балкаша:

— А это еще что такое?

— Ты разве никогда не видела?

— Никогда!

— Так это и есть ишак.

Интересно, как я их могла видеть, если во всей Тургайской степи; где я родилась и выросла, их не было и в помине.

…И вдруг я услышала грубый и громкий рев. В испуге я призвала на помощь аллаха и прижалась к Балкашу.

— Что с тобой случилось? — удивился учитель.

— Кто это так ревет?..

— Батес, так это и есть ишак…

Виновник моего испуга между тем закончил свой отчаянный рев каким-то плаксивым визгом.

— Чего это он так старался?

И Балкаш объяснил мне, что ишаки в этом похожи на петухов: они голосят на рассвете, в полдень и на закате солнца. Но в курятниках поют только петухи, а тут от ослов не отстают и ослицы.

Ишаки… Почему-то говорят и даже в книгах пишут, что они беспримерно глупые. Вот я и повидала и услышала ишака.

Мы сели на телегу Аманжола. Лошадь нас помчала рысью по улице, мощенной неровными камнями. Кое-где на воротах домов неярко горели фонари, но и без них уже было хорошо видно вокруг.

— Тише!.. Тише!.. — без конца повторял Балкаш, недовольный тряской в безрессорной неудобной телеге.

Улица была обсажена двумя густыми рядами деревьев: они порою совсем скрывали низенькие дома.

— Это самая главная улица нашего города, — рассказывал мне Балкаш, — от вокзала до поворота она называется улицей Энгельса, а от поворота — улицей Карла Маркса.

Вскоре мы свернули, как объяснил Балкаш, на улицу Ленина, а потом долго кружили и петляли, пока наконец Балкаш не попросил Аманжола остановиться у каких-то ворот.

Балкаш помог сойти Жаныл, потом взял свои вещи и пожелал нам счастливого пути.

Теперь дорогу указывал Мусапыр.

— К садам, к Айранбаху!..

Аманжол стал погонять свою бойкую лошадь.

— С этим джигитом была его сестра или жена? Жена, говорите. А она случайно не беременная? Почему я спрашиваю? Да потому, что он надоел мне своими просьбами ехать потише. Будто никогда не ездил на телеге. Вот я и подумал, что он боится, как бы не случился выкидыш…

— Вы догадались! — сказал Мусапыр. — Этот Балкаш больше всего на свете хочет ребенка. И боится всего, что может причинить вред жене.

— А кому из вас родственница эта сестренка? — Аманжол указал на меня.

— Нам обоим.

— Почему же тогда Батес не осталась с ними. Ей было бы удобнее устроиться под одной крышей с близкой женщиной.

— Это правда. Но у них тесно. — Мусапыр как будто смутился. — Батес для меня очень близкая родственница. Поэтому она и едет со мной…

— А-а! — протянул Аманжол и замолчал, видно не желая продолжать эту беседу.

Мы долго блуждали в кривых и тесных переулках. Уже было светло, громко перекликались петухи и неистово лаяли собаки. Как много псов в этом городе! Они бегали стаями, выскакивали из подворотен…

Беседа у нас не клеилась. В молчании мы выехали из города. Кончились улицы, сады… Вокруг была степь, усеянная мелкими, издали напоминавшими чайники, бугорками. Из этих бугорков выходили люди. Я спросила, что это такое.

— Кепе, — объяснил Мусапыр, — жилище городской бедноты. В холме или в овраге выкапывают пещеру, ставят на выходе что-то вроде шанрака — обруча юрты, чтобы проникал свет, и жилище готово.

— И много в Кзыл-Орде таких кепе?

— В самом городе нет, только на окраинах. Говорят, каждый четвертый кзылординец живет в кепе. А некоторые и просто в юртах, только юрты в этом краю чаще всего черные. Почему? Здесь много оседлых казахов, занимающихся земледелием. Они бедняки, и у них не бывает не то что белой юрты, а даже серой. Они живут в дырявых черных юртах. А у самых бедных нет и такой юрты. Большинство кетменщиков ютятся в землянках — кепе. На той стороне Дарьи есть даже аул, который называется «Кырык-кепе»- сорок кепе. Видно, их столько было вначале, а теперь больше ста… Трудно приходится сырдарьинским казахам. Они вручную орошают посевы. Тяжелая работа. Тургайским скотоводам куда легче жить…

С грустью глядела я на кепе. Однако между этими землянками встречались и небольшие плоскокрышие дома. Около одного из них мы остановились.

— Вот здесь моя квартира!

После долгой дороги по сыпучим пескам лошадь Аманжола устала, покрылась белой пеной. Мы заехали в открытый двор — ворот здесь не было. Из дома навстречу нам вышел мужчина средних лет. Мне бросились в глаза длинные черные усы, подкрученные кверху, и богатая лисья шапка.

— А, ты уже вернулся, Мусапыр! — пожал он ему руку.

— Ну как, здоровы ли твой скот и твоя семья, Кузеке? — почтительно спросил мой спутник.

— Алла, да это Мусапыр приехал! — к нам вслед за хозяином подошла рябая толстая женщина в белом платке. Едва я успела подумать, что они, вероятно, муж и жена, как почувствовала их пристальные недоумевающие взгляды. Мусапыр предупредил их любопытство и коротко сказал, что я приехала сюда учиться из Тургайской степи.

Хозяева улыбнулись, видимо, решив, что я невеста Мусапыра. С Аманжолом они не поздоровались, должно быть, приняв его за возчика.

— А мы, Есектас, и не знали, что будут гости, — обратился хозяин к жене. — Уж на базар схожу я сам. Ты же перемести детей из гостиной в переднюю комнату и устраивай Мусапыра. Да побыстрее! Сегодня воскресенье. Базар уже начинается. Я возьму эту телегу и доеду на ней…

— Нет, ты на ней не доедешь, — ответил Аманжол.

— Это почему же?

— Потому что мой дом совсем в другой стороне.

— Пусть в другой стороне, но я же тебе уплачу…

— У тебя не хватит денег!

Кузен, позднее я узнала, что его зовут именно так, оскорбился и начал дерзить Аманжолу:

— Да за кого ты меня принимаешь, как ты смеешь мне так говорить?

— Не кипятись! — нахмурился Аманжол. — Скажи лучше, за кого ты меня принимаешь? Может быть, ты слышал о человеке по фамилии Амандыков…

Кузен растерялся и промямлил что-то неясное. Он не ответил и на вопрос жены, а только сделал ей знак губами, чтобы она придержала свой язык.

— Ну, продолжай, продолжай петушиться! — насмешливо посмотрел Аманжол на Кузена, который по всем признакам отнюдь не был рад этой встрече и даже заикался от волнения:

— Я не по-одума-ал! Вы извините!..

Хозяева пригласили нас в дом. Мы стали прощаться с Аманжолом.

— Вот не знал, что встречу здесь этого проходимца Кузена. А как ты, Мусапыр, связался с ним?

— А вы что, хорошо его знаете? — ответил Мусапыр вопросом на вопрос.

— Он ведь известный жулик и спекулянт. Чем он только не торговал, кроме разве жены и детей. Впрочем, он отъявленный картежник, однажды проиграл в карты и ее, отыграв обратно лишь через несколько месяцев. Это, наверное, та самая женщина, которую он называл Есектас. Есектас — каменный ишак! Не очень веселое имя. Досталось бедняжке, да и Кузен — хорек, не слишком приятно звучит. Ведь маленький кузен — один из самых вредных зверей. Он и кур душит, он не боится разрывать могилы погребенных.

— Откуда вы знаете его?

— Я начальник городского финансового отдела…

— Ага, понятно, — в словах Мусапыра чувствовалась сдержанность.

— Что же вам понятно? — спросил Аманжол.

— Вот вы сейчас сказали, что Кузен спекулянт. Действительно, финотдел не дает ему вздохнуть, душит налогами. Но мне кажется, он не совсем такой, каким вы его себе представляете. Правда, я не живу в этом доме. Моя квартира в городе у старшего брата Кузена — Карсака. Они наши дальние родственники по четвертому поколению. А о Кузене вы неправильно говорите. Сам он болеет, у него астма, работать кетменем или лопатой он не может. Нигде он не учился. И торговля, которой он занимается, разве это спекуляция? Скота у них нет. Покупают и продают всякое старье. Выручают копейки, этим и живут.

— Ты Кузена совсем не знаешь. А может, знаешь и нарочно говоришь так. Ну, а нам-то он хорошо известен, — резко ответил Аманжол.

Весь этот разговор Мусапыру был явно не по душе. Он всячески старался его прекратить, хотя сохранял сдержанность, пытаясь казаться равнодушным. Воспользовавшись случайным предлогом, он собрал свои вещи и зашел в дом посмотреть, все ли там готово.

Когда мы остались одни, Аманжол торопливо и взволнованно сказал мне:

— Я тебе, милая, задам один вопрос. Только ты его не принимай близко к сердцу.

— Я готова вам все сказать, Аманжол-ага!

— Скажи тогда: ты не связана с этим Мусапыром?

— Сохранит меня аллах! — испуганно воскликнула я, понимая, что он спрашивает о самом сокровенном. — Сохранит меня аллах! Он только мой спутник, мой земляк, я ехала вместе с ним и больше я ничем, ничем с ним не связана!

— Тогда я тебе, милая, скажу так:

Все повадки Мусапыра определенно его выдают! Он привез тебя в дом плохого человека! Неужели он не мог найти ничего лучшего!.. Не оставайся здесь, милая!.. Поедем к нам.

— Мне совестно, агай!.. Как я могу без разрешения покинуть своего спутника… Мы ведь вместе ехали из родных мест.

— А где ты будешь учиться?

— Не помню… Об этом должен знать Мусапыр.

— Ну, мне пора!

Аманжол взялся за вожжи. Я стояла, не зная, что мне делать. Выезжая на улицу, Аманжол остановил лошадь и приветливо сказал на прощанье:

— До свиданья, милая, до свиданья. Поглядел я на тебя — ты совсем ребенок. У тебя на губах еще следы материнского молока, а со спины не сошли отпечатки зыбки. Хорошего тебе пути, милая!

Как много, оказывается, на свете добрых людей. Помоги мне, творец, быть среди них!

Дождавшись отъезда Аманжола, Мусапыр и Кузен вышли из дому. Кузен нес за плечами мешок, приготовленный для базара.

— Ну, я отправился… Скоро вернусь…

Мусапыр приблизился ко мне почти вплотную:

— Этот Аманжол никак не может насытиться взятками. Ему все мало, мало. Он и людей ненавидит. Одного назовет баем, другого муллой, третьего спекулянтом. Дадут взятку, он их не тронет, выгородит. А не дадут — обложит налогом, пока не разорит. Он разыскивает даже таких, как Кузен, которые еле-еле существуют. И душит их, если откажутся дать взятку. Все, что он говорил, — это так, для отвода глаз. И мы как будто привели Аманжола к дому бедного Кузена. Теперь он ему не даст житья.

— Совсем он не похож на такого человека, — возразила я.

— Не слушай его речи, посмотри на его дела.

— Но если эта семья ни в чем не виновата, мы же можем сказать Аманжолу.

— Так он тебя и послушает!..

Вышла Есектас и пригласила нас в дом.

Я вошла и поразилась. В первой комнате, разделенной пополам кирпичной печью, не было никакой мебели и подстилок. Самовар и посуду густо облепили мухи. Вторая комната, гостиная и спальня, мало чем отличалась от первой. В углу возвышалось подобие нар, сделанных из глины. Они были устланы лоскутной материей и старым широким полотном. На левой стороне стояла кровать, сколоченная из грубых досок. Из-под заплатанного одеяла на грязной подушке торчала взлохмаченная голова худенькой маленькой девочки. Блестящими глазами, очертанием лица она очень походила на Есектас. Мухи и здесь кишмя кишели. Но никаких следов богатства или довольства я не приметила…

— Вы ехали долго, озябли на рассвете, — сказала Есектас, — ложитесь, отдохните немного. Нас тот, усатый, оскорбил, спекулянтами назвал. Разве у спекулянтов дома так бывает, что и гостям постелить нечего…

— А я что говорил? — поддержал хозяйку Мусапыр.

— Хоть мне и стыдно, но вы укрывайтесь своей одеждой! — сказала Есектас.

— Да вы не смущайтесь! — И Мусапыр привел пословицу:- Нельзя в руки взять то, чего нет.

— Учтивый говорит откровенно, — вспомнила пословицу и Есектас, — если уж не скрывать правды, так в доме этого спекулянта сейчас нет даже еды. Ну, ничего, мы принесем вам что-нибудь с базара, пока вы тут отдохнете…

— Не надо беспокоиться, женгей!

— Как мне не беспокоиться! Вначале стесняются гости, а потом стыдится хозяин дома. Ты, Мусапыр, здесь свой человек. А ведь Батес еще не отведала пищи в нашем доме…

Я подумала про себя: откуда только Есектас узнала мое имя.

Она дала наставления своей дочке, черноголовой девочке со злыми глазами, лежавшей под одеялом, и ушла.

Кодык — так звали хозяйскую дочку — пристально и не по-детски зло посматривала на меня.

— Может, ты ляжешь вместе с ней? — спросил Мусапыр.

— Ну, нет… Уж лучше я лягу в углу на полу… Ты мне скажи, почему здесь так грязно? И спекулянт он или не спекулянт этот Кузен?

Мусапыр усмехнулся.

— Денег я его не считал, но, наверно, их меньше, чем у твоего отца. — И замолчал, не желая подробно распространяться…

Мусапыр лег в одном углу комнаты, подложил под голову пальто и повернулся к стенке. Я села в другой угол и снова заметила, как прищуренные черные глаза Кодык уставились на меня. Она лежала без движения и пристально следила за мной. Мне не хотелось спать, но я не выдержала ее пронзительного взгляда и, подостлав камзол из верблюжьей шерсти, легла, как и Мусапыр, лицом к стене.

Мне не давали покоя мухи. К тому же сюда залетали желтые, противно и тонко жужжащие комары. И блохи здесь были и еще какие-то насекомые, которых я не знала. Называются они клопами. Так мне сказали потом. От их укусов начинало зудеть тело.

Я исцарапала все тело. Едва только погружалась в дрему, как снова просыпалась от зуда. А Мусапыр уже похрапывал как ни в чем не бывало. Наверно, заснула и девочка, закрывшись с головой одеялом. Но сон ее был неспокойным…

Уж такой у меня характер, что мое плохое настроение проходит так же быстро, как и возникает. На этот раз его исправило солнце, заглянувшее в окно.

Солнце нашего Тургая очень редко бывает таким ярким. Оно обычно поднимается из облаков, закрывающих горизонт. И когда восходит на чистое небо, то, как молодая невеста, мгновенно набрасывает на лицо легкую кисею тучек. Или, как молодая жена, соскучившаяся по отцовскому аулу, всплакнет сквозь облако-платок, прольется легким дождем. Наше тургайское солнце в ясные дни жжет только в полдень, да и в такое время чаще всего дует прохладный нежный ветерок, чтобы легче было и людям и животным.

Нет, кызылординское солнце совсем не такое. Оно пылает уже с утра, а когда поднимается к зениту, то греет так сильно, что непривычному человеку нечем дышать. Я вышла на улицу освежиться, но вместо степного прохладного ветерка меня обожгло таким нестерпимым зноем, что я тотчас возвратилась в комнату. Мусапыр по-прежнему храпел — видно он привык и к духоте и к насекомым. Девочка, как и раньше, беспокойно ворочалась под одеялом…

Снова ложиться мне не хотелось, и я решила умыться, привести себя в порядок. Я переложила косы со спины на грудь и вдруг увидела, что ленты, которыми я заплела косы, исчезли. Чудесные ленты с монетами на концах. Косы мои совсем расплелись, рассыпались… Где же ленты, где же черный шелковый шнурок, подаренный мне Калисой. Не было еще случая, чтобы развязывались ленты на моих косах. И в Кустанае, перед тем как мы садились в поезд, я тщательно заплетала косы. Да и здесь, в этом доме, все было на месте. Куда же могли деться мои ленты? Какой джинн или шайтан мог их украсть? Кто подкараулил меня в ту минуту, когда я заснула. Ведь сон мой был коротким, неглубоким. Не мог же взять ленты Мусапыр. Зачем они ему? Да и он захрапел сразу, как только лег. Или эта девочка Кодык? Она посматривала на меня, и даже когда укрывалась с головой, беспокойно переворачивалась с боку на бок. Но ведь она совсем маленькая. Ей и в голову не должна прийти мысль о воровстве. Ну кто же все-таки взял? Ведь в комнате, кроме нас троих, никого не было.

Я была огорчена этой неожиданной потерей.

Для девушки-казашки родные всегда приберегали серебро. По нашим аульным понятиям, оно бывает чистым и нечистым. На монетах чистого серебра — гривенниках, полтинниках, рублях ребра кружков покрыты зигзагообразными черточками. Кроме того, на одной стороне обычно изображена царица-женщина. Эти монеты звенят очень мелодично. А монеты нечистого серебра с изображением царя-мужчины звякают, как медь. Ребра их шероховаты. В аулах чистое серебро считалось драгоценным, а нечистое — низкосортным.

Потом я узнала, что наши казахи в той своей оценке были по-своему правы. При российских царицах — Анне, Елизавете и Екатерине в монетах действительно было больше серебра, чем позднее, во время царствования Александра и Николая. Вот казахи, особенно те, что побогаче, и охотились за екатерининскими рублями, заказывали из них для своих дочерей браслеты, кольца, монисто.

Байбише Каракыз подвесила к моим лентам по чистой рублевой монете. И, конечно, не екатерининское серебро было дорого для меня, а память близкого человека… Сначала пропали бусы вместе с саквояжем… И эти две монетки смотрели на меня, как глаза байбише, как материнские глаза, а лента, соединявшая их, была светлой, как взгляд доброй женгей Калисы. Не было теперь рядом этих глаз, этого взгляда.

Вот почему я так была огорчена, вот почему так пылало мое лицо.

Говорят, при потере дорогой вещи можно залезть даже за пазуху матери. А меня не оставляла мысль, что ленты с монетами украла девочка. Я подошла к ней и сорвала одеяло. Какая она была худая, все ребра можно пересчитать сквозь тонкую кожу. Черные угольные волосы, взлохмаченные, как у ягненка, давно не знали гребешка. Девочка проснулась. Она моргала маленькими черными глазками, словно собиралась заплакать.

— Кодык, ты взяла мои ленты?

Ее черные глазки стали еще уже, злее. Она покачала лохматой головой.

— Отдай, если ты взяла!

Она опять покачала головой.

Мусапыр проснулся, поднял голову и, протирая красные воспаленные глаза, спросил:

— Что случилось, Батес?

— И в поезде воры и здесь воры! Как наконец от них освободиться?!

И я расплакалась.

— Что случилось, скажи толком!..

Я рассказала ему о пропаже, но он только удивлялся и не строил никаких догадок.

— Мусапыр, я должна уйти из этого дома, я боюсь одного его вида. Я сейчас же уйду!

— Постой, куда ты пойдешь?

— У меня есть язык, глаза и ноги. Буду спрашивать и найду все, что мне нужно.

— Не торопись, пожалуйста. Что ты будешь искать?

— Как что? Учебное заведение.

Мусапыр насильно задержал меня, завесил окно, в котором жгуче светило солнце, своим пальто и моим чапаном, усадил меня рядом и начал успокаивать:

— Запомни, Батес, Кзыл-Орда не Тургай! Ты не найдешь здесь нужный тебе дом, как в своем ауле. В городе не принято спрашивать: где, мол, дом такого-то человека. В городе надо знать улицу, номер дома, иначе будешь блуждать зря. Не надо так делать, Батес! Я же тебе обещал в пути помочь устроиться на любую учебу, которая по твоим силам. Я сдержу свое слово. А сейчас еще слишком рано… Только семь часов… Все учреждения закрыты. Подождем хозяев. И тогда можно будет идти. А о твоей ленте я даже не знаю, что сказать. Если она у тебя была, ума не приложу, куда она могла деться. Может быть, когда ты задремала, сюда вошел чужой человек и стащил ее. Но трудно поверить. Ты на всякий случай скажи хозяевам — вдруг они найдут.

И я, уже совсем потерявшая надежду отыскать свою ленту, после слов Мусапыра оживилась, загорелась и не стала грозиться, что сейчас же уйду.

— Ты все-таки легла бы, отдохнула. Сейчас в доме стало прохладнее, можно заснуть.

— Нет, спать здесь я не хочу, — ответила я Мусапыру.

Мы оба помолчали немного, а потом он стал мне рассказывать о Кузене:

— Когда я около года назад заходил к ним, такой убогости здесь не было. Ведь хозяин в свое время был богатым джигитом. Случалось ему служить и приказчиком у бая. Теперь дела у него пошли плохо. При Советской власти трудиться надо. А трудиться он не может — здоровье плохое, да и не умеет. Расшаталось его хозяйство, и довольства нет в доме, хотя кое-что запрятано… Но, как говорится:

Какая там у них выручка от продажи старья на базаре…

Мусапыр вздохнул и принялся описывать дни благоденствия Кузена и его семьи. А когда он почувствовал, что эти рассказы меня никак не интересуют, принялся расхваливать Есектас.

— Ты не смотри на нее, что она такая черная с виду, — говорил он, — она добрая в душе.

Зачем он ее только расхваливал? Неужели я должна остаться здесь жить? И я раздраженно оборвала Мусапыра:

— Ну какое мне дело до того, как они жили раньше. Ведь это тот самый дом, в котором и на привязи собака не будет жить.

Мусапыр не стал больше говорить о Кузене и его жене и принялся на все лады хвалить институт, куда он решил устроить меня на подготовительный курс.

— Директор Молдагали Жолдыбаев хорошо знакомый мне человек. Поможет аллах, и я устрою тебя к нему в институт…

За дверью послышался шорох, шум. Мы прислушались, а девочка, тихо лежавшая под одеялом, внезапно заголосила:

— Апа, мама!

На ее крик отозвалась возвратившаяся с базара Есектас.

Кодык продолжала реветь.

— Что с тобою, мой светик? — пыталась ее успокоить мать.

— Она била меня! — и девочка с плачем кинулась на шею матери.

— Кто? — удивилась Есектас.

— Да вот она, она! — и Кодык указала на меня пальцем.

— Боже сохрани, когда я ее била? — напугалась я.

— Била, била! — визжала девчонка.

Есектас приняла сторону дочки:

— Чего бы она плакала, если бы ее не били?

— Я не дотрагивалась до нее, женгей. А то, что у меня потерялась лента для волос — истинная правда. И я спрашивала у Кодык, не брала ли она ленту.

— Что это за лента?

Мы с Есектас стояли друг против друга, почти вплотную. Я рассказала о ленте и о том, как все это произошло.

— Ты потеряла свою ленту до того, как сюда пришла. Ты, наверное, не заметила, как ее у тебя украли в поезде.

— Не так, Есектас! Лента была со мной, когда я пришла к вам и прилегла вон в том углу…

— Тогда куда же она делась? Мыши на нее не польстятся, а кроме мышей здесь никого не было. Или ты все-таки думаешь, что ее украла моя девочка ростом с мизинчик?

— Ветром, что ли, ее унесло? — рассердилась я.

— Ойбой! — ехидно вздохнула Есектас. — Я все думала, почему ты уехала из родного аула. Теперь мне ясно, — ты сбежала, потому что ты шальная!

— Не надо так говорить! — вступился за меня Мусапыр. — Она совсем не шальная. Я ведь тоже не убежден, что взяла твоя дочка. Несмышленый ребенок. Разве она может воровать? Должно быть, взял кто-нибудь из соседей, когда Батес задремала.

— Не будем больше говорить об этом. Лента моя. И пусть она пропадет. Но тому, кто ее взял, я пожелаю, чтобы она камнем застряла в горле!

— Только плохие женщины любят проклинать. Ты молодая, а уже научилась… Не знала я, что ты такая.

И Есектас с девочкой на руках вышла из комнаты.

— Взяла действительно она! — сказала я Мусапыру.

— А как ты это узнала?

— Я догадалась. Она сказала, что я ее била. Ведь я же не трогала ее. Мне сейчас вспомнилось, что в нашем ауле была вороватая девочка, любившая красть бусы и украшения у девушек и молодых женщин в праздничные дни. И когда что-нибудь пропадало и у нее спрашивали, она вот так же кричала и заливалась слезами… Если пострадавшая молчала — все сходило с рук, если же не молчала, тогда ее мать, подобная Есектас, сама подымала такой шум, так начинала ругаться, что всякие поиски тут же прекращались. Их боялись одинаково: маленькая воровка стоила своей матери!

…И все-таки мне пришлось попробовать хлеб в этом доме.

Есектас приготовила чай и положила на дастархан наломанный кусочками хлеб. Он мало напоминал хлеб, который едят у нас в Тургае. Это были лепешки, тандыр-нан, — хлеб, испеченный в особой глиняной печи. Он немного походил на булочки, приготовленные в нашем краю на сковородках. Но лепешки, которыми нас угощала Есектас, были очень черствыми. В фарфоровые чашки-кесе хозяйка разлила белую густую нишаллу — сладкую, но очень вязкую. Я ее не могла пить. И еще она предложила плавленый сахар — кумшекер, желтый на цвет и горьковатый на вкус. Я почти не прикоснулась к сладостям, съела маленький кусочек тандыр-нана и выпила пиалку крепкого чая.

Время уже приближалось к полудню, когда мы с Мусапыром решили идти в институт. Он вышел на улицу и возвратился:

— Солнце прямо-таки палит! Надо идти в легкой рубашке, иначе не выдержишь. Ты, Батес, тоже оставляй здесь верхнюю одежду.

— Нет, не оставлю! — сказала я. — Я все возьму с собой и не приду в этот дом, даже если будут тащить насильно.

— Ну, хорошо, не приходи, если не хочешь. Но в жару не таскай с собой ничего лишнего. Оставь здесь, потом я наведаюсь и заберу.

— Нет и нет! — ответила я. — От вредного человека и святой сбежит. Я ухожу из этого дома, я не вернусь сюда больше. Здесь, где у меня украли ленту, и от одежды ничего не оставят. Эти платья мне шили близкие люди. Я вижу их глаза, когда смотрю на свои обновы… Хватит с меня и того, что меня два раза ограбили. Больше я этого не хочу!