Придет беда — и кислое молоко свернется. Так говорят в народе, так получилось и у нас. Мы все время надеялись, что кто-нибудь выручит, откуда-нибудь появится живая душа. Но напрасно! Нурбек уже собрался снова идти в Семиозерное. Однако наступил вечер, и мы снова переночевали у озера. Ранним утром Нурбек отправился в село, а Найзабек с Жолдыбаем вышли на дорогу поджидать случайную подводу. Они звали и Балкаша, но тот сослался на простуду и боли в пояснице. Причина, понятно, была другой. Как только милиционеры и кучер ушли, огорченный обжора, улегшийся накануне с пустым животом, заскулил:

— Теперь только и осталось, что умереть с голоду.

Я пробовала его успокоить:

— Что вы, агай! Зачем умирать? Есть ведь и русский хлеб, правда, немного подсохший, есть баурсаки, есть и курт…

Но Балкаш недовольно мотал головой:

— Это как пустая похлебка без кислого молока, как сурпа без блестков…

— Вам надо блестки, вам надо жир, агай… Тогда ешьте сало, оно в козьем бурдюке.

Но на этот раз я ошиблась. Сала в козьем бурдюке уже не было, потому что, улучив удобную минуту, прожорливый, потерявший всякий стыд Балкаш съел и его до последнего куска.

…К полудню возвратился Нурбек. Он привел четырех лошадей.

— У поселковых милиционеров взял. Отвезем наши арбы до Семиозерного. А потом поедем на перекладных в Кустанай… Батес, Найзабек и я. Жолдыбай пусть останется в селе. А Балкаша с Жаныл я отправлю верблюжьим караваном. Он идет из Тургая и задержался в Семиозерном.

Балкаш обиделся. Ему очень хотелось ехать на казенных лошадях:

— Что же мы будем плестись с караваном? Неужели всем нельзя поехать на перекладных?

— У Найзабека и у меня есть бумага для бесплатного транспорта, у вас же ее нет…

— Как хотите, как хотите… Для себя нашли, а для меня не можете, — окончательно надулся Балкаш.

— Ну зачем брать меня за горло? — вышел из себя Нурбек.

Как всегда в таких случаях в спор вмешался Найзабек:

— Запрягайте лошадей, доберемся до Семиозерного, а там договоримся…

Тургайский караван ожидал нас в селе. Один из восьмидесяти верблюдов был освобожден от клади.

— Вот на этого верблюда пускай и садятся Балкаш с Жаныл, — настаивал на своем Нурбек, — нам же милиция дает пару лошадей.

— Ну и езжайте, счастливого вам пути, — раздраженно произнесла обиженная Жаныл. А ее муж молчал, нахмурив брови, и пристально глядел на Найзабека, желая узнать, что же скажет он.

И Найзабек сказал свое решающее слово:

— Нет, так делать нельзя. Почему, спрашиваете. Сейчас объясню. Если бы мы выехали порознь, все было бы просто. Но мы едем вместе, и стыдно бросать товарищей на дороге. Ну как себя почувствует Батес, ведь Балкаш ее спутник до конца путешествия, а мы только до Кустаная.

— И как же нам поступить?

— Очень просто. Поедем все вместе с караваном.

Нурбеку это не понравилось:

— Есть лошади, а мы будем трястись на верблюдах? Кому это нужно?

— Ничего, мой друг, понадобится — пойдешь и пешком.

— Но зачем все это? И разве что-нибудь случится с Балкашем, если он приедет в Кустанай на день позднее нас.

— Дело не в этом дне, а в товариществе!

Какой он умный, справедливый наш Найзабек-агай! Он был бы совсем замечательным, если бы не пил. Да, пьянство может, как поняла я теперь, довести и такого человека почти до сумасшествия.

…От Семиозерного до Кустаная сто двадцать верст. Добрые лошади могут пробежать этот путь в один день. А мы с верблюжьим караваном три раза ночевали в степи, пока добрались до города.

Я слышала много о Кустанае, но увидала его впервые. Окраины города выходили на высокий берег Тобола. Река опоясывала Кустанай с востока, а сам город тянулся к западу. У моста нам пришлось остановиться. Мост был узкий, ненадежный, построенный из тальника, скрепленного глиной. Пора была самая оживленная — возили хлеб, сено, дрова. У переправы с обеих сторон реки скопилось множество подвод. Люди кишели, как в муравейнике. Дать бы волю Нурбеку, он бы со своим револьвером и сам бы прошел вне очереди и нас бы провел. Но Найзабек решил, что это нескромно, и мы долго простояли в ожидании, разговаривая о том, как лучше устроиться на ночлег в Кустанае. У Найзабека и Нурбека были квартиры, где они обычно останавливались, а у Балкаша в городе жили родственники жены.

— Вот с ними и надо ехать Батес, — предложил Найзабек.

Жаныл это не очень понравилось:

— А может, будем устраиваться так, как ехали прежде… Батес была на вашей телеге и теперь пусть будет с вами.

— Как вам не совестно, Жаныл, — пристыдил ее Найзабек. — И наши волостные руководители и Красная юрта доверили Батес Балкашу. Мы ведь только сопровождали ее до Кустаная. Вон въедем в те улицы — и все. Будем прощаться. А Балкаш отвечает головой за девушку, пока не определят ее туда, куда нужно…

…А нужно меня было определить в советско-партийную школу в Кзыл-Орде. Так думала Асия. Ей казалось, что у меня достаточно знаний, чтобы поступить на отделение советского строительства. Туда принимаются беспартийные девушки. Одно могло помешать, что я из богатой семьи, но это не имело особого значения, как говорила Асия. Она мне рассказала, что ее подруга работает в крайкоме, заведует женским отделом. Звали ее Шамсия Кунтокова. Асия написала ей письмо, в котором все обо мне рассказала:

— Она поможет тебе, она сама тебя устроит в школу, — говорила мне на прощанье Асия. — И если не захочешь идти в общежитие, можешь жить дома у Шамсии.

Я не читала письма, но конверт, врученный мне, был таким толстым, что напоминал маленькую книжку. Я завернула его в полотно вместе с тем нехорошим загадочным альбомом и положила на самое дно чемоданчика, который русские люди называют «сакпаяшем».

…Я отвлеклась, вернусь к спору о моем ночлеге. Хотя Жаныл и не понравилось предложение Найзабека, все же она устыдилась и повела меня к своим родственникам.

Родственники оказались милыми простыми людьми. Когда Балкаш познакомил меня с ними, я очень удивилась, что они уже и раньше кое-что знали о моей судьбе. «Да сбудутся твои желания, пусть ожидает тебя счастье на твоем пути!» Эти слова услышала я в их доме.

Когда мы пили вечерний чай, появился гость — невысокий, сухощавый джигит. Лицо у него было продолговатым, нос с горбинкой, уши слегка оттопырены. Одет он был по-городскому.

— А, Мусапыр! — и Балкаш ринулся ему навстречу.

Мусапыр! Я не раз слышала это имя. Он приходился двоюродным братом Буркуту. Калиса рассказывала, как Буркут с Мусапыром подрались прошлым летом в степи, когда выехали из нашего аула. Подрались они, кажется, из-за меня. Я тогда скоро забыла эту драку.

Так вот он какой, оказывается!

Едва Балкаш представил меня, как он заговорил ласково и покровительственно:

— Можешь нас не знакомить. Хотя я не видел Батес, но знаю ее давно. Что же, давайте свою руку, сестренка!..

«Почему он меня называет сестренкой, ведь я еще не жена Буркута, даже не невеста», — недоумевала я, но вслух не произнесла ни слова.

Мусапыра пригласили к чаю. Говорил он непрерывно. Приехал он сюда из Кзыл-Орды корреспондентом газеты, раскрыл, если верить его словам, много преступлений, разоблачал вредителей. Он изображал себя защитником справедливости, врагом бесчестности и лжи.

Мне показалось, что они с Балкашем давно знакомы и хорошо понимают друг друга.

У Мусапыра был с собой фотоаппарат. Он показывал много снимков, сделанных в аулах. Снимки были ясными, интересными. Сфотографировал он и нас за чаепитием.

Утром Найзабек и Нурбек заехали за нами на двуконном тарантасе, чтобы проводить до вокзала.

Балкаш отправился на вокзал еще раньше и обещал купить билеты. С ним пошел и Мусапыр, надумавший ехать этим же поездом. Они с билетами уже ожидали нас.

— Да… Уехать-то мы уедем, — протянул Балкаш, — но есть и затруднения.

— Что там с тобой случилось? — насторожился Найзабек.

— Мы все вместе хотели ехать в одном вагоне, но это не удалось. Пришлось взять билеты в разные вагоны. Один вагон купированный, другой — общий. Вот мы и гадаем: как же нам разместиться?

— Что же здесь трудного? — улыбнулся Нурбек. — Стыдно тебе будет, если ты с женой займешь купе, а Батес будет в общем вагоне. Лучше всего поместить в купе Жаныл и Батес, а уж вы с Мусапыром как-нибудь доедете.

Я не понимала, о чем идет речь. Я даже не знала, что такое купе. Не знала этого и Жаныл. Мы обе с недоумением смотрели на Балкаша, пока он нам не объяснил, что это отдельная комнатка с закрытой дверью. Бывают купе на двух и на четырех человек. Нам попалось на двух.

— Вам хорошо.

— Ну, а что такое общий вагон? — спросила тогда я.

— Внутри этого вагона нет отделений с дверями, едут все вместе, как на арбе, — отвечал Нурбек.

— Вот я туда и сяду, мне все равно с кем, — решительно сказала я Балкашу.

— Я не понял, в общий или в купе? — спросил он.

— Там, где нет никаких дверей…

— Почему же, все-таки, ты не хочешь в купе?

— А с кем я должна там ехать?

— Ну, скажем, с твоим братом Мусапыром…

Веселый Нурбек хихикнул, слова эти ему показались озорными до неприличия.

— Чего ты опять смеешься? — разозлился не принимающий шуток Балкаш.

— Э-э, а почему бы мне и не посмеяться. Где это ты видел, чтобы девушка с джигитом оставались наедине?

— Ты думаешь о старых казахских обычаях! В Европе давно не находят в этом ничего стыдного или смешного.

— А что, в Европе девушки бесплодны?

— Ну, пожалуйста, не скандальте, — попросила я своих спутников, — я буду ехать в общем вагоне, если вы мне только не запретите…

— Тогда зачем же разлучать мужа с женой? — подал голос Мусапыр. — Я сяду вместе с Батес в общий…

Нурбек взял мои дорожные вещи и повел меня в вагон. Народу здесь было — не протолкнуться. Мужчины, женщины, дети, старики… Многоголосый шум стоял в жарком спертом воздухе. Спорили за каждое свободное место, а иные, слишком ретивые, пускали в ход даже кулаки. Я уже думала, что для нас не найдется места. Однако Нурбек с большим трудом нашел две свободные верхние полки. Мусапыр пробовал было отвоевать среднюю полку, но какой-то рослый смуглый человек так тряхнул его за шиворот, что корреспондент до крови расшиб себе нос.

Когда мы, разгоряченные и уставшие, все же кое-как устроились, Нурбек посоветовал мне попрощаться с Накеном.

— Накен… А кто такой Накен? — недовольным тоном осведомился Мусапыр.

— Я говорю о Найзабеке Самарканове, нашем начальнике.

— И как только она с ним будет прощаться в этой суматохе?

— Не хотел бы я слышать таких слов! — Нурбек сердито посмотрел на нового моего спутника. — Найзабек ее защищал, провожал до Кустаная. Он остался у вагона, не пожелав нам мешать. Теперь, конечно, ждет Батес.

Я пошла к выходу попрощаться.

— Погоди! — Нурбек опередил меня и, раздвигая людей, стал прокладывать мне дорогу.

А навстречу продолжали идти новые и новые пассажиры. У самого выхода нам пришлось посторониться. Нурбек загородил меня плечом:

— Пробирайся ближе к двери, Батес, здесь мы немного переждем, пока схлынет народ.

Так мы стояли в уголке, на нас никто не обращал внимания.

— Батес, я тебе выскажу три своих пожелания, три просьбы, — сказал Нурбек.

— Вот моя первая просьба. Я очень люблю шутить, и если по этой причине у меня с языка срывались лишние слова, ты прости меня, пожалуйста…

— Да я и не слышала таких слов… Что ты!..

— Тогда слушай вторую просьбу. Батес, не задерживайся в Кзыл-Орде, езжай прямо в Ташкент, к Буркуту. Там много учебных заведений, и он устроит тебя куда-нибудь. Когда он увидит тебя, он поймет, что ты его искала. Он простит тебе все свои обиды и будет еще нежнее, чем прежде.

— Тут я еще ничего не решила, Нурбек. Надо будет посмотреть.

— Ты не смотри, а делай так, как я тебе говорю. И третья просьба, третий совет. Будь осторожнее с этим человеком, который вьется вокруг тебя.

— О ком ты говоришь?

— Ну, об этом, с челюстью выдвинутой вперед… Мусапыре… Он юлит, утверждает, что приходится двоюродным братом Буркуту… А сам похож на червяка. Червяка, который проникает в позвоночник и начинает его разъедать… Смотри внимательнее, посадит он тебя на голый лед…

Тут посадка кончилась. Мы вышли к дверям и увидели Найзабека.

Ударил станционный колокол.

— Скорее сходи и прощайся, — поторопил меня Нурбек и вдруг зашептал на ухо:

— Если все будет благополучно, я хочу осенью переменить свою службу и приехать в Кзыл-Орду. Один человок обещал мне помочь. Но это секрет. Я и Найзабеку не говорил…

Он мне показался таким хорошим, что я ему от души сказала:

— Приезжай скорее, не заставляй скучать…

— Тише! Накен нас услышит.

Но я не боялась Накена, я очень уважала его и была ему по-настоящому благодарна.

— Агай! — сказала я ему на прощанье. — Пусть я молодая, но я уже знаю цену настоящим людям. За вашу доброту я буду всю жизнь обязана вам. — И я расплакалась, припав к груди Найзабека.

— Ну перестань, не надо, — успокаивал он меня. — Все, что я для тобя делал — по обязанности, возложенной государством!

— Нет, агай! — возражала я сквозь слезы. — Вы человеком были, хорошим человеком!..

И снова ударил колокол.

— Поезд отходит! Садись!

Я поднялась по ступенькам вагона, и хотя мне кто-то уже говорил — проходи на свое место, не мешай другим! — я продолжала стоять в дверях. Уж очень мне не хотелось расставаться с добрыми моими спутниками.

— Напомню тебе слова Абая, — говорил Найзабек:

Медленно двинулся поезд.

— Крепче помни последние слова! — И Найзабек, шагая рядом с вагоном, приветливо помахал мне рукой.

— Запомню, агай, запомню!..

— Не забывай и мои дружеские слова! — крикнул вдогонку Нурбек.

Моих ответных слов он уже не услышал…

В слезах, я еле взобралась на свою полку. Мусапыр был рядом. Его голова на длинной шее напоминала воронью, когда птица сидит в гнезде на верхушке дерева. У меня не было никакого желания отвечать на его вопросы. Кружилась голова, стучало сердце, к горлу подступала тошнота.

Потом я забылась. Если я и спала, то очень немного. Я хорошо помню, что глаза у меня чаще всего были открытыми, но я оставалась неподвижной. Мне не хотелось даже рукой пошевелить.

Мусапыр старался во всем угодить мне. То он пытался побеседовать со мной о чем-нибудь, то стремился рассмешить забавным рассказом, то предлагал во время остановок погулять по перрону, то покупал для меня лакомства. Но слова «нет» было единственным, которое я произносила на первых порах в вагоне. Я отказывалась от всего, как мусульманин во время поста — уразы. Отказывалась даже от воды, в рот не брала ни крошки.

Мусапыр, видя, что я остаюсь совершенно равнодушной ко всем его рассказам и шуткам, неожиданно принялся расхваливать Буркута.

— Какой же умный, честный и настойчивый джигит. Не только настойчивый, но и упрямый. От слова своего не отступит… Иногда это даже плохо… Он становится просто твердолобым…

Так, мимоходом, упомянул Мусапыр и недостатки Буркута, а потом принялся рассказывать о своей ссоре с ним в прошлом году.

— Знаешь, я тогда просто хотел его испытать и нарочно задел самолюбие. Но как он вышел из себя, как бесился! Глаза у него сразу налились кровью, покраснели. Он мог броситься на меня, как разъяренный верблюд. И я, представь, убежал. Ты не думай, что я испугался. Нет, я знал — одному джигиту все равно не справиться со мной. Я не пожелал до конца ссориться с человеком, с которым раньше не вздорил никогда. И когда позднее мы встретились в Кзыл-Орде, он был готов провалиться сквозь землю от стыда, и мы остались такими же хорошими друзьями, как были прежде.

Мусапыр помолчал и вдруг начал разговор о самом сокровенном для меня:

— А ведь это правда! Он любит тебя, как свою душу. Однако он поступил недостойно, когда ушел от тебя. Я ведь знаю, что и ты его любишь. Но ты тоже должна помнить, что настоящий человек должен себя уважать. Правильно говорили в старину люди: «Хочешь забрать мой скот — забери, но не отбирай у меня достоинство». Когда человека перестают уважать, он перестает быть человеком. Береги свою честь и ты. Пусть твою гордость почувствует и Буркут. Пальцем не пошевели, пока он сам тебя не разыщет. Он тебя найдет, если любит. А не найдет — значит все его речи только красивые слова. Но если это тот Буркут, которого знаю я, — настойчивый и нетерпеливый, он к середине зимы, после каникул, обязательно примчится к тебе. И тогда вы помиритесь, и после таких испытаний ты для него станешь еще дороже.

Так меня обнадеживал Мусапыр, и я понемногу стала отходить, поддаваясь его вкрадчивым речам.

Потом он завел беседу о моей учебе.

— Ты ведь не представляешь себе, что такое советско-партийная школа. Там тебя ничему не научат, кроме политики. Поверь мне! Тебе придется вернуться в родные места и стать советским работником! Неподходящая работа для женщины, особенно для тебя. Лучше всего тебе поступить в Кзыл-Орде на подготовительное отделение педагогического института. Можно сделать что-нибудь, чтобы тебя приняли. Окончишь институт — будешь учителем, найдешь работу в любом городе, любом ауле. И ни от какого мужа зависеть не будешь: любит — будете жить вместе, а не любит — пускай!..

Эти рассуждения Мусапыра пришлись мне по душе.

…Позабавило нас в пути поведение Балкаша. После отъезда он и Жаныл не попадались нам на глаза почти целые сутки. Тогда их решил навестить Мусапыр. Он прошел во время движения поезда к ним в вагон. Со смехом он рассказывал, что Балкаш и Жаныл ведут себя как Юсуп и Зулейка наших дней:

— Как ни зайду к ним, они целуются. А ведь прошло уже несколько месяцев, как они поженились. Или потому, что Балкаш нашел невесту поздно, или потому, что он из породы женолюбов, но его сейчас никак не оторвать от Жаныл, даже если привязать к хвосту лошади!

На исходе второго дня Балкаш пришел к нам. Я притворилась спящей. Они меня уговаривали, тормошили, но я делала вид, что сплю очень крепко, и неподвижно лежала.

— Вот удивительно! Ведь она еще недавно не спала, — недоумевал Мусапыр, продолжая меня будить.

Но я не открывала глаз.

— Япырай, ну и ну! Спит, как мертвая.

И, желая показать свою ученость, Балкаш добавил:

— Я слышал про летаргический сон, когда человека никак нельзя разбудить. Может быть, как раз это случилось и с Батес?

— А кто его знает, — отвечал Мусапыр. — Я же тебе уже говорил. Она лежит и лежит, ногой не пошевелит. И не ела ничего и не пила. Странно, что ее жажда не мучит. Ну что ты скажешь…

— Виновата твоя робость!.. Одну девушку и ту не можешь подчинить своей воле… — начал было Балкаш.

— Тсс! — прервал его Мусапыр.

Балкаш умолк. Я чуть-чуть приоткрыла глаз и сразу увидела, как Мусапыр заговорщицки грозил Балкашу пальцем, будто хотел ему сказать: «закрой рот!».

— Может быть, она притворяется спящей, — зашептал Мусапыр.

В эти мгновенья я подумала о том, что они хотят что-то скрыть от меня. Недаром же Мусапыр боится, что я могу подслушать. Я не выдала себя и продолжала лежать неподвижно. Балкаш и Мусапыр перестали обращать на меня внимание и затеяли шутливый мужской разговор.

— Вот не знал, что ты такой женолюб, — поддразнивал Мусапыр.

— Я ведь совсем недавно женился. Русские называют это время медовым месяцем. Еще не пришел срок охладеть…

— Это сладко, как мед… Не спорю. Но неудобно…

— Почему неудобно?

— Мы же должны придерживаться казахских обычаев. Где ты видел, чтобы казах целовал жену даже наедине? А уж на людях тем более! — раздраженно говорил Мусапыр.

— Это время и для казахов прошло. Это патриархальщина… Феодализм, — возразил Балкаш.

В споре замелькали слова, которых я и не знала. Да и Мусапыр с Балкашем, видимо, не успели к ним привыкнуть и произносили очень старательно.

— Пусть будет так!.. Но ведь марксисты утверждают, что пролетарская культура — это законное продолжение всех прежних культур, и мы перенимаем все хорошее, что было раньше… — щеголял своей ученостью Мусапыр.

— Значит, по-твоему, не целовать законную жену — хороший обычай?

— Самый лучший обычай! — горячился Мусапыр.

— Нет, ты яснее объясни мне…

— Старые люди говорили: с женою нужно обращаться так, чтобы молилась на тебя.

— Как это?

— Не надо ее целовать, не надо быть ласковым с ней, не надо льстить ей! — убеждал Мусапыр.

— Неужели ты думаешь, что следует брать пример с тех старых казахов, которые без палки с женой не разговаривали?

— Что ж, и палка бывает нужна, чтобы жена не села тебе на шею.

— Ого, ты, Мусапыр, настоящий феодал. Ну, а если ты сам женишься… Тогда будешь так поступать?

— О-бяз-за-тельно! — неожиданно сказал Мусапыр по-русски.

— На ком же ты собираешься жениться?

— Уж русскую в жены себе никогда не возьму…

— Ой, Мусапыр, ты, говорят, коммунист, а как же ты рассуждаешь? — У Балкаша на лице появилась злая улыбка. — Так ведь только националисты могут думать… Вот я, беспартийный, этих слов не произнесу…

— При чем тут национализм, если я хочу жениться… — Мусапыр говорил веско, с достоинством. И потом:-Не смейся над национализмом. Ведь у тебя самого — чистая казахская кровь.

— Ты, кажется, зашел далеко. — У Балкаша не было желания продолжать разговор.

— Женщина, скрывающая болезнь, и здоровую подозревает… Зачем бросать камень в того, кто и так пригнут к земле? Национализмом казахов попрекают каждый день…

Балкаш вздохнул.

— Я пошутил. И какое мне дело до этого несчастного национализма…

— То есть как это? Я тебя что-то перестаю понимать, — Мусапыр пристально посмотрел на Балкаша. — Значит, мы бежим от национализма?

— Почему бежим? — в голосе Балкаша послышался испуг. — Не бежим… Акан и Жакан верно говорили: мы готовы сложить головы на этом пути…

— Хорошо! — кивнул Мусапыр и добавил:- Алекен однажды сказал: не Жаканы и Аканы будут двигать вперед национализм, а мы, неонационалисты, то есть националисты новой формы.

А я про себя повторяла — Акан, Жакан, Алекен… В то время я не знала, кто они такие. И только значительно позднее мне стало ясно, что шла речь о видных националистах Ахмете Байтурсунове, о Жакынбеке — дяде Буркута и об Алихане Букей-ханове.

— Слушай, не слишком ли громко мы стали разговаривать, — насторожился Балкаш. — Ты помнишь изречение Шортамбая:

— Не беспокойся, я об этом подумал раньше. В нашем вагоне нет казахов, нет даже татар и башкир.

— А может быть, нас поймет какой-нибудь русский…

Тут забеспокоился и Мусапыр:

— В самом деле, вдруг найдется такой…

Собеседники замолчали.

«Вот они какие, националисты, — подумала я. — Те самые националисты, о которых так много говорят и пишут в газетах. Жалко, что они прекратили свой разговор… А мне так захотелось глубже проникнуть в их тайну».

— Мусапыр! — заговорил Балкаш.

— Ау! — отозвался тот.

— Ты все-таки слишком жестоко посмеялся надо мной…

— Это когда назвал тебя женолюбом?

— Значит, понимаешь мою обиду. Я ведь тебе сказал, за что я люблю свою жену.

— А теперь я тебе скажу. Слушай: у тебя шесть братьев. Никому из них я не желаю зла. Избави аллах, умрет у тебя один брат, другие останутся. А я одинок… Если бедняк расплескает чашку с последним супом — ему хоть с голоду подыхай… Понимаешь меня? Ведь жену человек берет, чтобы оставить после себя потомство… И брось ты о любви говорить. Где ты видел казаха, который женился бы по любви? Разве у нас женщина не продавалась за скот? Разве сейчас ее не покупают? Пусть не за скот, а за деньги, тайно?

— И ты тоже?

— Почему же я буду невежливым? — засмеялся Балкаш. — Но оставим пока шутки. Мы же говорили о моей жене. Так вот, я ходил долгие годы холостым. Много здесь было причин. Хотел, было, уже взять в жены татарку, но потом убедился, что у них обычно слишком много родственников. Только жена войдет в дом, за ней тянется полный двор людей. Разве я их всех прокормлю?

— И я так думаю, — засмеялся Мусапыр.

— Я искал среди наших девушек-казашек свободную от калыма и, представь, не нашел ни одной. Не решился я отбивать и чужую невесту. Ведь люди могут возмутиться… Вот так проходил год за годом, и я оказался пожилым человеком.

— Сколько же тебе сейчас, если ты себя стал считать пожилым? Если я не ошибаюсь, тебе всего тридцать один год!

— Правильно, Мусапыр. Но по паспорту я на год моложе…

— Ты уж не скрывай от меня, почему…

— Тут нет никакой тайны? А разве ты точно указал свой возраст?

— Не хотелось казаться старым перед поступлением в институт, вот я и сократил немного.

— Сколько же тебе сейчас лет?

— По-настоящему?

— Конечно, по-настоящему!

— Два-д-ц-ать се-е-мь! — раздельно прошептал Мусапыр, настороженно и с опаской озираясь, будто его могут подслушать.

— Ой-бай-ау, ты уж тоже стареть начинаешь, — обрадовался Балкаш. — Пора и тебе жениться!

— Жениться, жениться… Жена похожа на недоуздок. Просунешь в него голову и уже не освободишься. Жена не убежит от меня. С тобой же ничего не случилось до тридцати одного года… Дай и мне до твоих лет пожить без недоуздка.

— Ты уж меня совсем в старики произвел, — отозвался Балкаш.

— Ладно, я опять пошутил! Ты продолжай свой рассказ, а то мы отвлеклись…

— Тогда не перебивай и слушай. И вот приехал я на родину нынешним летом, и один друг спрашивает меня все о том же — почему я не женюсь. Я ему пожаловался, что нет подходящей девушки. Он мне пообещал найти. Я поинтересовался, что за девушка. Он рассказал. Нельзя, говорит, утверждать, чтобы она была особенно красивой и стройной. Не байская дочь. Отец ее скромный работящий человек. Большого калыма не просит. Будет, мол, достаточно, если заплатишь за одежду и постель. А трудно будет расплатиться сразу — может и в долг поверить. Женись на ней, уговаривал меня мой друг. Ты же одинокий джигит, тебе хочется иметь детей. А мать этой девушки — плодовитая женщина. За двадцать лет она родила больше двадцати. Невеста твоя, кажется, третья ее дочь. Две старших уже отданы замуж и будто бы не отстают от матери… Вот так меня и уговорил мой друг.

— Сколько же времени прошло, как ты женился? — сквозь смех спросил Мусапыр.

— Немногим больше двух месяцев…

— Ну, и действительно, она пошла в свою мать?

— Слава аллаху…

— Тогда поздравляю. Пусть у тебя родится сын! — И Мусапыр взял Балкаша за руку.

Остановился поезд. Балкаш распрощался и ушел.

— Ну, иди теперь к своей любимой жене! — продолжал Мусапыр подшучивать над Балкаш ем. — Твоя Жаныл, которую ты так горячо полюбил, наверное, уже обижается: где же мой Баке, почему он опаздывает. Не обижай ее, смотри…

Уходя, Балкаш сначала показал на меня, а потом сжал руку в кулак и сделал знак Мусапыру, мол, «будь крепким!» Я так и не поняла, на что он намекал…

Вскоре я заснула.

— Проснись, Батес, проснись! — Я открыла глаза. Поезд стоял. Начинался рассвет. — Пора выходить, Батес. Мы приехали в Кинель. Надо делать пересадку на ташкентский поезд.

Я приподнялась и протянула руку к саквояжу. Он был у изголовья, за подушкой. Был… Но сейчас я его никак не могла найти. Может быть, его взял Мусапыр? Но он мне с удивлением ответил:

— А что, разве саквояжа нет на месте?

— Нет!

— Куда же он мог деться? Может быть, ты его положила внизу?

— Разве бы я тогда спрашивала…

— А вдруг его украли, Батес!..

— Кто же мог украсть его? — спросила я, глупая головушка.

Мусапыр начал расспрашивать соседей, но те только ругались и посмеивались. Мол, что мы можем знать о пропавшем чемодане.

Саквояж исчез!.. Я сама плотно сложила в него свою лучшую летнюю и осеннюю одежду. Саквояж оставался дома, когда Найзабек и Нурбек со скандалом увезли меня. В Красную юрту саквояж привезла моя мать. Когда мы вдвоем с Асией в ее юрте раскрыли саквояж, то кроме моих платьев обнаружили еще целый мешочек бус, лежавший под замком в сундуке байбише Каракыз.

Мать потом рассказывала мне, как заплаканная байбише перебирала бусы и причитала:

— На что мне они сдались, эти проклятые украшения, если моя Боташ отделилась от нас.

Мать в такие минуты прощала Каракыз:

— Не она тебя родила, а я, — говорила мать, — но она, бедная, так пропиталась твоим запахом, так привыкла к тебе, что не перестает плакать после твоего отъезда. У нее уже помутнели глаза от слез.

Но меня не расслабили жалостные материнские слова. Я думала о том, что впереди, а не о том, что я покинула.

Между тем, мать развязала мешочек и вытряхнула украшения на скатерть. Это не были драгоценности, собранные каким-нибудь известным баем. Сделанные из дешевых камней и серебра, они мало чем отличались от обычных бус и колец, которые терпеливо собирали небогатые казахи для своих дочерей. Среди этих подарков Каракыз — застежек, крючков и перстней — самым дорогим было монисто из рублевого серебра. Каждую из двух цепочек я вплетала в косы в первые годы девичества, а потом почему-то забросила. И еще находился здесь один удивительный камешек. Называют его у нас в Тургайской степи слюной змеи. Существует поверье: если змея оближет стебель ковыля, вокруг стебля образуется твердый мелкозернистый нарост. Когда его снимаешь, он напоминает кольцо — твердое, словно свитое из металлической проволоки, серого цвета. Аульные женщины считают, что змея никогда не ужалит ребенка, если к его одежде прикреплено это колечко со стебля ковыля. У меня тоже была «слюна змеи», и вот байбише отыскала ее и положила в заветный мешочек. Был у меня и маленький-маленький камзол без рукавов. Его я носила пока мне не исполнился год. Сшитый из разноцветных кусочков бархата и шелка, он был густо усеян бусами. Кроме бус к нему по старинному обычаю была прикреплена нитками нога филина, чтобы не приблизились к младенцу черти — шайтаны и злые духи — джинны. Я уж давно вышла из люльки, давно бегала по аулу, а байбише все мне подкладывала его под подушку. Порой она его крепко прижимала к лицу: «Скучаю я, Боташ, по твоему младенческому запаху». Не забыла она положить мне на память в мешочек и этот маленький камзол с ногою филина.

И вот пропали и одежда и все бесхитростные памятки аульного детства.

Удивляйтесь — не удивляйтесь: хотя мне было очень жалко украденного саквояжа, я не расплакалась, даже не прослезилась. Зачем плакать? Ведь это было достояние старого мира, от которого я убегала. И мир этот остался позади и его дары. «Пусть аллах простит мне не старые грехи, а поможет в будущем…» Только этого я и желала…

Пропал и альбом Буркута. Проклятый альбом! Как я боялась его потерять, задумав уехать из родного аула. Я вначале зашила альбом в подкладку камзола, обернув его в кусок плотной материи. Но, как говорится, виновник пропажи вещи — сам ее хозяин. Надо же мне было после приезда матери в Красную юрту, распороть материю, извлечь альбом из подкладки и положить на самое дно саквояжа…

…И вот альбома нет… Чем же я теперь смогу доказать вину Буркута?!

…Скоро в Кинель подошел ташкентский поезд, и все мы без приключений устроились в одном вагоне, но в разных концах: снова Балкаш с женою, а я с Мусапыром. Легли мы на средних полках, друг против друга. Я свернулась в клубок и думала о своем. На этот раз мои спутники решили, что я горюю о потерянном саквояже. Ну и пускай себе решили, не все ли мне равно…

Невеселый путь от Кинеля до Кзыл-Орды. Как говорят казахи, даже собака сдохнет на полпути… Проходили дни, проходили ночи!.. Поезд, как мне казалось, летел стрелою, изредка задерживаясь на остановках. Летел стрелою, нет, летел быстрее ветра. Так представлялось мне, знавшей прежде только верховую езду. Сама удивляюсь, но я довольно быстро привыкла к этому стремительному движению. В первые дни путешествия в поезде у меня кружилась голова, а теперь я могла спокойно смотреть из окна на ровные безграничные степи. Я невольно повторяла про себя стихотворение Сакена Сейфуллина «Экспресс», заученное мною еще в школе:

На эту долгую дорогу вступила и я. Куда я приеду, где остановлюсь? Но как бы там ни было, мне хочется скорее приехать!

Говорят, нет дороги, которая не имела бы конца. Мы уже приближались к Кзыл-Орде, несколько дней назад казавшейся недосягаемой. Было же далеко за полночь, когда меня разбудил Мусапыр. Я вспомнила, что Асия, вручая мне письмо для Шамсии, говорила:

— Я ей пошлю и телеграмму. У мужа ее на работе есть лошадь. Они тебя встретят. Ну, а если не смогут, на конверте есть адрес, и ты сумеешь найти дом Шамсии. Вот и Балкаш должен помочь. Я ему поручаю о тебе позаботиться, найти, если нужно будет, извозчика и самому довезти до Шамсии.

Помнится, Балкаш все пообещал сделать, но теперь я на него не очень надеялась.

И когда Мусапыр сказал, что скоро нам выходить, я заволновалась — встретит меня Шамсия или нет? Письмо к ней пропало вместе с саквояжем. Об этом, видимо, не знал Мусапыр. Однако он настойчиво отговаривал меня остановиться у Шамсии.

— И зачем ты пойдешь к незнакомым людям? Городские жители — учтивые, но гостеприимства у них мало. Они ведь сидят на зарплате. Им трудно принимать гостей. Они еще могут расщедриться перед теми, кого почитают… Но ты этой щедроты не жди. Шамсия может тебя встретить и несколько дней она и виду не подаст, что тяготится. А уж потом постарается быстро избавиться от тебя. Ты же не знаешь, сколько дней придется тебе устраиваться. Почему бы тебе не пожить в моей квартире?

— Нет, Мусапыр, я пойду, как договорились…

На вокзале я растерянно осматривалась. Никто меня не встречал. Вдруг подошел по-городскому одетый человек:

— Скажи мне, милая, откуда ты приехала?

Мусапыр довольно грубо вмешался:

— А зачем она вам нужна?

— Ты что думаешь, я ее съесть могу? — отвечал черноусый. — В этом поезде должна приехать девушка, которую я ищу.

— А откуда вы ждете девушку? — Мусапыр на этот раз был уже вежливее.

— Из Тургая…

— Я из Тургая! — воскликнула я.

— Скажи мне свое имя, девушка.

— Батес!

— Тогда, милая, тебя-то я и встречаю… Твоя старшая сестра Асия послала своей сестре Шамсие телеграмму… Но Шамсии нет дома. Она поехала в Москву и Ленинград. А я ее муж. Зовут меня Аманжол Амандыков.

И Аманжол поздоровался со мной за руку:

— Лошадь тебя ожидает, милая…

— А когда ее сестра приедет? — спросил Мусапыр.

— У тебя, джигит, ехидный язык, — отвечал Аманжол, — ты же, девушка, знай: если нет сестры — есть ее дом, а в этом доме для тебя есть и ночлег и пища…

— Вы что, не узнаете меня, товарищ Амандыков. Я — Балкаш! — подал голос учитель.

— Балкаш? — удивился Аманжол.

— Да, Балкаш Жидебаев…

— А-а! Кажется, помню. А вы откуда едете?

— Из Тургая. Вместе с Батес. Асия, вы о ней сейчас говорили, просила меня довезти девушку до Кзыл-Орды и помочь ей устроиться.

— Тогда поедем сейчас к нам. А уж завтра отправитесь по своим делам.

— Хорошо, но нам нужно посоветоваться, — отвечал Балкаш.

Аманжол отошел в сторону.

— Будь бы дома Шамсия, она бы тебя встретила и все было бы хорошо, Батесжан, — рассуждал Балкаш. — Она ведь женщина, ей проще тебе помочь, легче тебя понять. Спасибо и Аманжолу за встречу. Но что теперь тебе делать? Разве можно идти с мужчиной в дом, где нет женщины? — рассуждал Балкаш. — Я бы тебя позвал к себе, но комнатка наша так тесна, в ней так много людей, что даже не найдется места, где тебя положить.

— Что же вы мне посоветуете? — перебила я Балкаша.

— А что, если пойти в дом, где живет Мусапыр? Хозяева хорошие, просторно. Вот и поживешь там, пока не уладишь все свои дела. Пойдешь?

— Пойду!

А что я могла еще ответить? Разве мне выпадают удачи? Разве не обрушивались на меня беды одна за другой… Но самое большое несчастье, наверное, ожидает меня в этом доме… Должно быть, это так!