Я покинула Красную юрту почти в беспамятстве. Сказалось все сразу: и душевная боль во время прощанья с мамой, и тревожные бессонные ночи, и даже то, что я осунулась, похудела, стала, кажется, похожей на скелет.

Телега подпрыгивала на выбоинах степной дороги, узкой, как тропинка. Временами я забывалась, дремала и наконец совсем лишилась чувств. Я сидела между Жаныл и Балкашем. Качнувшись, чуть не свалилась с телеги.

— Ты уже не можешь, Батес, сидеть одна, придвигайся ближе ко мне, я тебя поддержу, — сказал Балкаш и обнял меня.

Помню только, как я послушно прислонилась к нему и сразу же заснула.

…Я открыла глаза оттого, что кто-то меня тряс и звал по имени. Солнце уже приближалось к полудню. Телеги наши стояли. Мои спутники прогуливались рядом. На телеге оставались только мы вдвоем: я полулежала в руках Балкаша.

— Ты спишь слишком крепко, — сказал мне Найзабек. — Мы уже далеко отъехали от аула. Сколько с той поры прошло времени! Сходи с телеги, разгони сон. Видишь, мы приехали в урочище Каска-Булак, умойся холодной водой, и сон как рукой снимет.

— Довольно тебе обнимать девушку! — Жаныл не очень одобрительно посмотрела на мужа, который все еще поддерживал меня. — Никак ты не можешь оторваться от своей любимицы.

Мне послышалась в ее словах ревность, и это так удивило меня, что сон мигом рассеялся.

Я осмотрелась вокруг. Место для отдыха было выбрано в затишье, в устье степного оврага. Из каменистой ложбинки редкими струями вытекал родничок. Вода стекала в неглубокую песчаную впадину, равную, примерно, основанию торты. Вода была удивительно прозрачной и пузырчатой. Точь в точь, как в роднике и водоеме Кайнар в окрестностях нашего Бузаукопа.

Помню, байбише Каракыз сердилась на нас, малышей. «Смотрите, вас еще захлестнет вода», — бурчала она, когда я вместе со своими сверстниками купалась в Кайнаре.

Так живо встали передо мной эти картины аульного детства, что я побежала к песчаному бережку и стала сбрасывать с себя верхнюю одежду.

— Ой, Батес, ты серьезно решила купаться? — услышала я чуть насмешливый голос Нурбека. И, сразу смутившись, я быстро оделась.

— Я догадался, Батес вспомнила свое детство. Как она любила купаться в Кайнаре на жайляу, — сказал Балкаш. — Я часто видел ее там маленькой.

— Ты, оказывается, знаешь ее с самого детства. — В этих словах Жаныл было столько злости, что Балкаш запнулся и замолчал. Снова она почувствовала ревность. То же самое, вероятно, пришло на ум и балагуру Нурбеку. С легкой улыбкой он поддразнил Жаныл:

— Ты разве не знала, женгей, что на глазах нашего учителя росла такая красавица?

— Довольно! — прервал разговор, не любивший и не понимавший насмешек, Найзабек.

Нурбек, уважая Найзабека и как начальника и как старшего по возрасту, не стал ему перечить и прекратил шутки.

…В низинах у родников обычно поднималась высокая трава. Так было и у нашего Кайнара, так было и вокруг Каска-Булака. Найзабек с восхищением смотрел на густую яркую зелень.

— Ну, товарищи! Здесь мы выпряжем лошадей, пусть они просохнут от пота, отдохнут и попасутся… Кажется, и мы сами проголодались. У нас припасено кое-что в дорогу. Есть и небольшой бурдюк кумыса. Поедим, попьем, вот и подкрепимся.

— Вчера Еркин подстрелил жирного гуся и утку. Баршагуль приготовила их, начинив горным луком — жуа и картофелем. Она сказала, что это для Батес! В кринку она налила вареных сливок и советовала их есть скорее, чтобы не прокисли. Сегодня будем есть или завтра? — спросил Балкаш.

— Да не облизывайся ты! — зло посмотрела Жаныл на своего мужа.

Тут у меня уже не оставалось сомнений, что она ревнует Балкаша ко мне. Балкаш был старше жены лет на двенадцать-тринадцать и женился совсем недавно. Всезнающая Калиса как-то рассказывала мне, что он всегда был робок с женщинами. Никто никогда не слышал о нем никаких сплетен. Многие даже сомневались — здоров ли он? Может быть, из-за своей робости он и женился поздно. Коренастая, полная, с плоским лицом и к тому же курносая, Жаныл не отличалась красотой. Да и Балкаш тоже не был красавцем. Джигиты-балагуры, вроде Нурбека, часто подшучивали над ними: «Тетушка достойна дяди! Эх, и соединил же их аллах».

…Мы умывались прозрачной, как слеза, водой, черпая ладонями холодные струи. Потом уселись на широкой зеленой полянке. Вчера было душно и жарко, а нынче пасмурный день, и нежный ветерок овевал нас.

Нурбек оказался джигитом, способным не только на острые шутки, но и на быструю работу. Он мгновенно расстелил на траве дастархан и принялся выкладывать пищу, весело приговаривая:

— Среди всех нас моложе меня только Батес. Но она — гостья. Правда, и Жаныл-женгей еще очень молода. Однако я решил ее не беспокоить. Перед ней большой путь! Вот с кем мне придется поработать…

И он указал на нашего кучера Жолдыбая.

— А пищи у нас вдоволь. Смотри-ка! Жена Найзабека и Баршагуль наварили нам столько, что хватит до самого Кустаная. А уж если и этого окажется мало, то в большой чемодан мать положила для Батес вяленого мяса и бурдюк с топленым маслом.

Нурбек всех обвел лукавым взглядом:

— Так с чего же мы будем начинать? Может быть, с ягненка. Этот жирный ягненок был зарезан в честь Батес, но угостить ее в ауле не пришлось. Сейчас тепло. Молодое мясо может испортиться, давайте его съедим. А что, если мы его разогреем? Ведро-то у нас есть.

— Мясо ягненка и холодное вкусное! — не выдержал Балкаш. Недаром про него говорили, что он падок на мясную пищу, еще когда он учил детей в нашей школе, помнится, я слышала разговор о том, как Балкаша не могли накормить целым аулом. Однажды в нашем доме зарезали кобылицу, и я своими глазами видела, как этот прожорливый учитель съел целиком тельше — пашину с предпаховым жиром толщиной в четыре пальца. И уж если сейчас он пытался нас убедить, что молодой барашек в холодном виде еще вкуснее — значит, ему очень хотелось отведать мяса ягненка.

Угощение, извлеченное из чемодана и мешков расторопным Нурбеком, было на редкость жирное. Не только в аппетитной филейной части, но даже в мясе берцовой кости, обычно самом постном, слоями переливался жир. Вся тушка ягненка была приготовлена для дороги, вся тушка целиком, кроме, может быть, требухи. Даже курдюк, не снятый с крестца и необычно большой для ягненка, не забыла сохранить в качестве особого лакомства жена Найзабека.

— Молодцом моя байбише, — радовался милиционер, довольный заботами жены, — когда резали ягненка, я и не приметил, что он такой жирный. Подсаживайся, Балкаш, действуй. Без тебя мы теперь вряд ли справимся. Я ведь слышал, что ты знаменитый мешкей — обжора!

Найзабек еще раз оглядел дастархан и мясо, уже разделенное на куски, и снова подзадорил учителя:

— Мы теперь за одним столом. Давай кушай.

— Думаешь, буду смотреть, — с достоинством ответил Балкаш, не меняя своего обычного сдержанного выражения лица. — С этими кусочками я разделаюсь в два счета. Чем ты меня еще угостишь?

— Кроме кумыса у меня ничего нет, — с деланным испугом произнес Найзабек.

— Кумыс ты пей сам. Чашки две я еще выпью. А вот на мясо я рассчитываю серьезно.

Когда Балкаш принялся уписывать огромные куски с застывшим жиром, мы не могли оторвать от него глаз.

— Надо сперва с этим салом управиться, — сердито сказал он и стал отправлять в рот ломоть за ломтем курдюк, уже разрезанный Нурбеком. Он покончил с ним молниеносно.

— Теперь подошла очередь и филе, — объявил он и не позволил разрезать на куски филейное сало. Он взял филейное сало, как берут большой белый калач и, откусывая с края кусок за куском, так же быстро уничтожил и его.

— Ну что вы на меня смотрите? Не видели что ли человека, который умеет есть? Так вот, остальное сало тоже мое, а уж постное мясо ешьте вы сами, иначе останетесь голодными…

Балкаш ловко стал снимать сало с мозговых костей и позвонков и уплетал его с завидной легкостью.

И только когда жирных кусков на дастархане совсем не осталось, он кротко обратился к Найзабеку:

— Ты теперь не обижаешься на меня?

— Если ты насытился, не обижаюсь.

— Как же, насытился! — усмехнулся Балкаш. — И это ты спрашиваешь у меня, у Балкаша, который съедает без остатка тушу целого валуха? Как же он может до конца насытиться ягненочком. Я даже не чувствую тяжести в желудке.

— О аллах! Никто не может, Балкаш, потягаться с тобою.

Мы подкрепились и хотели продолжать путь.

— Агай, если вы разрешите, я сяду возле вас, — попросила я Найзабека.

— А разве тебе плохо там?

— Я очень прошу, разрешите…

— Хорошо, но почему бы тебе не ехать, беседуя с Жаныл-женгей?

— По-моему, Батес, прежде всего сторонится Жаныл, — не выдержал Нурбек. — Я люблю говорить прямо, пусть это иногда бывает и стыдно. Жаныл приревновала Балкаша к Батес.

Эти слова услышали и Балкаш с женой. Учитель призвал на помощь аллаха, а Жаныл нахмурилась и отвернулась, всем своим видом давая понять, что это правда. Как было бы хорошо, если бы учитель откровенно объяснил все своей глупой жене, подумала я, но, понятно, промолчала. Вероятно, такие же мысли пришли и Найзабеку, однако он тоже не раскрыл рта, поглядывая то на Жаныл, то на Балкаша: мол, как же вам не стыдно. И только Нурбек высказал все до конца:

— О аллах! Да что она, больна, что ли, твоя жена? У Батес есть свой молодой джигит! Неужели она увлечется тобой — низколобным бычком?

— Хватит, Нурбек, болтать! — запетушился оскорбленный Балкаш, надвигаясь на милиционера…

А тот разгорячился еще больше:

— Выходит, ум твоей жены под стать ее фигуре и виду!

— Перестань, Нурбек! — вмешался Найзабек.

— Ой, с ума можно сойти, — уже примирительно сказал Нурбек.

Однако не так легко было остановить разъяренного Балкаша. И если бы не Найзабек, кто мог поручиться, чем бы окончилась ссора… Я села на телегу милиционеров рядом с Найзабеком, а Нурбек устроился впереди ящиков и взял вожжи.

Так мы и выехали.

Знакомые холмы, взгорья и впадины Кызбеля!..

Я почувствовала себя бодро. В этот нежаркий облачный день приятно веял легкий ласковый ветерок…

Найзабек, видимо, неразговорчивый от природы, думал о чем-то своем и дремал…

Ну, а Нурбек? Он слишком часто с улыбкой оглядывался на меня. Ему хотелось заговорить, хотелось начать обычные свои шутки, но было заметно, что он стеснялся.

Нурбек мелодично, тихо, почти про себя, насвистывал разные мелодии или вполголоса напевал степные песни. Какой он веселый, жизнерадостный джигит!

…Под вечер, на второй нашей остановке, когда мы дали передохнуть лошадям, зашел разговор о предстоящем ночлеге.

— Есть одно предложение, товарищи, — сказал Балкаш, — по пути находится дом Буркута.

У меня сердце дрогнуло, когда он сказал это.

А Балкаш между тем продолжал с невозмутимым спокойствием:

— Как говорится, в правдивом слове нет стыда. Мы все хорошо знаем, что Батесжан едет отыскивать своего Буркута. Молодые люди не поняли друг друга и пока разошлись. Мы же должны считаться с некоторыми казахскими обычаями. Вот Батес едет без разрешения отца и матери…

— Говори точнее, товарищ учитель, без разрешения отца, — перебил Балкаша Нурбек…

— Я не понял твоих слов…

— Не притворяйся, учитель, разве мать не приехала в аул Красной юрты и не проводила ее?

— Э-э, родная мать, — протянул Балкаш. — А мать, воспитавшая ее, байбише Каракыз, и не думала отпускать…

— Слушай, оставим пока матерей, — вмешался Найзабек, — говори, Балкаш, толком, что ты хотел предложить.

— Будет хорошо, если Батес получит благословение отца и матери Буркута, — сказал наконец Балкаш.

— С этими обычаями можно было бы и покончить! — И Нурбек сердито отвернулся.

— Зачем я должен покончить? — разошелся Балкаш. — Тебе и мне все равно! Но если Буркут с Батес встретятся и Батес скажет ему, что получила благословение его отца и матери, представляешь, как он будет доволен? Да и что ты знаешь, что умеешь?.. Вот разве держать винтовку!..

— Не заканчивай так, Балкаш! — Найзабек принял его слова о винтовке и на свой счет. — Владеть оружием — это еще не значит лишиться ума.

— Эх, и непутевый у вас разговор! — заметил молчавший до сих пор кучер Жолдыбай.

Но Балкаш продолжал свое. Правда, к Найзабеку он относился с большим почтением и боялся его обидеть.

— Ты слишком близко принял к сердцу мою шутку. Я думал только о Нурбеке. А он из тех, кто может болтать о чем угодно…

— Ну хорошо, хорошо, поедем в аул Абуталипа, — согласился Найзабек.

— А ты уверен, что нас встретят приветливо?

— Уверен!.. А если нет, то убедим!..

— Может быть, лучше, если это решит сама Батес?

Балкаш стал уговаривать и меня.

— Ах, делайте, что вам хочется, — отвечала я, — мне, право, все равно — одобрят меня или не одобрят. Лишь бы не винили.

Балкаш истолковал эти мои слова как согласие заехать к родителям Буркута:

— Может быть, Абеу-агай и не будет доволен, человек он жестокий. Зато Асылтас-женгей безмерно обрадуется, когда она увидит Батес в своем доме, прижмет ее к груди, как задушевную подругу своего сына Буркута.

— Заезжать так заезжать! — решили мои спутники и свернули к аулу.

Когда солнце склонилось к закату, позади нас послышался крик. Нурбек оглянулся, остановил бежавших рысью лошадей.

— Балкаш машет шапкой, видите!

Вторая телега поравнялась с нами. Балкаш показал на светлевшие вдали юрты.

— Вот это и есть аул Абуталипа. Я поеду первым — сообщить о нашем приезде. Хозяева ведь не ждут нас. А вы не торопитесь, езжайте медленно и как раз будете в срок.

Мы согласились.

Балкаш помчался вперед, а наша телега медленно следовала за ним. Солнце уже закатилось, на востоке сгущались сумерки, а на западе догорали последние лучи вечерней зари. Из аула выехал верховой и галопом поскакал в сторону от нас.

— Так это же отец Буркута, Абеу, — воскликнул Нурбек, отличавшийся острым зрением.

— Абеу? — удивился Найзабек. — Как только ты его разглядел?

— Я же все-таки моложе вас, — с легкой насмешкой ответил Нурбек, — ведь с моими глазами ничего не случалось, чтобы я не мог узнать… Да и у кого, кроме Абеу, есть такой темно-серый конь… Аллах ведает, но, кажется, хозяин сбежал от своих гостей.

Когда мы вплотную подъехали к большой белой юрте на западной стороне аула, оттуда послышался визгливый лающий голос, резавший уши. Кричала женщина. Не слезая с телеги, мы замерли, вслушиваясь в этот крик.

— Балкаш! — визжала она. — Враг ты мне или нет?.. Если враг, скажи прямо, что ты хочешь взять!.. А если человек, уходи отсюда и не вздумай показывать мне эту суку-каншык!

Мне стало все ясно. Это разошлась в гневе мать Буркута — Асылтас. Кровь бросилась мне в голову.

Балкаш призывал к терпению, уговаривая Асылтас.

— Какое там терпение! — еще сильнее завизжала женщина. — Разве не из-за этой кобылицы задрались два жеребца? Разве она не тот самый пестрый жеребенок, который поднял на ноги два аула? Ты уберешь, Балкаш, отсюда эту хитрую девку или не уберешь? Смотри, я сначала пырну ножом ее, а потом и себя.

— Она что, в своем уме эта женщина? — приподнялся Нурбек. — Может, я выбью из нее дурь?

Он уже было направился в юрту, но Найзабек осадил его резким движением. В это самое мгновение оттуда выскочили один за другим — кучер Жолдыбай, Жаныл и Балкаш. С опаской оглядываясь назад, они бежали к своей телеге.

— Что же все-таки случилось? — спросил Найзабек.

— А пропади она пропадом! — махнул рукой Балкаш, поспешно усаживаясь в телегу и поторапливая своих спутников. — Уедем, пока целы, от этой ведьмы.

И мы повернули обратно. Телега Балкаша и на этот раз громыхала впереди. Уже на довольно далеком расстоянии от аула мы остановились, и Балкаш рассказал о случившемся:

— Ойпырмай! Я видел много вздорных женщин, Найзабек, но такой еще не встречал. Она сама не ведает того, что творит! Я и раньше догадывался, что аллах лишил ее разума. Но теперь знаю — она и впрямь бесноватая. Если бы вы чуть-чуть задержались, она бы нас исцарапала и искусала. Когда Асылтас услышала, что и вы подъехали, она испугалась, сдержала себя и не дала рукам воли.

— Но что же она хочет? — недоумевал Найзабек.

— Она хочет так много, что всего и не перескажешь. А порой и сама не знает, чего хочет. В горе она, в большом горе!

— Что же там произошло?

— Абеу вчера неожиданно вызвали в Кустанай. Дома опасаются, что его посадят…

— Погоди, Балкаш… Так это не Абеу умчался из аула на темно-сером коне?

— Нет, Текебай, его сын. Думаю, он сбежал от нас. Мы — в юрту, он — из юрты. Даже на приветствие не ответил… И тут же мы услышали конский топот.

— Понятно, — протянул Найзабек. — А ведь Абеу действительно могут посадить. Недавно расследовалось дело о расхищении товаров в многолавке. Я сам отправил из волости кучу материалов. Кажется, он из таких, что могут проглотить верблюда вместе с шерстью и кобылицу с поклажей. Много он проглотил народного добра. Пора бы ему изрыгнуть обратно.

Слова Найзабека кольнули меня в самое сердце. В торговых делах этой многолавки — ее у нас называли «капдукен»- принимал участие и мой отец. Жирные куски, наверное, тоже не прошли мимо его рта. И крючок, на который попался Абеу, может подцепить и моего отца. От раздумий меня отвлек Найзабек:

— Все ясно, нечего нам здесь прохлаждаться, поехали дальше!

— Какой же дорогой мы поедем? — спросил Балкаш.

— Напрямик!..

— Ойбой, ехать безлюдной степью — можно с голоду умереть. Не лучше ли нам выбрать кружной путь. Нам будут встречаться аулы, где можно и переночевать и всласть поесть.

— Мы тебя вдоволь накормим, Балкаш, и тем, что припасено у нас в дорогу!

— Где там припасено? — Нурбек плутовато взглянул на Найзабека, — до Кустаная еще осталось пять-шесть ночевок. — Но ведь вы сами видели, сколько может съесть Балеке. Припасенного мяса хватит ему на один раз. Самое малое — Балкашу нужен на день ягненок и притом жирный…

Но Найзабек и шутки не принял:

— Поехали напрямик! Это у Балкаша есть время петлять ради угощенья, а у нас времени нет. И торговаться не нужно!

— Где же мы остановимся на ночлег?

— Впереди. Я скажу где…

— Ах, какие чудесные ягнята… И они нам не достались. Наверное, они сейчас блеют от радости, что ушли из-под ножа, — не унимался Нурбек, уже погоняя лошадей.

Смеркалось. И чтобы поднять несколько омраченное настроение, Нурбек во весь голос затянул свою любимую «Майру»:

Веселая была, должно быть, его Майра!.. Если судить по песне, она была Нурбеком среди девушек… Почему аллах не создал меня такой!..

…Как и предполагали, нам несколько раз пришлось ночевать в открытой степи. И, как говорил Нурбек, вареное мясо, прихваченное в дорогу, не было тяжелым для ненасытного желудка Балкаша. Когда же приступили к утке и гусю, приготовленным Баршагуль, Найзабек предложил отдать всю дичь учителю, а остальным ограничиться баурсаками с куртом и маслом. Но Нурбек никак не пожелал согласиться с этим:

— Что ж, — говорил он, — неужели мы будем ему облизывать рот! Хотите быть щедрыми — отдавайте свои доли, а со своей я и сам управлюсь.

И он приналег на гусятину. Балкаш, кажется, обиделся и тоже стал настаивать, чтобы вся птица была разделена поровну.

Словом, на каждой остановке у нас вспыхивали споры, доходящие порой до скандалов. Мы ссорились и перед тем как улечься спать. Я стремилась лечь рядом с Жаныл, чтобы она чувствовала себя спокойно. Но она и на это не соглашалась. Она боялась отпустить от себя мужа и требовала, чтобы только он был возле нее.

— А Батес? — робко спросил Балкаш.

— Зачем тебе Батес-матес!.. Разве у нее нет своей телеги? Найдет там себе место! И раз я сказала тебе — иди, значит, иди! — сердито распоряжалась Жаныл.

Я посоветовала Балкашу не спорить с женой:

— Устроюсь на ночлег, не беспокойтесь! — сказала я.

— Подождите! Хорошо, если женщины лягут вдвоем, — опять некстати вмешался Нурбек.

— Оставь свои насмешки! — разозлился Балкаш. — Шути со своими ровесниками. А здесь их у тебя нет!

И тут, как всегда, всех рассудил Найзабек:

— Не будем ссориться! Батес переночует на нашей телеге, а мы с Нурбеком устроимся на траве.

Я, не раздеваясь, улеглась на кошмы, постланные в телеге, и опять долго не могла заснуть. Милиционеры негромко разговаривали. Вдруг я отчетливо уловила слова Найзабека:

— Сегодня надо быть особенно осторожным. Мы находимся неподалеку от аула Сасыка. Сасык злится от обиды и стыда. Ведь сбежала нареченная невеста его сына. Он может натравить на нас своих прихлебателей.

— Но что они нам сделают?

— Ты, оказывается, совсем еще мальчик! — рассердился Найзабек, — возьмут и выкрадут наших лошадей! Попробуй потом их отыскать. Не только лошадей, но и цепи не найдешь! Они могут и сегодня это сделать. Представляешь, как тяжело нам придется на половине большого пути. Вот так и отомстят.

— Как же нам уберечься, Найзабек-агай? — заволновался Нурбек, забыв свои обычные шутки.

— Лошадей надо до рассвета привязать к телеге, а на ноги им набросить путы. Да и мы сами должны быть наготове.

— Даже после того как опутаем лошадей?

— Какой же ты легкомысленный, Нурбек!.. Что для опытного конокрада-барымтача путы?.. Долго ли открыть замок и легко порвать цепь? Надо сделать так, как я говорю, а на рассвете будем пасти лошадей по очереди. Но помни: стоит сомкнуть глаза, как их немедленно выкрадут. Не веришь? Попробуй засни, и, если лошади будут на месте, когда проснешься, я отрежу для тебя свой нос.

— Неужели конокрады недалеко от нас?

— А ты как думал… Ручаюсь, что они следят за нами из оврага и знают каждый наш шаг. Ты думаешь, Текебай зря выехал из аула? Он не угощенья пожалел, а поехал предупредить своих друзей. Заблудившиеся волки всегда находят друг друга, подвывая. Текебай волком рыщет по степи. Он уже оповестил всех нужных людей. Сейчас они наверняка где-то возле нас.

Все новые и новые страхи возникали на пути. Я спросила Найзабека:

— Что же нам делать?

— Ты лежи спокойно, милая. Осторожность нам не помеха. Если мы бодрствуем, к нам и тысяча побоится подойти.

И все-таки страхи не проходили. И от них, и от ночной прохлады меня охватывала дрожь. Я напряженно вслушивалась: вот привязали лошадей к телегам, вот опутали им ноги. Все трое — Нурбек, Найзабек и Жолдыбай о чем-то перешептывались. Я всеми силами старалась отогнать сон. Мне, казалось, стоит только заснуть, как появятся враги…

Так и случилось… С криком и шумом какие-то вооруженные всадлики окружили ночлег, напали на нас и поволокли, словно козлят во время кокпара — козлодранья… Я слышала голоса «умираю!», «умираю!». В человеке, который схватил меня за волосы и поволок к телеге, я узнала Сасыка!.. Он был страшным, как дьявол. Намотав на одну руку мои волосы, он пригрозил: «Вот сейчас я тебе перережу глотку», — и вытащил из кармана кинжал. Я не выдержала и закричала…

И в это же мгновенье я услышала заботливый голос:

— Что с тобой, Батес? Это мы!.. Найзабек и Нурбек…

И тут я спрыгнула с телеги и стала обнимать то одного, то другого. Я пришла в себя и поняла: все увиденное мною — сон.

— Если мы все так глубоко уснем, то сон может обернуться правдой, — заметил Найзабек. — В степи, действительно, неспокойно. Мы видели шныряющих в оврагах пройдох. Их, кажется, не так уж мало. Но они видели нас на страже и не отважились на воровство. Они вспомнили старую поговорку: «Где воры — там и погоня…»

В тревоге прошла эта ночь.

На следующий вечер я решила угостить своих спутников и открыла деревянный чемодан, которым снабдила меня мать. Чего только там не было! Я увидела казы — копченую колбасу из жирного мяса лошади, зарезанной в конце зимы. Тут были и крупные куски какпыша — сушеного мяса, и многое другое. Все это источало пряный запах копченостей. Бедная мама! Она ведь должна была помнить, что я не могу съесть даже ломтика сала. Для кого же она приготовила все это?

Балкаш сразу почувствовал щекочущий аромат и жадно взглянул на сало.

— Уау, уау, — радостно замяукал он, как кот, — вот где самое вкусное мясо.

— Что ты там увидел, Балкаш?

— Я увидел, что нам не угрожает голод. В телеге столько жирного мяса. Отрезай с краю и ешь!

Его попробовали сдержать. Ему говорили, что эту пищу мать приготовила для того, чтобы Батес поддержала себя в городе. Но не так-то легко было переспорить обжору Балкаша:

— Разве я не знаю Батес? Она не может съесть и маленького куска сала. Она все равно не притронется к этому мясу! — И, заранее предвкушая удовольствие, Балкаш глотал слюнки. — Уж мы его попробуем. Недаром говорят, пища мужчины и волка лежит на дороге… А для Батес что-нибудь найдется…

— Тогда начнем варить, — предложила я.

Найзабек еще раз попытался нас отговорить от этой затеи. Но мы с Нурбеком наполнили ведро копченым мясом и подвесили его к треножнику над костром.

— Если даже в его животе сидит бесыр (прожорливая сказочная змея) — все равно он один с этим не справится, — шепнул Нурбек так, чтобы не слышал Балкаш.

— Ведь тогда баранины было у нас, пожалуй, меньше, — сказала я.

— Дело не в том, меньше или больше. Вы посмотрите на эту копченость, синюю, как лед… Ее есть куда труднее, чем молодого барашка…

— Легче или труднее, это будет видно, — ухмыльнулся Балкаш.

Когда мясо в ведре сварилось, его стало еще больше. Оно едва умещалось на деревянном блюде, на котором недавно нарезал куски ягненка Нурбек.

После молодой баранины действительно трудно было есть копченое сало. К нему никто и не прикоснулся. Никто, кроме Балкаша. Он уплетал его, причмокивая и чавкая. Нас даже мутило от этого зрелища, и мы отошли в сторону. Но очень скоро Балкаш подал свой голос:

— Идите смотрите!

К нашему удивлению, на блюде оставался только кусок сала, величиной с ладонь. Но Балкаш тут же съел и его, а потом поднес блюдо ко рту и залпом выпил остатки жирного соуса.

— Да ты настоящий мешкей — обжора!

Эти слова Нурбека Балкаш выслушал с достоинством, как заслуженную похвалу.

…Если бы во время нашего пути не звучали песни Нурбека — он мог их петь без устали сколько угодно, — если бы нас не забавляло беспримерное обжорство Балкаша, нам, наверное, было бы очень скучно в пустынной степи. Особенно мне. Ведь нелегко девушке из аула беседовать с мужчинами. Начать разговор невежливо, а сами они редко задают вопросы. Может быть, они думали, что озабоченная своей тревожной судьбой, я не очень склонна к беседам, а может быть, и не знали, о чем со мной говорить.

Единственная моя спутница Жаныл надулась в первый же день дороги и продолжала сердиться на меня до сих пор.

…Мы долго ехали степью. Но вот вдали показались смутные очертания леса.

— Аманкарагай! — возвестил Нурбек.

Я знала этот бор, знала и запрятанные в его чащах семь озер. Довелось мне побывать и в русском селе, которое так и называлось Семиозерным. Это было в прошлом году, когда байбише Каракыз возила меня к своим родственникам. Многое повидала я тогда. Но особенно запомнились мне чудесный лес и прозрачная тихая озерная вода.

Мы держали направление на Семиозерное. Наступили сумерки. Мы остановились, и начался всегдашний спор о ночлеге.

Одному хотелось ночевать в селе, другому на берегу озера, в аманкарагайском лесу.

— Вы разве не знаете, что в селе продают не только мясо, но и кости. За все надо платить — и за ночлег, и за хлеб, и за мясо. Да и лошадей в селе даром не покормить! — И Балкаш уговаривал нас отдохнуть на берегу озера Аулие-коль в густом бору, подальше от села. — А в Семиозерном купим хлеба, калачей. Мясо же у нас есть…

Действительно, остатки копченостей — это приметил своими жадными глазами Балкаш — остались у меня в чемодане. Вершок казы, вершок конской ветчины и немного сальных шкварок. Сплошной жир и никакого мяса! Из всех моих спутников только один учитель мог съесть эту пищу без особенного труда. Ну что ж, пусть ест, если хочет, а то придется выбрасывать…

Нурбека на этот раз не прельщал ночлег в бору у озера.

— Кто нас заставляет ночевать под открытым небом, если рядом поселок, — ворчал он. — В лесу сейчас много комаров и мух, да и холодновато ночью. И нельзя утверждать, что преследователи отстали от нас. Лучшего места, чем лесная чаща, им не найти для засады. Да к тому же ночью, наверное, пойдет дождь. Под соснами мы от него не укроемся. Обоняние Балкаш-агая щекочет запах мяса; не беспокойся, агай, пожалуйста! Так и быть, сегодня на свои деньги я куплю жирную русскую овцу. У нее один недостаток — нет курдюка, но сальным мясом овцы в Семиозерном не уступают свиньям. Даже ты не сможешь съесть сам целой овцы. А сена мы с Жолдыбаем вдоволь накосим на берегу озера и его хватит с избытком нашим четырем лошадям.

Решающее слово оставалось за Найзабеком.

— Там посмотрим, — неопределенно ответил он на вопрос изрядно проголодавшегося Балкаша.

Дело кончилось тем, что мы подъехали к дому какого-то зажиточного русского крестьянина, у которого можно было взять и хлеба, и молока, и каймака, и масла. У него во дворе были и длиннохвостые черные овцы.

Переговоры с хозяином повел Найзабек. Он сходил к нему в дом и вскоре вернулся с булками и калачами. Под мышкой держал небольшую кринку. Отдувались и карманы его куртки.

— Ну, теперь нашего Накена хоть привяжи, все равно не удержишь!

Я не поняла, о чем говорит Нурбек.

— Ты только присмотрись к его карманам. Клянусь аллахом, самогон!

Я не знала, что такое самогон, и Нурбек объяснил мне:

— Самодельная водка, очень крепкая…

— А как ты догадался, что это она?

— И запах услышал, и по выражению лица Найзабека понял. Он золотой человек, но у него есть один недостаток: после того как побывал на фронте — стал пить, когда ему удается раздобыть водки. Давно он к ней не притрагивался. А сейчас радуется, что нашел самогон. Правда, с ним ничего не случается. Но если напьется, то будет молоть всякий вздор, надоедать, выматывать душу…

— Может быть, попросить его, чтобы он не пил? — робко предложила я.

— И не вздумай! Найзабек этого не любит. Лучше уж сделать вид, что ничего не подозреваешь…

Найзабек протянул нам булки и калачи, от которых шел приятный кисловатый запах.

— Вот, только что из печки, горяченькие! Есть и свежие сливки, — показал он на кринку, — макай в них горячие калачи и ешь. Знаменитая пища. Есть у меня и лук, и чеснок, и морковь.

Последние слова относились к Балкашу:

— Овца нужна? Если очень хочешь, куплю и овцу.

Балкаш промолчал.

— Не горюй, друг мой! — продолжал Найзабек. — Сегодня мы сварим копчености, оставшиеся в сундучке у Батес. А если ты еще слопаешь и эти вкусные калачи с каймаком, то досыта наешься, пусть у тебя по-прежнему шевелится в животе семиглавая змея.

— Ведь я же у тебя ничего не прошу, — обиделся Балкаш. — Не ты меня кормишь. И в селе и в лесу я всегда себе найду пищу.

— Да я шучу, — успокоил его Найзабек. — Не принимай близко к сердцу. Знаешь пословицу: хорошо гнаться за лисой, когда она петляет; приятно посмеяться, когда в разговоре много скрытых шуток.

Балкаш дал понять, что он больше не обижается.

— Тогда уйдем к озеру! — решил Найзабек…

— А я бы, если можно, до рассвета остался в селе, — неожиданно сказал Нурбек.

Найзабек удивился.

— Хочу помыться в бане. Я вернусь в срок, как вы мне скажете. Не беспокойтесь за меня.

— Хорошо, оставайся, — согласился Найзабек, — а мы немного отдалимся от села и заночуем на берегу. Там и комаров не бывает. Приходи, как только забрезжит рассвет.

Нурбек остался в селе, а мы двинулись к озеру Аяк-коль. Заходило солнце. Лошади легко шли рысцой по песчаной дороге, проложенной в густом сосновом бору. К месту нашего ночлега мы приехали уже в сумерках.

Аяк — последнее… Видимо, это озеро было названо так, потому что оно находилось в сторонке от остальных шести озер. Широкое и ясное, оно совсем не было последним по красоте. Песчаный берег его, ровный, пологий, казался выстланным стругаными досками. Обычно прозрачная, как слеза, вода в этот сумеречный час выглядела белесой; и само озеро, окруженное плотной стеною сосен, напоминало кумыс в резной, ярко раскрашенной чаше.

Здесь было очень много птицы. Встревоженные нашим появлением гуси, утки, чайки, чибисы то шумно поднимались, то садились и опять взлетали.

А в центре озера на расстоянии ружейного выстрела по молочной глади плавно и спокойно скользили два лебедя. Их, казалось, не касался птичий переполох. Но это только казалось. И лебедям передалось беспокойство. Завидев людей на берегу, они захлопали крыльями по воде, поднялись и улетели.

Наступила тишина.

Как здесь было красиво! Я не могла налюбоваться озером Аяк!

…Лошадей выпрягли и привязали к соснам, опутали им ноги.

— Ну как, Батесжан, сварим копчености из твоего чемодана? — обратился ко мне Найзабек.

Я принялась за дело.

Пока мы вдвоем с Жаныл ходили по воду, мыли мясо и складывали его в ведро, мужчины наломали сушняка и разожгли костер. Когда пища была готова, Найзабек поставил на дастархан две большие бутылки.

— Это, товарищи, и есть самогон, словом, самодельная водка. Я знал, что ночью у озера бывает прохладно. И, чтобы мы не замерзли, я его на всякий случай прихватил… Нам с Балкашем хватит. А Жолдыбаю — и просить будет — не дадим. Пусть охраняет лошадей. Жаныл, может быть, и пробовала, но Батес, наверняка, не знает, что это такое…

Жаныл помотала головой:

— Я тоже никогда не пила…

— А ты, Балкаш, верно, не возражаешь?

— Немного могу, — согласился Балкаш.

— Тогда начнем потихоньку. Закуска есть — хлеб с чесноком…

Балкаша не пришлось долго упрашивать.

Посуды у нас было немного — три небольшие деревянные, чашки. Мы пили из них либо кумыс, либо сурпу — мясной бульон. Найзабек наполнил доверху две чашки. Самогон имел противный запах стоячей воды солончакового озера. Правда, я слышала и раньше, что существует арак — водка, но мне еще никогда не приходилось ее видеть И я решила, что водка так же плохо пахнет. Мне случалось наблюдать, как люди пьянеют от кумыса — краснеют лица, спор становится горячее, но никто никогда не лишается рассудка. А от водки, как рассказывали, некоторые прямо сходят с ума: начинают драться, разговаривают сами с собой. В нашем ауле не было пьяниц и ни о ком не говорили, что он пьет водку. Поэтому у меня так тревожно сжалось сердце, когда я услышала сплетни о пьянствующем Буркуте.

И вот теперь я вижу арак, вижу впервые самогон в руках Найзабека, этого умного, сдержанного человека… Зачем же он пьет этот плохой напиток? Мне так захотелось увидеть Балкаша и Найзабека пьяными, что я мысленно пожелала, чтобы они скорее выпили водку.

Найзабек вручил чашку учителю.

— Так за что же мы выпьем?

— За добрый путь.

— Хорошо, за добрый путь.

Они стукнулись краями чашек и выпили. Странно, у Найзабека перекосилось лицо. Он понюхал чеснок, потом стал его с хрустом жевать. А Балкаш и глазом не моргнул. Он безучастно посматривал вокруг, словно выпил обыкновенную воду.

— Ну что, Наке, опрокинем еще одну, — предложил он Найзабеку, у которого все еще было страдальчески перекошено лицо и от горького самогона и от чеснока.

— Со-гла-сен! Вы-ыпь-ем еще!

Найзабек пьянел на наших глазах, но не хотел сдаваться. Они выпили снова. Руки уже не слушались Найзабека. Он взял калач и хотел обмакнуть его в каймак, но никак не мог найти широкое горло кринки. Кончилось тем, что он разлил каймак и отшвырнул кринку.

— Ой, не надо так делать! — попробовал его образумить Балкаш, но Найзабек скверно выругался. Однако, увидев меня, он застеснялся:

— Милая моя, это ведь ты здесь сидишь. Не буду ругаться, не буду! Если бы не ты, я его…

Он пригрозил Балкашу, выругался снова и опять стал извиняться.

— А ты, Балкаш, пей, пока жив. Иначе я тебя….-И он показал ему сжатый кулак.

На Балкаша угроза подействовала, он поднял чашку и выпил вместе с Найзабеком. После этой порции самогона наш милиционер совсем потерял дар речи. Он забывал, о чем начинал говорить, ругал всех подряд, кроме меня… И обрывая ругательства, неожиданно ласково обращался ко мне: «Ты, моя милая, Батес».

Впрочем, в пьяном бреду Найзабека был какой-то смысл. Он упрямо говорил, что Балкаш не друг, а враг и мне и Буркуту, что он решил помочь баям выполнить их хитрый замысел:

— Но попробуй только! Увидишь тогда, что я с тобой сделаю! Несдобровать тебе…

Балкаш сперва возмутился, возражал, но Найзабек стал так сильно напирать на него, что учитель приумолк и слушал, не раскрывая рта, угрозы и ругань милиционера. Испуганно слушала его речи и Жаныл. Она, словно коза, преследуемая собакой, искала и никак не находила места, куда бы ей спрятаться. Что же касается меня, то я не очень беспокоилась. Я была убеждена, что он меня не обидит, а кроме того, мне казались забавными странные слова и поступки Найзабека.

Спустя некоторое время он задремал. Тут Балкаш дал волю своей злости и принялся оскорблять спящего. Я сунула под голову Найзабека подушку и укрыла его чекменем.

— Я и прежде слышал, что он законченный алкоголик (тогда я не понимала значения этого слова), — злословил Балкаш. — Но такое увидел впервые. Настоящая собака.

— Ойбой, не надо так его ругать. Вам влетит, если он проснется, — пробовала я остановить Балкаша.

— Теперь и топором его не разбудишь. Водка его быстро осилила. Мы же ведь пили поровну. А ты, Жаныл, скорее дай мне поесть.

Сварившееся сало Балкаш мигом уплел, запивая его остатком самогона.

— Да ведь и ты будешь пьяным, — пробовала его остановить жена, но он только ухмыльнулся и сказал, что ему не повредит и бочка самогона. Балкаш предлагал выпить Жолдыбаю, но кучер решительно отказался.

— Ну, смотри, лучше присматривай за лошадьми. — И Балкаш выпил чашку самогона, предназначавшуюся Жолдыбаю.

«Отчего же так получается? — раздумывала я. — Даже не заметно, что Балкаш выпил. У него и язык не заплетается. А что же случилось с Найзабеком? Бывают же чудеса…»

Балкаш и Жаныл легли спать.

— Лошади остыли, теперь пусть попасутся на берегу. Ноги их спутаны, и я буду рядом, — сказал Жолдыбай.

— Я тоже буду около вас, агай, — предложила я кучеру, но он посоветовал мне лечь отдохнуть:

— С помощью аллаха я и сам сберегу коней…

Устроилась и я на своей телеге, но долго не могла сомкнуть глаз. Мысли мои перепутались. И особенную тревогу вызывали слова Найзабека о Балкаше, обо мне и Буркуте. Правда ли все то, что он говорил? Или ему одурманила голову водка. С этой думою я и заснула.

Меня разбудил выстрел, грянувший почти над самым ухом. Потом раздался второй. Вскочил Найзабек. Диковато, настороженно озираясь, он выхватил из кобуры наган. Степь вокруг посерела, приближалась заря и ясно было видно, как кто-то шел нам навстречу берегом озера.

— Стой, стрелять буду! — закричал Найзабек.

— Не бойся, это я — Жолдыбай!..

— А кто это стрелял?

— Не знаю.

— Где же наши лошади?..

— Были спутаны, паслись… — тихо и невпопад отвечал Жолдыбай…

— Ну, а сейчас где?

Жолдыбай ничего не сказал.

Между соснами показался чей-то силуэт.

Найзабек повторил свое предупреждение:

— Стой, стрелять буду!

— Да это я, Нурбек. Не повезло нам, будь оно проклято…

— Скажи толком, что случилось?..

— Украли лошадей…

— Как так!

— Шел я бором. И тут повстречал двух человек. Они вели на поводу четырех лошадей со стороны берега озера. «Неужели это наши?», — подумал я. Окликнул, они не установились. Тогда я выстрелил. Воры сели верхом, двух коней взяли за поводья и скрылись в соснах. Разве догонишь их?

— А где же ты был, Жолдыбай?

— Всю ночь караулил, почти до рассвета, — тихо промямлил кучер, — а тут на меня сон напал и я задремал.

— Задремал, задремал. Как Балкаш…

И тут мы заметили, что эта суматоха не повлияла только на учителя. Он богатырски храпел рядом со своей женой. Ее разбудили выстрелы и шум, но она от страха не подавала виду, что проснулась.

Пришлось все-таки поднять и его. Уже было совсем светло. Мы прошли вдоль озера. Следы наших лошадей и их похитителей вели в глубину бора…

— Эх! — вздохнул Найзабек, — найти бы сейчас хороших коней, мы бы быстро догнали воров.

— Ойпырмай, что это за собаки ограбили нас? — сокрушенно сказал Балкаш.

— А ты будто бы не знаешь, — отвечал Найзабек, — это прислужники Сасыка, не отставая, шли за нами. И у вороны есть свои родственники, а у него здесь в каждом ауле свои люди. Вот они и помогли.

— Как они только не побоялись. Ведь они же знали, что среди нас есть вооруженные милиционеры? — спросил Жолдыбай, пожалуй, главный виновник происшествия.

— Это же волки, разозленные степные волки, — отвечал Найзабек. — А разве эти звери чего-нибудь боятся?