Сколько раз мне приходилось слышать, что волостная канцелярия находится совсем близко от нашего аула, но съездить туда мне так и не удавалось. Сейчас впервые я направлялась туда.

…Этот ночной путь показался мне бесконечно длинным. Мы выехали из аула перед закатом. А сейчас приближался рассвет: кочевавшие всю ночь редкие тучи стали заволакивать небо, исчезли звезды, усилился, зашелестел в травах ветер, на смену густой темени приходили серые и мглистые краски.

Должно быть, далеко мы отъехали от аула. Хорошо мчались наши отдохнувшие скакуны. Время от времени мы неслись, как на байге. Цель приближалась с каждой минутой. Сколько верст осталось позади!

Мы поднялись на небольшое взгорье.

Окидывая взглядом сереющую степь, я никак не могла обнаружить хотя бы одной приметы, говорящей о близости аула. Где же та таинственная канцелярия, которая должна бы уже показаться? Не заблудились ли мы?..

Мне хотелось спросить об этом моих спутников, но я молчала: их уставшие лица были бледными, серыми, как этот серый степной рассвет. Зевота одолевала то одного, то другого. Я не хотела тревожить вопросами утомленных полусонных людей. Да, признаться, я и сама была измучена своими думами и тем, что последние ночи плохо спала. Усталость брала свое, слипались глаза, я начинала дремать и вот-вот могла свалиться с коня, трясущего рысцой, но вовремя встряхивалась и сгоняла сон.

Наконец в низине, на другой стороне взгорья, которым мы проезжали, открылась непонятная картина.

Сквозь туманный серый рассвет там и сям вспыхивали огоньки и темнело что-то рядом, похожее на сгустившиеся тучки. Костры? Нет, совсем не костры. Вглядевшись еще пристальнее, я заметила, что огоньков больше, чем мне показалось вначале. Я уже решилась задать вопрос спутникам. Но Найзабек словно разгадал мои мысли и опередил меня:

— Вот мы и приехали к Красной юрте. Видишь, на ней красное знамя. И на других юртах — красные флажки.

— Красная юрта! Красная юрта! — повторяла я с облегчением и надеждой.

— Да, Красная юрта. Здесь и волостные канцелярии… Только немного ниже…

…По старинным степным обычаям к аулу надо подъезжать неторопливо. Может быть, этой традиции следовал Найзабек, но всего вероятнее — он просто хотел дать отдых разгоряченным лошадям.

— Давайте поедем тише! — Он придержал своего коня, и мы перешли с рыси на шаг.

Найзабек снова стал просвещать меня.

— Милая Батес! — не спеша и покровительственно говорил он. — Не надо ничему удивляться. Пожалуйста, не думай, что канцелярия это город с улицами и высокими домами. Наша жизнь, правда, улучшается. Но казахские аулы, кочевавшие веками, еще не стали оседлыми, особенно здесь, в Тургайской степи. Если кочуют аулы, значит кочуют и учреждения. Канцелярии тоже выезжают у нас на джайляу. Но в Сарыкопе, около артели «Ушкун», весною уже начали строить большие дома. Заложен фундамент дома для всех волостных учреждений. Будет там и больница и ветеринарная лечебница, баня, клуб, библиотека.

Найзабек знал все цифры на память, помнил, что в ветеринарной лечебнице будет шесть комнат, что больница строится на пятьдесят человек, что клубный зал сразу сможет вместить сто слушателей, а в бане одновременно смогут мыться сорок мужчин и женщин.

И всякий раз, когда Найзабек называл цифру, я ахала от удивления. Ведь ничего подобного я до сих пор не видела в аулах. Найзабек, радуясь, что все это производит на меня такое большое впечатление, рисовал еще более увлекательные картины.

— Подожди, милая! Еще не то будет. «Ушкун» — это первый очаг культуры в Тургайской степи. Государство помогает желающим строить для себя кирпичные и деревянные дома, такие, как в городе. Государство дает деньги, ссуду. Слышала такое слово? Только в нынешнем году артель получила около восьмидесяти тысяч рублей.

Понятно, я ничего не слышала о ссудах, а деньги эти казались мне огромными.

Тем временем мы приблизились к Красным юртам. Редким свойством обладают земли нашего Кызбеля. Вот уж, кажется, совсем близка цель. Но до нее еще ехать да ехать… Так случилось и на этот раз. Всему виною холмы. Красные флажки то скрывались среди них, то вновь маячили перед глазами, то вдруг опять исчезали уже надолго.

— Где, агай, конец и начало холмам нашего Кызбеля? — спросила я у Найзабека.

— Вот кто знаток! — указал Найзабек на Сактагана.

— Это верно, приходилось мне ходить с землемерами, я здесь все впадины и холмы запомнил. С востока на запад возвышенность Кызбеля тянется на восемьдесят три километра и семьсот шестьдесят два метра.

Нурбек рассмеялся:

— Ну и Сака, ну и Сака!.. Ни одного метра не забыл. А ведь и в самом деле, у Сактагана немыслимая память. Он не забудет ничего, что однажды слышал или видел. Я уже не раз убеждался в этом. Вот спросите у него, какая ширина Кызбеля.

— Я отвечу. Только Нурбек, наверное, снова будет смеяться. Он ведь легкомысленный у нас. Так вот, запоминайте: сорок один километр и сто девяносто метров.

И Нурбек действительно рассмеялся:

— Значит, длина всего в два раза больше ширины?

— Ты прав, Нурбек…

— Прав-то я прав, но почему в таком случае этот Кызбель — девичий пояс, а не талия женщины?

Я сразу догадалась, почему так лукаво улыбается Нурбек. Дело в том, что он посмеивался над Сакта-ганом. Жена его была необыкновенной толстушкой, и поэтому сборщик налогов принимал на свой счет шутки Нурбека.

— Что-то я не понимаю тебя, — пробормотал он.

— Ты подумай сам, — хитро улыбнулся Нурбек, — разве можно найти женщину, чей рост был бы всего в два раза больше ее талии?

— Однако ты большой насмешник, — вмешался в разговор Найзабек, защищая своего товарища. — Но знайте, что народ никогда не дает бессмысленных названий урочищам, речкам, озерам… И разве неправда, что Кызбель, подернутый маревом в летнюю пору, напоминает издали путнику тело отдыхающей девушки?

И Нурбек, уже без всякой насмешки, кивнул головой и продолжал:

— Я побывал во многих краях, видел горы и долины, холмы и степи. Но, должно быть, потому, что я здесь родился и вырос, я не встречал уголка, который бы так притягивал мое сердце. Как она согревает, родная земля!

Я вытерла рукавом набежавшие слезы.

Мы спускались с вершины холма к низине и видели алые знамена, водруженные на войлочных юртах. Юрты, в нарушение аульных правил, были расположены не кругом, а вытянулись улицами, как принято в городах.

Неясные серые краски рассвета сменялись яркой степной зарей. Облака на восточном краю неба вспыхнули красным пламенем. И флаги на юртах, колеблемые легким утренним ветерком, казались частями большого знамени утренней зари. Знамя это подымалось все выше и выше над Красной юртой, над всей степью. Прекрасная заря занималась над землею Тургая…

… Аулов, подобных раскинувшемуся перед нами, мне еще ни разу не приходилось видеть. Обычно в казахском ауле, будь он богатый или бедный, прежде всего видишь скот. Он отдыхает или пасется, отары встречаются и в самом ауле и вокруг него. А здесь, кроме нескольких лошадей, привязанных поодаль, не было никаких признаков хозяйства.

— Не кажется ли тебе странным, Батесжан, что в окрестностях аула совсем нет скота? — угадал Найзабек мои мысли и с улыбкой взглянул мне в лицо.

— Удивляюсь и не могу понять, — не таясь, ответила я.

— Наши насмешники прозвали его «бумажным аулом». Здесь у каждой юрты выпасаются только бумаги…

— Но чем же кормятся тогда жители…

— Ездят к соседям, да и соседи из других аулов им привозят. Словом, без пищи не сидят…

— Даже собаки не встретили нас лаем, — посетовала я.

Но эти мои слова не понравились Найзабеку.

— Нашла о чем жалеть!.. Мало тебе собак, готовых тебя искусать…

Несколько минут мы ехали молча. И только когда поравнялись с первой юртой, Найзабек снова обратился ко мне:

— С приездом, милая Батес. Еркин поручил мне, чтобы я отвел тебя к нему в семью. Вчера он был в дороге. Не знаю, вернулся или нет. Но сказал, что жену предупредит. Звать ее Баршагуль. Добрая гостеприимная женщина. Грамотная. Газеты читает. Детей у нее двое… Тебе будет там хорошо. А вы, Сактаган и Нурбек, езжайте в свои юрты. Я один провожу Батес.

Верх большой серой юрты, к которой мы подъехали, был еще закрыт кошмой. Едва мы придержали поводья, как нам навстречу вышла невысокая женщина с приятным лицом. На плечи ее был наброшен просторный чапан из шелкового полотна, а голова обмотана камчатной шалью с кисточками.

— Здорова ли ты, Баршагуль, — приветствовал ее Найзабек и указал на меня, — а вот это и есть твоя сестренка Батес.

Баршагуль придержала стремя, помогая мне слезть с моего скакуна, и поцеловала меня в щеку, как свою родственницу.

— А Еркин приехал? — спросил Найзабек.

— Нет еще.

— Ну, тогда я пойду. Дети, наверное, еще не проснулись. Да и нашей Батес надо выспаться.

В правилах казахских женщин не вступать в долгие разговоры с мужчинами, кроме своего мужа. Придерживаясь обычая, Баршагуль не ответила Найзабеку и обратилась прямо ко мне:

— Идем, милая.

В юрте было сумрачно, свет едва проникал сквозь кошмы и войлок. Но я быстро свыклась с темнотой и разглядела незнакомое жилье. Направо, за приспущенной занавеской, слышалось легкое посапывание — там спали дети. На левой стороне стояла прибранная железная кровать. На низкую деревянную скамью в углу юрты были нагромождены чемоданы, несколько небогатых одеял и подушки. Почетное место — тор — было устлано кошмой, покрытой сверху простеньким ковриком. За белой чиевой перегородкой у входа хранились посуда и пища. На решетках — кереге — висело немного одежды. Очевидно, это было все имущество семьи Еркина.

— Ну, Батесжан, — сказала Баршагуль, — время совсем раннее. Отдохни, пока все не проснутся. Я постелю тебе вот на той свободной кровати и спущу занавес.

Я зашла за полог, разделась, легла, закрыла глаза, напрасно пытаясь погрузиться в сон… Передо мною мелькали обрывочные картины событий последних дней, я испуганно вздрагивала и открывала глаза, всматриваясь в полумрак. Как тихо было в этом «бумажном ауле». Ни лай собак, ни мычанье коров, ни блеянье овец не доносилось до меня. Чутко прислушиваясь к тишине, я различала только легкое детское дыханье. Я полудремала с открытыми глазами и внезапно услышала чьи-то осторожные шаги. В юрту вошел мужчина, и ему навстречу сразу же поднялась дремавшая, как и я, Баршагуль. Они стали негромко переговариваться.

— Значит, Батес приехала?

— Приехала!

— Ну, как она себя чувствует?

— Откуда я знаю как? Правда, вид у нее болезненный, бледный… Или она продрогла ночью, или огорчена…

От шепота родителей проснулись дети, которым, впрочем, было уже пора вставать.

— Аке! Аке! — защебетали они, завидя отца, и тоненькие их голоса, из которых один был, кажется, мальчишеским, сливались в один веселый ручеек. Я слышала, как приласкал своих ребятишек отец. Это был, конечно, он, Еркин. Потом кто-то зашумел за юртой, и я разобрала слова Еркина:

— Долго, однако, вы спали…

— Батес приехала на заре, — объяснила Баршагуль, — я хотела, чтобы она отдохнула и дети выспались… Да и я сегодня проснулась до рассвета…

— Тогда пора одеваться. Готовь завтрак…

Стала и я одеваться, неловко шурша платьем и стесняясь людей, которых знала еще очень мало.

Когда я вышла из-за занавески, Еркина в комнате уже не было. Баршагуль удивилась, что я не хотела подольше отдохнуть. Но еще больше удивились и даже оробели, обнаружив мое присутствие, ребятишки Еркина. Их было двое — девочка лет трех, очень похожая на мать, и четырехлетний толстенький мальчуган, напоминавший Еркина. Малыши спрятали в подоле материнского платья свои головы.

— Я не хотела тебя беспокоить, ты была очень утомлена. Поэтому я и не стала разговаривать с тобой, — начала Баршагуль. — Я ведь знаю, куда ты едешь. Буркут уже покинул наш дом. Бедный юноша с тревогой оглядывался назад. Ты нашла себе достойного джигита, дай бог тебе удачи. Агасы (так уважительно, дядей, назвала своего мужа Баршагулъ) сказал, что отправит тебя вслед за ним. Как мы боялись, что ты вдруг изменишь свое решение, не приедешь. Ты правильно сделала, Батес! Если бы еще в ауле ничего не знали… Но раз пошла худая слава, ждать больше нечего! Надо ехать, не задерживаясь…

Может быть, Еркин был занят или он нарочно задерживался, чтобы оставить нас вдвоем… Но чай был давно готов, и Баршагуль уже приглашала меня отведать угощенья:

— Мы можем и без него начать…

Баршагуль оказалась откровенной душевной женщиной, учтивой и располагающей к себе. Мы разговорились, присев у белой скатерти — дастархан, которой было прикрыто приготовленное кушанье. Баршагуль рассказала о себе. Бедняжка, она была нареченной невестой одного бая. Он хотел взять ее младшей женой — токал и уже уплатил калым. Во время восстания Амангельды бай пошел против народного вождя и погиб от пули. Тогда его младший брат, такой же бай, решил воспользоваться своим правом — калым-то был уплачен! — и запетушился вокруг Баршагуль. Но это был уже счастливый год, год установления Советской власти в Тургае. Баршагуль к тому времени познакомилась с Еркином и бежала с ним. Училась она примерно столько же, сколько я, но повидала куда больше! И она с волнением рассказывала мне, как освобождается казахская женщина.

Еркин вернулся в юрту не один. С ним пришла молодая красивая женщина, отдетая по-городскому. Когда я из вежливости поднялась с места, он по обычаю как старший родственник коснулся губами моего лба. «Меня в этом доме встречают совсем как родную», — с теплой благодарностью подумала я.

— А вот ваша старшая сестра. Зовут ее Асия Бектасова, — знакомил меня Еркин с женщиной, — она и есть хозяйка Красной юрты.

— Здравствуй, сестренка Батес, здравствуй! — Асия протянула мне руку. Мы тебя по твоему заявлению вызвали. Всем нам хочется, чтобы ты пошла по хорошему пути.

Еще один человек зашел к утреннему чаю. Я сразу узнала его, учителя моего детства Балкаша Жидебаева. Он был вместе с молодой женщиной, своей женой. Балкаш любил меня, свою первую ученицу и приветствовал так, как в школьные годы:

— А, Батесжан, здорова ли ты?

И не позволил мне подняться, потому что казахи у дастархана, по его словам, не должны здороваться за руку.

Балкаша усадили на тор — почетное место, а Жаныл, его жена, пристроилась ближе к двери, у нижнего края дастархана. Балкаш, попивая чай неторопливыми глотками, взял со скатерти мягкий баурсак, пожевал его и начал разговор:

— Бывает и так, что под старость иная кляча становится иноходцем. Многие из нас мало учились в молодости. И теперь приходится догонять упущенное. Два года назад я поступил в учительский институт в Ташкенте. Сейчас учусь уже на третьем курсе. За летние каникулы решил заработать, да и принести пользу своим землякам: около месяца здесь обучал неграмотных. Наступает время возвращаться в институт… Но, прослышав о твоем приезде и желании учиться, я нарочно задержался и решил взять тебя с собой. Ты была моей любимой ученицей, и я пообещал товарищам, Асии Бектасовой и Еркину Ержанову, во всем тебе помочь…

— Ах, как было бы хорошо поехать тебе с Балкашем, — с надеждой сказала Асия, — тебе ведь еще не знакомы дальние дороги. И вот находится попутчик. Он не случайный, не первый попавшийся человек, а учитель. Учил вас, болел за ребят душой. Балкаш нам пообещал не только довезти тебя до города. Он сам поможет тебе устроиться учиться и найдет комнату, где ты будешь жить. Правда?

— Правда, — отвечал Балкаш, — Батес моя любимая ученица, если я ей не помогу, то кому же мне помогать?.. Только хорошо бы нам выехать поскорее, не запаздывая…

Балкаш выразительно посмотрел на Еркина.

— Лошади-то у нас есть, — покачал головой Еркин, — да вот беда: Кустанай далеко, и верхом доехать туда трудновато. Особенно когда нет подходящего ночлега. А проклятую телегу разве здесь найдешь… Выход один — дождаться, когда из Сарыкопа привезут остов моей повозки. Он у меня недавно сломался, и мастер обещал быстро починить. Вот когда его доставят, можно будет отправляться в путь.

Слушая разговор Еркина, Балкаша и Асии, я подумала про себя: «Однако, они все решают без меня, даже не спрашивают меня ни о чем. А что если заупрямиться и сказать — никуда я не поеду. Что они мне сделают?..»

… После чая Асия повела меня по поселку.

В солнечном свете «бумажный аул» выглядел не так празднично. Я насчитала двенадцать юрт. Они располагались так, что составляли как бы два аула, один поменьше, другой побольше. Флаги были только на ближних юртах. Большое знамя алело на самой праздничной юрте. И вход у нее был украшен широкими полосами красной материи с написанными на них лозунгами. К ней и направлялись мы с Асией.

— Да, можно сказать, здесь два аула, — объяснила мне она. — В одном ауле, что побольше, волостные канцелярии, другой аул — аул нашей Красной юрты.

— И сколько же юрт у вас в ауле?

— У нас — шесть. Большая белая кибитка со знаменем — это и есть Красная юрта. В ней до обеда занимаются девушки. Они обучаются грамоте. Их уже без малого сорок человек. А после обеда там начинается суд. Вон в той юрте из белой кошмы живут наши ученицы, а направо — юрта судебных работников. Видишь еще одну кибитку, темную такую… Это кухня. А коричневая юрта, что стоит на отлете, — к ней-то и подступов нет, — это временная тюрьма…

Тюрьма! Одно это слово меня напугало.

— Да, Батес, тюрьма! — Лицо Асии стало суровым, голос жестким. — Что делать с преступниками, которые не подчиняются закону? Вот их и приговаривает суд к заключению в тюрьму. Как наказывает наш суд — ты можешь посмотреть. Сегодня, правда, суд не заседает, а вот завтра после обеда будут разбирать несколько гражданских и уголовных дел…

Для меня, девушки из глухого аула, все это было непонятно, и Асия терпеливо объясняла мне разницу между гражданскими и уголовными делами:

— Вот задолжают деньги, например, — это гражданское дело, а уж если насилие, драка, убийство, — это уголовное…

…Мы подошли совсем близко к Красной юрте. Асия прислушалась и остановилась.

— Погоди, там сейчас, наверное, никого нет, что-то не слышно женских голосов. Должно быть, они в общежитии повторяют уроки. Сходим туда.

Девушки расположились вокруг длинного деревянного стола, поставленного в центре юрты. Одни читали, другие писали.

Когда мы вошли, они встали, приветствуя Асию.

— Садитесь! — сказала она им.

Они шумно уселись, но не стали заниматься своими книжками и тетрадками. Они так уставились на меня, что мне стало неловко. Мне казалось, что они догадываются обо всех моих злоключениях и думают про себя: «Вот она какая Батес, о которой идет молва в аулах». Но Асия просто и тепло сказала:

— Для одних эта девушка будет старшей сестрой, для других — младшей.

И назвала мое имя.

Наверное, я была права в своих догадках, потому что девушки стали разглядывать меня с еще большим любопытством. Асии, видимо, не понравились их пристальные бесцеремонные взгляды и, словно оберегая меня от ненужных расспросов, она коротко рассказала о том, что привело меня в Красную юрту.

— А ты садись, милая, знакомься со своими сверстницами.

Но я продолжала стоять, обиженная их недружелюбным вниманием. А может, я и не совсем права? Кто они, эти сорок девушек, как в казахской сказке? Странное впечатление оставляли они на первый взгляд.

Мне, воспитанной в строгих аульных правилах, не по душе были слишком легкие платья девушек. Разве решится его надеть в ауле молодая казашка? Ведь она стремится так туго перевязать тело, чтобы оно выглядело плоским, словно доска. Девушка, стараясь соблюдать приличие, делает свои груди неприметными. Она снимает свой безрукавный нагрудный камзол только когда ложится спать. Как можно выставлять напоказ грудь! Но эти девушки, нисколько не стесняясь, носят легкие облегающие тело платья. Может быть, это новый обычай? Я никогда еще не видела ничего подобного! Какой там обычай! Это мне показалось просто бесстыдством!

Очень удивило меня еще и другое. Многие девушки были уже далеко не молоды. Говорят, в роду Жагалбайлы-Жаннасы, что под Оренбургом, дочерей выдают замуж только после тридцати лет. И еще говорят, что по этой причине девушки и без мужей обзаводятся младенцами. Нет ли и здесь таких?..

Асия как будто приметила неприязненные взгляды, которыми мы обменивались.

— Ну, вы занимайтесь своими уроками, — сказала она девушкам, — а мы еще походим по аулу. Пусть Батес узнает, как мы живем, что делаем. Она впервые отправилась из дому в дальний путь. И кто знает, может быть, скоро она сама будет работать в одной из таких Красных юрт…

Но мы на этот раз недолго гуляли по «бумажному аулу».

— Апай! А что если мы пойдем домой? — попросила я.

Асия удивилась.

— Прошлой ночью я не сомкнула глаз, — объяснила я, — да и накануне ночь была очень беспокойной. Недавно мне и спать не хотелось, но сейчас я вдруг почувствовала сильную усталость.

— Ну, хорошо, пусть будет так! Я провожу тебя.

Она продолжала меня просвещать рассказами о борьбе в аулах, о новых женщинах… Но слова Асии пролетали мимо моих ушей. Я думала о другом. Я казалась самой себе дрофой, которая жила в широкой степи. И вот теперь ветер судьбы погнал дрофу из родных мест и посадил на озеро, называемое Красной юртой. Но кто видел, кто слышал, чтобы дрофа садилась на озеро? Приживется ли она там? Или ее, не умеющую плавать, поглотят волны?

…Незаметно подошли мы к юрте Баршагуль.

— Отдохнуть, поспать? Ну конечно можно! — радушно сказала хозяйка. — Верх юрты я закрою кошмой, а войлок у основания подверну. Пусть продувает легкий ветерок. И полог опустим. Я сделаю так, чтобы мышка не пробежала, чтоб муха не прожужжала. Скота в ауле, как ты знаешь, нет. Нет и собак… Дети будут играть в другой юрте. Разъезжающих верхом шумных бездельников у нас тоже нет…

Баршагуль постелила мне. Я разделась и легла. На душе у меня было так, как на весеннем небе моих родных мест. Это удивительно изменчивое небо: на чистую голубизну неожиданно набегают тучи и так же быстро расходятся. Тучки никогда не покоятся на месте. Они — в непрерывном движении. Иной раз они сеют мелкий моросящий дождик, иной раз прольются стремительным ливнем, иной раз пройдут грозно и низко, но не уронят ни капли. Мои мысли и непрочные сновидения менялись так же быстро, как это весеннее небо. То я чувствовала себя совсем разбитой, то погружалась в дрему, то тут же просыпалась от безотчетного страха. Я снова видела обрывки каких-то путанных снов, я снова была во власти нелепых, неясных и тревожных мыслей. Но все чаще и чаще меня обдавало незнакомым прежде душевным теплом, которое исходило от новых моих друзей и наставников. Милые милиционеры Найзабек и Нурбек, сборщик налогов Сактаган, старый мой знакомый Еркин и его жена Баршагуль, хозяйка Красной юрты Асия… Что-то общее, светлое было в их облике, в их заботах обо мне…

Так менялись мои мысли, так прошло довольно много времени, пока меня не вывел из полусна далекий голос Еркина, окликнувшего жену. Потом я услышала обрывки разговора:

— Батес еще не встала?

— Не знаю, я не заходила в юрту.

— А как обед?

— Уже приготовлен. Я потушила огонь и плотно прикрыла казан, чтобы мясо не остыло.

— Тогда, пожалуй, время будить Батес.

— Пойду посмотрю. Но если спит, будить не буду. Пусть выспится как следует.

— Успеет еще выспаться. Дело идет к вечеру. А много будет спать днем, — разболится голова. Она ведь только утренний чай пила. Надо накормить девушку, она наверняка проголодалась. Ты ее все-таки разбуди.

Баршагуль еще не успела заглянуть ко мне за полог, как я уже начала одеваться.

— Оказывается, ты сама встаешь, — услышав шорох платья, обрадовалась Баршагуль. — А Еркин сказал, чтобы я тебя будила.

К обеду в юрте собралось много гостей. Среди них я узнала Асию, Найзабека, Нурбека, Сактагана. Я не смела и здороваться в полный голос, не то что протягивать руку. Как всякая казахская девушка из далекого аула, я только шевелила губами в ответ на приветствия.

— Иди сюда, моя милая! — И Асия усадила меня рядом. — Вот это и есть наша Батес.

Снова почувствовав на себе пронзительные любопытные взгляды, как у тех девушек Красной юрты, я опустила глаза и с горечью подумала: «Да что вы, съесть, что ли, хотите меня?»

Незнакомый джигит внес в юрту деревянное блюдо, закрытое белой скатертью — дастарханом, остановился справа от порога перед Еркином. Он снял скатерть, расстелил ее и поставил блюдо с дымящимся мясом.

— Уважаемые гости, — шутливо гримасничая, начал Еркин, — вы хорошо знаете, что в нашем ауле нет баранов. Я хочу вам напомнить слова, сказанные краснобаем Асаубаем из рода Канжигалы:

У нас получилось не так! Приехала в наш дом Батес, и мы тоже решили ее угостить по обычаю. Но, увы, никак не смогли найти ягненка… Совестно, что поделаешь? Пришлось купить эту годовалую козу и зарезать ее для нашей гостьи…

— Ничего, Еркин, — сказал кто-то из незнакомых мне, — она еще очень молода, для нее вполне подходит и это угощенье.

Я искоса взглянула на блюдо. Козлятина была жирной. Варила ее Баршагуль, не разрезая на части. Мясо не разварилось и было что называется в самую пору. И соус, приготовленный женгей, выглядел очень аппетитным. В него был накрошен горный лук, острым ароматом напоминающий чеснок, и дикая морковь, растущая в наших песках. Наверное, в соус положили и дикорастущего картофеля. Наш лук, морковь и картофель необыкновенно крупные. Луковицы бывают с бабку барана, клубень картофеля — величиной с утиное яйцо, а морковь такая, что ее не обхватишь и ладонью. Мы любили печь в горячей золе и морковь и картофель. А если морковь вскипятить в молоке, то получится сладкий напиток, похожий на каймак. Но что может быть вкуснее молодого мяса, особенно ягненка, если оно залито соусом, в который накрошены все эти горные и степные лакомства…

Но в этот раз даже самые заманчивые запахи оставили меня равнодушной к угощению. Я нехотя взяла и с трудом съела небольшой ломтик мяса. И хотя меня потчевали очень усердно, я почти не прикасалась к пище и не участвовала в беседе.

Обед продолжался недолго. Гости разошлись еще до захода солнца, а я, сославшись на головную боль, снова легла отдыхать.

Когда начало темнеть, к нам со стороны Красной юрты донеслись девичьи песни, смех, шум, юношеские голоса. В «бумажном ауле» молодежь играла веселее, чем в обычном. Я сразу догадалась, что девушки и юноши качались на качелях. Это была моя самая любимая игра и в те годы, когда я считалась мальчиком Еркежаном и когда я стала девушкой. Правда, байбише не очень-то нравилось мое увлечение играми, но она всегда разрешала мне качаться на качелях. Да разве могут быть, думала я тогда, молодые люди, которым не пришлась бы по душе эта веселая игра?

Теперь все стало иначе… Я была настолько усталой, измотанной, что у меня не возникло желания развлечься; песни, смех и шум, доносившиеся со стороны Красной юрты, только раздражали меня, и я старалась не обращать на них внимания. Меня позвали покачаться на качелях, но я сказалась больной и не пошла. Вскоре я заснула.

…Меня разбудили крики и плач детей. И хотя юрта была, как и прежде, закрыта кошмой, но сквозь распахнутую дверь проникали солнечные лучи: уже наступил полдень. От крепкого сна и тяжелых дум у меня кружилась голова. Шумели ребятишки Баршагуль. Они играли и подрались. Младшая, — я еще вчера приметила, что она любит задираться, — укусила старшего за руку и довела его до слез. Испугавшись, что брат может ее отколотить в отместку, она заревела, будто ее уже побили. Вот так же и я играла с Какен, и так же, как эта маленькая шустрая девочка, отколотив старшую сестру до слез, начинала плакать сама! Прекрасная пора шалостей и забав, ты уже не вернешься! И только дочурка Баршагуль повторяет мой не бог весть какой хитрый прием!

На детский плач прибежала мать, хлопотавшая неподалеку от юрты по хозяйству. Она даже рассердилась:

— Ах боже мой, эти дети так и не дали выспаться Батес!

— А я уже сама проснулась, апай! — успокоила я Баршагуль, — сейчас встану и умоюсь.

— Очень хорошо, милая моя!.. Сейчас приходила Асия. Приглашает тебя к чаю.

Баршагуль проводила меня к Асии. Чтобы мне угодить, хозяйка Красной юрты пригласила женщин и девушек. Их собралось около десяти человек. И, как тогда, все принялись меня разглядывать с прежним любопытством.

На дастархане уже румянились ватрушки со свежим творогом, залитые топленым сливочным маслом. Одно из самых любимых моих кушаний. Я чувствовала себя сегодня значительно лучше — меня не клонило ко сну, прошла головная боль, исчезла ломота в теле после верховой езды. Понемногу я свыклась с новой обстановкой. Впервые за два дня я по-настоящему захотела есть.

Но увы! Меня опять обидели эти удивленные женские взгляды, и внезапная икота помешала мне съесть ватрушку, на которую с такой жадностью смотрели мои глаза. Я вдыхала вкусные запахи, но никак не могла поесть толком. Меня уговаривали — ешь, ешь! Меня поили чаем. И огорченная Асия наконец сказала:

— Бедная ты моя девочка! Как же ты будешь дальше жить? Ведь если будет так продолжаться, можно умереть с голоду! Ну, возьми еще одну ватрушку!

После чая она меня пригласила побывать в Красной юрте — посмотреть, как учатся девушки.

— Я не принуждаю, твоя воля, — сказала Асия.

Но я охотно согласилась.

Это были те самые девушки, которых я видела вчера. Учительницей на этот раз оказалась сама Асия. Перед началом урока, — может быть, здесь завели такой обычай, а может быть, Асия сделала это для меня, девушки хором спели гимн «Интернационал». Хоровое исполнение я слышала впервые. К Асии дружно присоединились все сорок девушек. Потом они, как песню, пропели стихи:

Девушки посматривали на меня с улыбками… И мне казалось — они хотели сказать: «А ведь ты тоже одна из дочерей такого бая…»

Сначала был урок политграмоты. Мне, понятно, еще не приходилось присутствовать на таких уроках и, признаться, не очень понравилось, с какой неприязнью, даже ненавистью, говорила Асия о баях и как выгораживала бедноту.

На следующих двух уроках — географии и естествознания — я слушала ответы учениц и убедилась, что знания девушек намного уступают моим. После третьего урока Асия посоветовала мне пойти в юрту отдохнуть:

— Сразу после обеда мы проведем судебное заседание. Тебе будет полезно побывать там. Сейчас ты слышала уроки книжные, а на суде получишь уроки жизни.

Возле Красной юрты собралось немало народу. Особенно любопытные, проковыряв в кошме окошечко, смотрели через него одним глазом. Другие выглядывали из-под кереге.

— Что вам тут надо? Людей не видали, что ли? — сердито закричал какой-то джигит, выйдя к толпе.

Пришел секретарь суда Сальмен. В руках у него картонная папка с целой кипой бумаг. За ним явился несуразно высокий человек, похожий на жирафа. Цветом лица он походил на негра. Вид у него был довольно грозный.

Асия познакомила меня с ним:

— Этот товарищ — секретарь волостного комитета союза «Косши» (бедняков), народный заседатель, а зовут его Бузаубак, — сказала она.

Потом вошла женщина лет сорока в красном платке. Она оказалась тоже народным заседателем и заведующей волостным женотделом Кукшан.

Я вспомнила, как дед мой в разговоре с другими стариками говорил бывало: «Времена пошли нехорошие — песок слежался в камень, рабы стали вождями, коровы подорожали, бабы сделались судьями!» Мне показалось, что слова эти были сказаны прямо по адресу Бузаубака и Кукшан.

Бузаубак занял место по правую сторону Асии, Кукшан — по левую. Асия позвонила в колокольчик. Все замолкли. Лицо Асии было серьезно, и говорила она кратко и точно.

Милиционеры, которые считались у нас в ауле самым высоким начальством, здесь были тише воды ниже травы. Один из них стоял у дверей с винтовкой в руках, а другой вводил и выводил людей по приказанию Асии. В юрте собралось очень много людей. Были тут и обвиняемые и свидетели по разным делам, были и совсем посторонние.

Из того, что говорилось на суде, я поняла не все.

Когда мне приходилось читать в журнале «Аель-тендиги» о том, что двоеженство преследуется законом, я только смеялась. А вот теперь собственными глазами увидела, что действительно такой закон существует и нарушителей его судят. К нам, бывало, приезжал Кушукбай Ишбаев, мужчина лет пятидесяти, пузатый, смуглый, корявый… Теперь узнаю, что он сосватал себе вторую жену. Милиционер живо приволок толстяка — Кушукбая, за ним смущенно шла его молодая жена, очень приятного вида, лет шестнадцатисемнадцати. Асия начала допрос:

— По собственному желанию вышла за него?

— Дд-а… — запинаясь, дрожащим от волнения голосом отвечала молодуха. Непонятно — просто ли она путалась в своем ответе, или же боялась суда.

Какой-то седобородый старикашка в рваной одежде с напряженным вниманием прислушивался к словам молодухи.

В начале судебного заседания можно было подумать, что девушка сама согласилась выйти замуж за Кушукбая, а не отец ее приневолил.

Но чем дальше, тем больше все запутывалось. Ответчики нагло лгали. Это было ясно не только суду, но и мне. Все ответы были сбивчивы. Отец девушки сказал, что сам отдал дочь жениху. В то же время Кушукбай заявил, что свою невесту он украл, так как отец не хотел отдавать ее, причем украл, по его словам, «опираясь на Советскую власть».

Такими же противоречивыми были показания свидетелей. Сама же молодуха на все вопросы отвечала только одним словом: «да». С перепугу она не понимала, о чем идет речь на суде и что от нее хотят. И когда народный заседатель Бузаубак спросил ее: «Правда ли, что твой отец выдал тебя замуж насильно?», — она тоже подтвердила это.

Во время перерыва Асия оставила молодуху у себя и порасспросила ее обо всем. И молодуха в конце концов чистосердечно призналась, что Кушукбай насильно женился на ней.

Суд постановил развести ее с Кушукбаем.

Приступили к рассмотрению второго дела. В прошлом году мулла Кудайжар бросил свою жену и подал в суд заявление, в котором писал, что отрекается от жены. На судебном следствии он ссылался на Коран и говорил, что по указанию пророка он решил жить без жены. Суд развел супругов, но половину имущества муллы присудил жене.

В действительности вся эта история сложилась так: у муллы умер брат, молодой двадцатилетний человек. После него осталась вдова. Мулла решил жениться на своей снохе, но та отказалась. В дело вмешались аксакалы и принудили ее согласиться.

Это была первая причина отречения муллы от старшей жены. А вторая заключалась в желании муллы избежать лишних налогов.

После раздела старшая жена родила сына от того же муллы. Сам же мулла ужасно ревновал свою вторую жену. Если она осмеливалась заговорить с кем-нибудь, дело кончалось побоями. Во время одной из драк мулла плетью выбил жене глаз.

Пострадавшая жена муллы решила подать жалобу в нарсуд.

Мулле было лет шестьдесят, но он выглядел бодро, это был чернобородый мужчина, краснощекий и толстый, как боров. Теперь он вторично предстал перед судом.

— Если ты бросил старшую жену, то откуда взялся ребенок? — строго спрашивала Асия.

— Я… я не знаю… — неуверенно бормотал мулла. Он лгал, сбивался, путался, чувствуя, что попал в глупое положение, и краснел.

Я думала про себя: «Такой почтенный с виду человек, а врет!»

Суд постановил: муллу послать на принудительные работы, часть его скота передать в пользу государства, а часть имущества отдать жене.

Третье дело. Некий Шокныт еще одиннадцатилетним мальчиком нанялся к Кодыбаю пасти баранов. И пас он этих баранов до тридцати пяти лет. Затем женился на дочери одного бедняка, которому, как полагается по обычаю, выплатил калым. После смерти Кодыбая Шокныт батрачил у его сына Сасыкбая. У Шокныта и его жены Домалак было три дочери и два сына. Двадцать лет они прожили вместе. Потом жена Шокныта умерла. Двух старших дочерей он выдал замуж. Осталась у него только восьмилетняя Балбота и десятилетний сынишка Кенжегара. Старший же сын Шулгау также батрачил у Сасыкбая.

Знакомый коммунист увез Кенжегару в город учиться. Балбота к четырнадцати годам превратилась в красивую девушку.

У Сасыкбая было три жены. Одна из них — жена умершего брата. Не довольствуясь этим, он пожелал еще раз жениться на молоденькой.

И вот всемогущий Сасыкбай принудил несовершеннолетнюю Балботу спать с ним. О сопротивлении не могло быть и речи, и Балбота стала четвертой женой Сасыкбая. Очень скоро Сасыкбай пресытился и потерял вкус к Балботе. Жилось ей трудно. Все притесняли ее. Спустя год брат ее Кенжегара окончил школу и приехал в волость на должность секретаря комитета комсомола.

Желая вызволить сестру из кабалы, а также взыскать за долголетний труд отца, Кенжегара подал заявление в нарсуд.

Сасыкбай набрал свидетелей. Отборные все, один другого толще!

Старый Шокныт не посмел вымолвить слова на суде против Сасыкбая. Это естественно. Ведь пятьдесят лет он был рабом, и ему трудно было идти против своего господина, тем более в такой обстановке, которая казалась ему диковинной.

Кенжегара выступил вперед. Он говорил ясно, отчетливо, но в голосе его слышалось негодование.

— Отец мой пятьдесят лет был рабом, мать была рабыней и умерла, не вынеся тяжелого труда. Брату Шулгау сейчас двадцать восемь лет. С малолетства он батрачит у Сасыкбая, не получая ни гроша за свой честный труд. Сам я пяти лет пас баранов и ягнят у того же Сасыкбая. Посмотрите на мою сестру Балботу! Вы видите, в каком она состоянии. Богатство Сасыкбай нажил нашим трудом. Ведь за всю жизнь мы не получили от него ни одной копейки! Мы кормились жалкими подачками, годными разве только для собак!

Затем выступила Балбота и сказала:

— Баи любят призывать и бога, и пророка, и кого угодно. Посмотрите на меня — Сасыкбаю жалко было купить мне хоть какое-нибудь платье! Он способен лишь бесчеловечно избивать меня. Никогда с моего тела не сходят синяки! Я и сейчас вся в синяках, посмотрите! — с этими словами Балбота указала на багровые пятна, сквозившие из-под лохмотьев одежды.

Суд вынес решение отдать половину скота и имущества Сасыкбая Шокныту…

Рассказывают, что в старину один человек, увидев необычайно крупного верблюжонка, воскликнул: «Какие же у него тогда родители?» И я подумала, если эта Красная юрта вершит такие дела, то какой же размах у больших учреждений в далеких городах?

Но как ни интересно было здесь, в «бумажном ауле» у Красной юрты, мне все равно хотелось скорее отсюда уехать. Правильно говорится: у страха глаза велики! Мне все время казалось: кто бы ни посмотрел мне в лицо, он думал, что я бесстыдница и безбожница, сбежавшая из родного аула от отца с матерью.

Скоро мне представился и случай уехать. На исходе третьего дня к Красной юрте подъехал тарантас. Тот самый, который обещал починить Еркин в коммуне. Асия пригласила меня на ночлег, а утром по холодку мы должны были отправиться в дорогу. Спутниками моими оказались учитель Балкаш и его жена Жаныл.

Перед тем как мне уйти к Асии, Еркин выпроводил из юрты Баршагуль, наказал ей быть где-нибудь поблизости и никого к нам не пускать.

— Итак, ты едешь, милая Батес! Не передумала?

— Нет конечно!

— Первое мое желание сказать по старинному обычаю: пусть будет счастливым твой путь.

Я поблагодарила Еркина.

— Слушай второе мое слово. По обычаям нашего народа старший брат и сестра должны почитать друг друга. Это ничего, что между нами нет прямых родственных связей. Но случилось так, что мы теперь, как родные. Прошу считать меня одним из твоих самых близких и честных родичей.

— Я согласна, я очень рада, агай!

— Тогда у меня, милая сестра, есть и родственный разговор…

— Слушаю, агай…

— Я к тебе очень привязался, у меня душа болит за тебя, Батес! Я тебе сейчас все попытаюсь объяснить… Буркут по классу мой враг. Мы враждуем всю жизнь с его отцом Абуталипом. Пусть Буркут наперекор Абуталипу пошел своею дорогой, но сын есть сын. И как бы отец с сыном ни спорили, ни расходились, они не пожелают друг другу смерти…

Я вспомнила своего отца и тяжело вздохнула.

— Вот видишь!.. — Еркин сразу догадался обо всем. — Ты с нежностью вспомнила своего отца. Не правда ли?

Я отвернулась и заплакала.

— Не плачь, милая! Крепись! У нас так мало времени. Выслушай меня, Батес!

Слова Еркина успокаивающе подействовали на меня, и я вытерла рукавом слезы.

— Наш разговор об отце и сыне, Батес! — продолжал Еркин. — Короче говоря, о Буркуте и Абуталипе. Абеу — враг трудящихся, классовый враг, как мы говорим… И наша власть, Советская власть, будет с такими врагами бороться до конца, отберет у них все средства, с помощью которых они эксплуатировали тружеников. И если они захотят в поте лица своего трудиться, мы дадим эту возможность. А начнут упрямиться, будут выступать против нас — накажем… Трудно тебе все это сразу понять, Батес! — Еркин помолчал. — Классовая борьба — нелегкое дело. Разобраться в ней не просто. Надо долго учиться у жизни. Я не собираюсь тебе давать урок политграмоты, это только так, мимоходом. Как, по-твоему, я смотрю на Буркута, если отца его считаю врагом?

— Говорят, дружески смотрите, благосклонно.

— Правильно говорят! Он своей дорогой идет, а не отцовской. Он мне нравится, нравишься мне и ты — ведь Буркут любит тебя. Я радуюсь, что ты стремишься стать самостоятельной, независимой. Я знаю, ты предана Буркуту, любишь его… Какие-то неизвестные недобрые люди разжигают между вами вражду, отталкивают друг от друга. Теперь вы снова пытаетесь связать разорванную нитку. Я желаю вам от души, чтобы она больше не разрывалась.

— Спасибо, агай! — отвечала я Еркину. — Но правду сказать, не так легко связать эти концы. Пока я не узнаю, кто сделал альбом, пока я не поверю, что Буркут не виноват — я не хочу связывать нитку. Я ведь и отправилась в этот путь отчасти для того, чтобы узнать всю правду о фотокарточках. Хотя бы он не был ни в чем виноват! Тогда найдется и выход. Ну, а если он действительно такой, то мне ничего не нужно — ни ученья, ни жизни…

— Ты только не торопись, не теряйся. И уверься сама во всем. Тогда и перестанешь сомневаться. И дай мне руку, милая. Я чувствую, все будет хорошо!

Еркин тепло и сильно пожал мою руку.

— Вместе с вами завтра поедут и Найзабек с Нурбеком, — сказал он.

Я удивилась: зачем?

Он объяснил мне, что в эти дни в степи стало тревожно, что баи бесятся, как самцы-верблюды. Если их не держать в страхе, они будут нападать и лягаться, а при случае не остановятся и перед тем, чтобы загрызть. Кустанай далеко отсюда. По пути встречаются и совсем безлюдные степи и низины, и холмы, и березовые леса. Родственники твоего жениха, или какие-нибудь другие враги, чего доброго, будут поджидать вас в засаде, чтобы неожиданно напасть. На этой дороге, поверь мне, нельзя обойтись без вооруженных людей…

— Не дай бог случиться такому, — голос у меня задрожал, — но вы скажите, агай: сумеют ли нас защитить два милиционера?

— Знаешь ты казахскую поговорку, что дуло одного ружья вмещает сто человек? Дойдет дело до перестрелки, Найзабек с целой сотней справится! Он однажды в горах Памира один встретился с вооруженными басмачами. И что же?! Принял бой, не сдался, многих уложил наповал. В опасные минуты сердце у него становится каменным, а ружье не знает промаха. Он охотник и, говорят, попадает в глаз дикой козы.

… Вот о чем говорил наедине со мною Еркин. Уже надвигались вечерние сумерки и женгей Баршагуль пошла меня проводить к Асии.

Хозяйка Красной юрты была дома в этот час.

— Я никого сегодня не приглашала, Батесжан. Мы побеседуем с тобою вдвоем, — сказала она.

Баршагуль выпила чашку горячего чаю и ушла. Мы с Асией легли рядом на постель в глубине юрты.

— Поговорим, посоветуемся, пока не захочется спать. Ты, Батес, не подумай, что кто-нибудь нас может услышать. Мы ведь рядом с Красной юртой, а ее охраняет милиционер. Он и к нам никого не подпустит.

Советы Асии продолжали напутствия Еркина. Она мне рассказывала о городе, об ученье, о трудностях, которые меня ожидают. Ее слова были искренними, но я слушала рассеянно. Как говорится у нас, левым ухом. Мне припомнилось мудрое изречение: «Когда у ребенка прорезались зубы, жеванка для него уже не пища». Человек не может жить чужим умом. Сама жизнь лучше посоветует, что мне надо делать…

Так, слушая Асию, я думала о своем. Я была в полудреме. Вдруг недалеко от юрты раздались возбужденные голоса.

— Эй, кто это? Остановись! — зычно басил мужчина. Мы замерли. Очевидно, кричал милиционер, охранявший Красную юрту. Он повторил свой возглас. Его, наверное, не послушались.

— Стой! Буду стрелять.

Я представила, как милиционер взял ружье и начал прицеливаться.

— На, стреляй! — разрезал тишину женский голос.

— Я тебе сказал — не подходи! А ты идешь. Стой, говорят тебе!

— Здесь мой ребенок, что ты мне грозишь…

— Мама! — узнала я и стремительно встала с постели.

— Твоя мать? — удивилась Асия и тоже привстала.

— Родная мама… Жания! — Сталкиваясь с какими-то столиками и ведрами в темной юрте, спотыкаясь и падая, с непокрытой головой, в одной рубашке, босиком, я стремительно выбежала во двор.

Я сразу увидела две чернеющие невдалеке от юрты Асии фигуры и подбежала к ним. Милиционер говорил: «Не пущу!», а мама, моя мама, отводя дуло ружья, направленное на нее, рвалась вперед. Я решительно оттолкнула руку милиционера и с криком: «Мама!»-бросилась к ней на грудь. Бедная мама крепко прижала меня к себе и запричитала во весь голос.

Пусть меня воспитала не родная мать, а байбише Каракыз, пусть я когда-то чуждалась своей матери — токал, пусть я редко приближалась к ней в годы моего детства! Но не было для меня сейчас ничего теплее и крепче материнских объятий. Я слышала скорбные слова несчастных бедняков, но что могло сравниться с рыданиями моей Жании. Ее причитанья звучали над самым моим ухом, сильные, острые, разрывающие сердце. Это был не просто вопль. Я слышала в плаче матери складное звучание горькой песни. Я и не подозревала до сих пор, какая у нее глубокая нежная душа, как она может чувствовать и горевать!

Казалось, вся наша широкая степь тревожно внимает песне-причитаниям моей матери. В ближних и дальних юртах услышали этот плач. Люди выходили и взволнованно перешептывались. И я не знала, да и не хотела знать, кто собрался вокруг нас. И от холодного воздуха войной степи, и оттого, что я почувствовала, как люблю свою маму, тело мое дрожало так, что я не могла вымолвить ни слова. Слезы матери струились по моим щекам. Бедная, родная моя мама!..

Кто-то с трудом разнял нас, кто-то успокаивал. Вероятно, желая увести нас от посторонних глаз и ушей, Асия пригласила мою маму в юрту.

Еркин, он тоже оказался здесь, напомнил, что на рассвете я уезжаю:

— А пока, — продолжал он, — пусть она немного вздремнет.

— Вздремнет! — проговорил кто-то насмешливо и зло. — Поедет она теперь после такой встречи с матерью!..

В юрту вошли трое — Асия, моя мама и я.

А за порогом юрты все еще стоял шум, и чей-то резкий голос уговаривал расходиться по домам.

Вскоре наступила тишина. Асия зажгла лампу. Мать несколько успокоилась после обычных расспросов о здоровье и жизни. Женщины познакомились. И только тогда Асия сказала маме, что я отправляюсь в большой путь.

— Я совсем не собираюсь мешать дочке, милая. Вы же не хотите ей плохого. Я понимаю, вы люди государственные, не то, что мы! Но и мы, темные, знаем, что эта новая власть помогает женщинам. Я приехала не для того, чтобы возвратить дочку в родной аул. Мне просто хочется поглядеть на нее и успокоить себя. Ведь я ее родила и мне ее жалко! Но задерживать девочку не буду, отправляйте ее, как решили.

— Рассвета еще ждать долго. — Асия взглянула на часы-браслетку. — Как вы хотите: посидим или приляжем?

— Приляжем лучше. Только разреши мне лечь рядом с моей Бопаш, как ее называл, бывало, отец.

Мы вдвоем легли на мою постель и так тесно прижались друг к другу, словно слились в одно тело. Никогда мы так не сливались с тех уже далеких дней, когда мать носила меня в своем чреве. Как незабываемо хорошо чувствовать себя в руках родной мамы.

Проснулись мы от шороха.

— Асия! — послышался тихий голос.

— Ау! — откликнулась она.

— Это я, Еркин. Уже рассветает…

— Они, наверное, еще спят.

— Пора бы их разбудить. И лошади и спутники готовы.

— Да мы уже проснулись, — сказала мать.

— Пора собираться, — торопил Еркин. — День, должно быть, будет жаркий. Солнце закатилось при ясном небе. Выезжать надо пораньше. Пока прохладно — можно уехать далеко. А то лошади сразу начнут обливаться потом.

Еркин, обращаясь к моей матери, вспомнил прошлую ночь:

— Ночной плач — к дальней дороге, женгей. Нам самим было грустно. У нас ведь тоже были отцы и матери, у нас тоже есть свои дети. Каждый плачет от своего горя, как говорят в народе. Но у тебя сорвались с языка слова, которые расслабляют душу. Не надо так поступать сегодня.

— Избави боже! — отвечала мать. — Я не буду накликать на своего ребенка беду. Я уже отгоревалась и не заплачу сегодня.

— Спасибо вам, женгей!

И Еркин вышел, словно желая дать нам возможность пошептаться наедине. Вслед за ним покинула юрту и Асия.

Мы остались вдвоем с матерью, и вновь не могли оторваться друг от друга. Она, наверное, испытывала те же страдания, когда в муках рождала меня. Я чувствовала дрожь в теле, биенье материнского сердца.

Мы долго-долго были бы рядом, если бы снова в юрту не вошел — на этот раз решительно и шумно — Еркин. Его голос разделил нас, как нож отделяет пуповину…

…Я стала собираться в путь!

Баршагуль заботливо приготовила чай. Но до чая ли мне было! Я уже торопилась сесть в телегу, потому что у меня не было сил. Я взглянула на маму. Она притихла, как туча перед проливным дождем. Кровь отхлынула от ее лица, и оно стало бледным, желтоватым…

…Утром, едва рассвело, перед юртой уже стояли две пары запряженных лошадей. В одной телеге должны были ехать Балкаш с женой и я. Меня вели под руки Баршагуль и Асия. За мною шла мама в сопровождении двух женщин… Я обняла ее на прощанье и беззвучно заплакала. Мама не дрогнула, не зарыдала. Она стояла неподвижно, словно окаменевшая, и у нее хватило последних сил тихо произнести только обычные краткие слова:

— Счастливого пути, светик мой!

Она коснулась губами моей щеки и не тронулась с места. Уже садясь в телегу, я увидела, как ее лицо подернулось рябью. Так дрожит молоко, готовое вот-вот закипеть. И мне показалось, этот жар может пролиться и на меня.

И вот мы тронулись! Дернулись, натянулись вожжи. Застоявшиеся кони рванулись вперед!

— Доброго пути! — в один голос выдохнули провожающие. Слезы застилали мне глаза. Фигуры остающихся расплывались, словно в тумане. Лошади бежали быстро, и я никого не видела отчетливо. Я только угадывала сквозь туман скорбный облик матери.

— Прощай, бедная моя мама!

Губы мои пошевелились, чтобы произнести эти слова. Их я вымолвила только сердцем.