Старинные слова: «Счастье улетает оттуда, где гнездится раздор», — и на этот раз оказались правильными. Мрачно стало в нашем доме. Байбише Каракыз, и раньше отличавшаяся суровым, неуживчивым нравом, шипела змеей на всех домочадцев. Она придиралась без причин и ссорилась с кем попало. Моя мать, расставшаяся в последние годы с робостью и нередко повышавшая голос, снова стала молчаливой. И когда байбише зло покрикивала на нее и даже задевала тяжелой своей рукой, мать оставалась равнодушной, словно глухонемая, так мои беды расстроили ее. И, должно быть, она уже слышала от Калисы, что я решила уехать. Как бы там ни было, но она сникла, ослабела. Случалось, мы оставались наедине, и тогда ее глаза не просыхали от слез. Отец, весною обычно находившийся дома, теперь закрывал глаза на то, что происходит в семье, и постоянно искал повод куда-нибудь уехать. Чаще всего он ссылался на необходимость проведать брата Коныр-кожу, который попал в заключение, обвиненный в каких-то темных религиозных делах. Отец, наверное, узнал, как я задумала повеситься в отау; не остались, вероятно, для него тайной и другие мои секреты и мое решение ехать учиться. На следующий день, после того как Еркин увез мое заявление, отец заехал домой и, даже не переночевав, отправился в путь снова. Обычно перед дорогой он меня ласкал, нюхал мой лоб, но на этот раз он даже не взглянул на свою дочь.

В прежние дни, когда у нас не было разлада, в нашем доме не переводились гости — и свои аульчане и из других дальних аулов. А теперь их словно ветром сдуло, и даже соседи обходили наш дом, будто зараженный оспой.

В прежние дни все у нас дома находили какие-то дела, перебрасывались шутками и раньше полуночи обычно не ложились спать. А теперь стало тихо, невесело и уже в сумерки каждый из нас заваливался в постель. Правильно говорят — у джута семь братьев. Может быть, у страха глаза велики, но я очень хорошо помню, что никогда в нашем ауле так не выли собаки, так не беспокоился скот, как в эти дни. От тревожного сна, от тяжелых дум все мои близкие ходили вялыми, сонными, раздражительными. И мой родной дом, который мне казался раньше сказочным и милым, как золотая колыбель, теперь походил на могилу, откуда я торопилась как можно скорее уйти.

И однажды в сумерки, когда мы, без ужина и не зажигая лампы, легли в свои постели, аульные собаки подняли особенно неистовый лай. «Что они так разлаялись», — подумала я и напряженно прислушалась. Сквозь лай услышала топот коней, мчащихся в нашу сторону. Сердце мое дрогнуло: неужели за мной.

Каракыз тоже прислушивалась к конскому топоту. Когда всадники приблизились к аулу, она приподнялась и испуганно произнесла:

— Алла, кто бы это мог быть?!

Встревожилась и мать, лежавшая как всегда у порога. Не сказав ни слова, она прошла в тот угол юрты, где на решетке-кереге висел фонарь «летучая мышь», и зажгла его. Нам всем хорошо было слышно, как перед нашей юртой в кольце заливающихся лаем собак, остановилась группа всадников. Они спешились и негромко переговаривались друг с другом. В предчувствии тревожных известий Каракыз крепко прижала меня к своей груди. Ее жесткие руки с такой силой обхватили меня, что все мои косточки, казалось, захрустели и все перевернулось внутри. У меня перехватило дыхание от таких объятий.

— Ой, Каракыз, так умереть можно! — взмолилась я.

В освещенную юрту разом вошло человек десять.

Среди них я узнала начальника штаба районной милиции Найзабека Самарканова, младшего милиционера Нурбека Касымова и председателя волостного союза бедноты Сактагана Сагымбаева; остальные мне были незнакомы.

— Байбише, одевайте ребенка! — почти приказал Найзабек Каракыз.

— Какого ребенка? — Каракыз даже не пошевелилась.

— Девушку, которую ты сейчас обнимаешь.

— Зачем я это буду делать?

— Она поедет вместе с нами в Красную юрту.

— Да я и знать не знаю, что такое ваша Красная юрта!

— Там женщины-казашки получают свободу! — с гордостью объяснил Сактаган.

— Какое дело моему ребенку до всего этого?

— Ее вызывают учиться, — отвечал милиционер Нурбек.

— Ойбой, как будто может быть закон, заставляющий учиться, — упорствовала Каракыз.

— Оставьте разговоры, — сурово проговорил Найзабек, — мы приехали по поручению своего большого учреждения. И кроме того, у нас есть заявление твоей дочери. Там ясно сказано, что она хочет учиться.

— Разве ты что-нибудь писала, Боташ? — спросила у меня байбише.

Я ничего не сказала в ответ.

— Молчание не означает «нет», — произнес Найзабек. — Да и как она может отрицать? Заявление, написанное ею собственноручно, в моем кармане.

— Пусть будет так! — отвечала Каракыз. — Пусть написано, а я все равно не отпущу.

— Это почему же?

— Она моя!.. Отца нет дома. Приедет он завтра или послезавтра, сам отвезет ее, куда она захочет. Я не могу доверить своего ребенка людям, проклятым небом… Рыскают по степи, налетают на аулы…

В юрту вошли соседи, начали было шуметь, поддерживая байбише.

— Замолчите! — крикнул Сактаган, — вы что же, хотите победить власть? Да разве у вас хватит силы идти против закона? И что вы только всполошились? Не на смерть отправляется она, ей никто не желает плохого. Батес повезут в Красную юрту, и зачем вам сопротивляться?

— Как же не сопротивляться? — подал свой голос маленький Киши-ага.

— Не вмешивайся! — И дородная Калиса схватила своего бедного коротышку за плечи и выволокла вон.

— Все равно не отдам! — сжимала меня в своих руках Каракыз.

— Не отдашь? — Тогда Нурбек настойчиво потянул меня к себе. — Пусти, говорю!

Но не так-то легко было разомкнуть крепкие руки байбише. Я даже вскрикнула от боли. И тут на выручку мне пришла мама. Она выругала Каракыз и цепко схватила ее за локти. Но грузная байбише не поддавалась, как врытый в землю камень. Раздосадованная мать бросилась к сундучку для продовольствия — кебеже и взяла острый длинный нож:

— Я сейчас разрежу твои руки.

Угроза подействовала. Каракыз выпустила меня и я, едва сделав первый шаг, упала. Нурбек помог мне подняться. А байбише, скорее всего притворяясь, тяжело дыша, рухнула на постель и закатила глаза, как потерявшая сознание. Какие-то аульные старушки стали растирать ей голову.

— Упрямство не приносит пользы, — Калиса решительно подошла ко мне, расталкивая глазеющих. — Пора одевать нашу Батес.

Она знала, где я сложила одежду, приготовленную на дорогу, и помогла мне одеться, как ребенку. Я изнемогала от волнения и не прекословила ей.

— Ну вот, все готово, — Калиса взглянула на меня.

— Значит, время ехать! — обратился Найзабек ко мне и своим спутникам.

Все направились к выходу. И я, опираясь на Нурбека, тоже покинула родную юрту.

— Тебе, Батес, придется ехать верхом, лошадь для тебя оседлана, а тарантаса мы никак не могли найти, — словно извинялся Найзабек.

Калиса собралась заголосить на прощанье, как положено по обычаю, но ее оборвала мать.

— Молчи, пожалуйста, не вздумай завыть, а то еще накличешь беду на девочку! Она ведь едет в желанную дорогу. А тебе, светик, счастливого пути. — И, целуя меня в лоб, она добавила:- Захочет Калиса, мы тебя проводим вместе, а нет — я выйду одна…

— Н-н-нет, я… я… никуда не пойду! — сквозь слезы пробормотала Калиса.

— Почему же?

— Я так надеялась увидеть на лице Батес счастье… — быстро, с придыханием заговорила Калиса. — И вот надежда исчезает, туман вокруг, черный туман…

Калиса совсем задыхалась… Кто-то ее поддерживал за руки, кто-то успокаивал… Надо было уезжать.

Не помню, как я села на лошадь. Смутно расслышала я возглас: «Ну, поехали!» Кажется, один из моих спутников взял в руки повод, кажется, еще кто-то полуобнял меня, чтобы я прочнее сидела в седле.

Есть у нас обычай… Когда человеку не по себе, когда он теряет сознание, его лицо обрызгивают водой. И заболевшему сразу становится лучше. Я ехала в полузабытьи и свалилась бы с седла, если бы меня не поддерживали. И тут родная степь, природа пожалели меня. Прохладные капли мимолетного дождя обрызгали мое лицо, и я очень скоро почувствовала себя освеженной, отдохнувшей, пробужденной после глубокого сна. Ко мне возвратились силы, и я отвела руку поддерживающего меня спутника. Я прочно почувствовала себя в седле и сама взяла повод.

Но спутник мой не уступал.

— Отпусти! — настойчиво повторяла я, дергая повод.

— Да отпусти же ты, — молвил всадник слева.

— А что если она сбежит?

— Пусть бежит, если хочет, — мы ведь не насильно везем ее. Что мы будем держать за повод ее лошадь? Сама подала заявление, пусть сама и едет. А если отказывается от своих слов, может возвращаться домой хоть сейчас!

Я подобрала поводья, прямо уселась в седле и спросила у своих спутников:

— Почему вы не дали мне камчу?

— Да, получилось неудобно, — и тот, кто недавно поддерживал меня, протянул свою камчу. Глаза мои уже привыкли к темноте, и я узнала Нурбека. По левую сторону ехал Найзабек.

— А кто же впереди? — произнесла я вслух.

— Это я — Сактаган, — отвечал мне наш волостной.

Лошадь послушно шла по утрамбованной легким дождем дороге. И я стала замечать необыкновенную красоту этой ночи в Тургайской степи. Южная сторона неба была чистой, звездной. Ее оттеняли тонкие перистые облака, словно украшенные по краям полупрозрачной кисеей. А север был в черных тучах. Там время от времени взмахами алой камчи вспыхивали быстрые молнии. В проеме туч, к западу, плыл белый лунный полукруг, отточенный и яркий… Чудных степных запахов была полна ночь. Кажется, травы и цветы отдавали весь свой аромат свежему воздуху. И глубоко вдохнув этот настой, не хотелось выдыхать его обратно.

Четыре всадника, степь без конца и края, ночь…

Будто желая схватить нас и унести, сверху стремительно налетает сова и с такой же быстротой уносится в сторону.

Будто желая сказать: кто вы такие, кто вы такие? совсем близко над нами пролетают утки-песчаники.

Будто желая подать сигнал, что и в безлюдной степи есть жизнь, где-то рядом просвистят птицы-табунщики.

Порою, когда мы проезжаем низиной, где бьют родники или сохранилась старица безвестной речушки, прямо над головой жалобно покрикивают чибисы. Они, наверное, опасаются, что мы раздавим их птенцов, и кружат над нами до тех пор, пока их гнездовья не останутся далеко позади.

Иногда доносится далекое конское ржанье, собачий лай, а то послышится и волчий вой — верный признак того, что поблизости аулов нет.

Но нет вокруг никаких примет, чтобы определить — где же мы сейчас находимся.

Мы долго ехали молча…

— Скучно что-то, мой друг! — обратился Найзабек к Нурбеку. — Может, «Майру» споешь, поднимешь настроение?

— Спеть-то можно… Но кто-нибудь услышит и подумает: что за чудак горланит темной ночью в степи?

— Спой! В этом краю тебя никто не услышит. Тут и аулов нет. А если и повстречаются путники, — они сразу узнают тебя по «Майре».

— Не упрямься, дорогой! — поддержал Найзабека Сактаган.

— Ну хорошо. Только пусть и Батес подтягивает! — согласился Нурбек.

— Это уж ее воля!

— Тогда начнем? — И Нурбек пришпорил лошадь, приближаясь ко мне…

— Пойте вы сами!

Я совсем не хотела петь с Нурбеком и мне даже не нравилось, что он ехал рядом со мной. А он продолжал, не замечая этого:

— Я знаю, Батес, твой голос. Помнишь, прошлым летом, когда молодежь качалась на качелях, ты заливалась всю ночь напролет. Ты чудесно пела. Не будем молчать, поднимем настроение!

— Поднимай, если хочешь, сам! — резко ответила я.

— Не приставай к девушке! Понимать должен. Пой один! — вступился за меня Сактаган.

Нурбек выводил песни тонким красивым голосом. Самозабвенно распевая, он ускакал вперед. А я неприметно для других неожиданно расплакалась. Почему? Сейчас расскажу.

Прошлой зимой Нурбек по каким-то своим делам приезжал к нам в аул. Через день он хотел уже возвращаться, но его песни так заворожили всех земляков, в особенности «Майра», что его наперебой приглашали в гости, и он задержался на неделю. Нурбека так хвалили за исполнение песен, что и я, не желая отстать от других, тоже хотела его послушать. Но, увы, мне тогда не посчастливилось…

И виной всему была байбише Каракыз. Удивительный человек! До сих пор я ее не могу понять до конца… Может быть, она себя вела так потому, что кичилась своим родовитым происхождением или ролью старшей жены известного кожи; может быть, и потому, что ей казалось неприличным легкомыслие в почтенном возрасте; но скорее всего она была тяжела на подъем по своему характеру. Так или иначе, но я не видела, чтобы у нее поднималось настроение от песен. Наоборот, в своем присутствии она никому не позволяла играть на домбре и петь. А если ей и доводилось попасть туда, где играли и пели, она после недолгой беседы обычно уходила домой. Еще в те дни, когда я была Еркежаном, меня увлекала домбра. Однако Каракыз ругала меня: не смей зазывать в дом шайтана, не показывай мне больше такую погремушку. Наконец она разломала домбру на части и швырнула в огонь. А я бы, наверное, могла стать хорошей домбристкой и певицей. Я легко усваивала мелодии, и у меня был довольно сильный голос. Но байбише Каракыз, ставшая мне мачехой при живой матери, решительно воспротивилась этому: «Ты потомок святого! Во всем твоем роду не было таких нечестивцев. Они уважали дух умерших предков и не оскверняли уста, произносящие молитвы. Песни — это слова шайтана. Говорят, когда наступит конец света, злые духи загонят грешников в ад и заставят их распевать песни. Ты брось эти забавы!»

Так стращала меня Каракыз. И я лишь совсем недавно, нарушая запрет байбише, на качелях и девичьих полянках присоединялась к девушкам и джигитам и пела вместе со всеми.

Но, продолжая меня оберегать и от молодых джигитов и от песен, она не пускала меня в гости, если там пел Нурбек и куда меня вместе с Калисой так настойчиво приглашали. Аульные джигиты приходили к Каракыз на поклон, уговаривали ее оказать гостеприимство Нурбеку, но она оставалась непреклонной и только кричала:

— Не морочьте мне голову!

Вот так и случилось… Зимой, когда Нурбек неделю гостил в нашем ауле, я не услышала ни одной его песни. А теперь в моих ушах звенит протяжный напев «Майры». Песня и в самом деле была чудесной. Но почему же я все-таки расплакалась?

Байбише Каракыз! Не только плохое, но и много хорошего связано с ней в моей жизни. Она меня охраняла в ауле, как чибис своего птенца. Она была у моей колыбели и в день моего рождения и, должно быть, первой после родной матери поцеловала меня в лоб. До сегодняшней ночи она была рядом со мной. Пусть у нее тяжелый характер, пусть она несправедливо строга, но разве много худого видела я от нее? Она ведь растила меня, не выпуская из своих ладоней. А как же я отблагодарила ее, что я ей сказала сегодня?

Да, я плакала, думая о Каракыз и о своей родной матери. Когда Каракыз крепко держала меня в своих руках, испугавшись милиционеров, мать набросилась на нее с ножом. Значит, Каракыз меня пожалела, а мать — нет? И я вспомнила сказки, рассказанные мне Каракыз.

Первая сказка Каракыз

У одного кочевника-скотовода потерялся верблюжонок. Другой скотовод нашел его и подпустил сосунка к своей верблюдице. Настоящий владелец узнал об этом и стал требовать верблюжонка обратно. «Нет, я не отдам. Это детеныш моей верблюдицы», — сказал ему человек, присвоивший сосунка. Тогда оба отправились к бию, чтобы он их рассудил.

— Приведите верблюдиц, — сказал бий, — и на их глазах сделайте верблюжонку метку раскаленным железом.

Когда верблюжонка начали метить и он поднял рев, настоящая мать кинулась к нему, а другая верблюдица стояла, выпучив глаза.

— Вот теперь нам все ясно, — сказал бий.

Вторая сказка Каракыз

У одних родителей потерялся ребенок. Его нашли бездетные муж и жена и стали воспитывать как своего. Настоящие отец с матерью отыскали ребенка, но усыновившие отказывались отдать.

Обе стороны пришли на суд к бию.

Тогда бий поднял меч и сказал спорящим матерям:

— Сейчас я его разделю пополам.

Мачеха согласилась на такой дележ, а родная мать сказала:

— Лучше пусть он будет у чужих, но живой…

…Так я вспоминала сказки байбише, а потом с волнением представила единственного братишку Сеила. Он, не расстававшийся со мной с колыбели, и в эту ночь был рядом со мной. Когда я с милиционерами выходила из юрты, Сеил в одной рубашонке неподвижно сидел на постели. Ни дать ни взять суслик, застывший перед своей норкой и вот-вот готовый юркнуть в нее. Почему он не заплакал, когда меня уводили из дому? Почему он не бросился ко мне? Может быть, потом, напуганный случившимся, он убежал в степь? Что он поделывает сейчас?

На меня нахлынули мысли о моем отце. Нет, не может он думать так, как говорят казахи: дочь — это враг. Ведь он меня любит по-своему. А я своим уходом укорачиваю срок его жизни, толкаю в могилу…

Тут я не выдержала и расплакалась навзрыд… Умолкла песня Нурбека.

— Что же это такое, Батес? — отрывисто проговорил Найзабек. А я рыдала пуще прежнего.

— Ну что случилось с тобой? — продолжал он меня уговаривать. — Перестань ты наконец плакать. Разве тебя увозят насильно? Разве не ты сама решилась на это путешествие? Ведь это дорога счастья. Тебя ждет впереди двойное добро: ты будешь учиться и соединишь свою жизнь с любимым человеком. Вместо того чтобы лить слезы, ты лучше порадуйся тому, что Советская власть тебе, казахской девушке, открыла путь и к любимому и к ученью. Ведь девушку еще недавно продавали за скот… Да и теперь…

— Дом вспоминает, домашних, — вздохнул Сактаган. — Что же удивительного в том, что она, не выезжавшая раньше одна, сейчас оробела и почувствовала себя одинокой!..

— Пустое ты говоришь, Саке, — раздраженно ответил Нурбек, — ее поддержать надо, а не расстраивать. У нее и без тебя тяжело на душе!

И, уже обращаясь ко мне, добавил:

— Оставь свои слезы, Батес. Ты отправилась в хороший путь, зачем следовать плохим обычаям?

— А что в этом плохого? — возразил Найзабек. — Не только девушки, но и джигиты порой проливают слезы, расставаясь с родным аулом.

— Ты прав! — откликнулся Нурбек. — Я сам наревелся, выезжая первый раз в Оренбург. Но это дело прошлое. А теперь нам надо подбодрить Батес. С песней у нас ничего не вышло. Попробуем другой способ. Вспоминаю, когда Батес называли Еркежаном и она носила одежду мальчика, ей часто приходилось участвовать в скачках. Рассказывали мне, в одной байге она обогнала всех и первой прискакала к столбу — каракши. Давайте и мы устроим небольшую байгу!

— Только бы не спотыкались лошади в темноте, — согласился Сактаган.

— Сакан, значит, уже готов! — отозвался Найзабек. — Дадим свободу коням. Поскачем немного! Кони и родились и выросли здесь. Что им ямы и выбоины! Лишь бы в норы не попали!

— Начнем! — И Нурбек первым поскакал вперед.

Я уже почувствовала, что подо мною — выезженный резвый конь. По нетерпеливому ржанью в нем угадывался настоящий скакун. В темноте он мне казался белым.

И когда мимо промчался Нурбек, звонко крикнув — начнем! — мой скакун навострил уши и стал беспокойно прислушиваться к топоту. Неожиданно, словно его укусила собака, он отпрянул в сторону и, закусив удила, понесся вперед. Сактаган с Найзабеком тоже вступили в байгу. То ли они придержали своих коней, то ли мой скакун был легче и горячей, но я сразу оставила их далеко за собой. Обогнала я и Нурбека.

Наверное, я соскучилась по верховой езде, по байге, да и настроение у меня было отчаянное. Сперва, сжимая коленями бока лошади и слегка придерживая поводья, я не давала ей полной воли. Но потом мне захотелось испытать настоящую быстроту скакуна, я слегка хлестнула камчой по крупу. Скакун полетел птицей. Встречный ветер свистел в лицо, резал до боли глаза. Я так увлеклась, что, гикнув, еще раз ударила камчой.

— Лети, мой хороший, лети!..

Оглянувшись на полном скаку, я едва разглядела темнеющие вдалеке силуэты моих спутников.

А скакун, вероятно, не первый раз участвующий в байге, все ускорял и ускорял бег. Он уже не подчинялся моей воле. Да и руки мои были слишком слабы. Я не могла придерживать коня, закусившего удила, не могла остановить его галопа. Обычно в таких случаях всадник стремится потянуть повод в одну сторону, заворачивает коня по кривой и тогда переводит его на шаг. Я так и сделала. Но получилось, что конь с ровной степной дороги стал подыматься на какой-то холм или сопку…

И в эти же секунды я услышала крик одного из моих спутников, скакавших мне наперерез:

— Упустили. Ушла. Теперь уж не догоним!

«Неужели они решили, что я сбежала? — подумалось мне. — А что они мне сделают, если я и вправду сбегу? Но куда я тогда поеду? Домой!?.. Нет, так нельзя!..»

И я, пригнувшись к луке седла, с трудом перевела своего скакуна на рысь, а потом на шаг и спокойно подъехала к своим спутникам.

— А мы-то волновались, решили, что ты раздумала, — торопливо проговорил Нурбек.

— Брось, не произноси эти ненужные слова, — Найзабек даже рассердился на Нурбека. — Батес не сумасшедшая! Зачем она будет сворачивать со счастливой дороги, которую сама выбрала… Думаешь, она ребенок?

Они продолжали меня подбадривать, успокаивать… Вероятно с этой целью они и затеяли беседу о судьбах казахских женщин. Разговор начал Найзабек, и я долго не принимала в нем участия.

— Раньше девушку увозил только жених, уплативший за нее калым. Не правда ли, Сактаган?

— Верно!

— Даже в том случае, если отец с матерью, не отдав ее добровольно, начнут кривить душой?..

— И это верно!

— Но слышал ли ты когда-нибудь, чтобы в нашем краю девушка сама поехала разыскивать своего жениха?

— По-твоему, такого еще не случалось не только в нашем краю, но и во всей казахской степи?

— Правильно, Сактаган!

— Мы видели своими глазами, как беднотой и наемными работниками командуют байские жены.

— Ты говоришь правду, Сактаган! Ну и что же?

— А дальше ты сам мне отвечай: встречал ли ты хоть одну жену бая, которая вышла бы замуж без продажи за калым?

— Как я мог встретить то, чего не бывает у нас в народе.

— Разве не говорят казахи: не родившийся от тебя не будет и сыном тебе, не купленная тобой, не станет рабыней в доме?

— Слышал я эти слова, Сактаган.

— Тогда отвечай мне: и жена бедняка и жена бая, купленные за калым, — женщины-рабыни? Так я говорю?

— Правильно ты говоришь, тут спорить нечего…

— Не знаю, когда появился у нас, казахов, обычай калыма. Он, наверно, испокон веков переходил в наследство от отцов к детям… И только теперь, после установления Советов, появился закон, запрещающий его! Но разве калым уничтожен?

— Остался. Только иногда теперь уплачивают за жену не калым-мал, не скот, а просто деньги!

— Ну вот видишь… Подумай, что же надо сделать, чтобы и этот вид калыма уничтожить.

Вместо Найзабека на этот вопрос рьяно ответил Нурбек:

— Надо судить всех подряд!

— Нет, так делать нельзя! — оборвал его Найзабек.

— Почему же?

— А потому, дорогой, что в ауле не найдется человека, который не уплачивал бы калыма.

— Ну, а как же тогда? — недоумевал Нурбек.

— По-моему, калым будет существовать до тех пор, пока у девушек затуманено сознание. Девушки сами должны выступить против калыма, и тогда ему конец.

Сактаган согласился с Найзабеком.

— Но что же все-таки надо сделать, чтобы они скорее стали сознательными?

— Учить их надо, учить…

— Это хорошо, но сколько же времени надо ждать?

— Ты и здесь прав, Сактаган. Годы нужны. Недаром казахи говорят — болезнь входит пудами, выходит золотниками. Невежество впиталось в народ, изгнать его сразу нельзя. Радостно, что наступило доброе время! Потому и едет с нами Батес. Это ведь начало ее новой дороги.

Сактаган растрогался и пожелал мне счастливого пути.

— И я желаю ей того же, — вздохнул Найзабек, — только надо помнить: есть начало пути и есть вершина. И дороги бывают неодинаковыми. Встречаются и проселки с поворотами, буграми, впадинами. Есть и гладкие стальные пути для поездов. Они всегда ведут к цели. Но дороги жизни порой не похожи на них. Трудно заранее предвидеть, куда они тебя поведут, где ты остановишься. Тут надо бороться и знать, за что борешься.

Слова Найзабека мне так понравились, что я воскликнула:

— Какой ты умный человек, ага!

— А тебе известно, девушка, слово комплимент? — чуть насмешливо спросил меня Найзабек. Но я не знала такого слова, и он мне объяснил:

— Это когда хвалят в глаза. И не всегда заслуженно. Но я все равно тебя благодарю. Спасибо, милая! Ты хочешь знать, почему я думаю о тебе? Я служу Советской власти, я должен заботиться о людях, видеть их дела. Мне довелось в годы, когда я гонялся за басмачами, побывать в горах Памира. На их вершинах вечный снег и ледники.

…Тут я вспомнила о Памире, на уроке географии нам говорил учитель…

— Не перебивай меня, Батес. Так вот, в горах Памира старожилы рассказывали о ягнятниках-бородачах. Эти горные орлы кладут яйца прямо в снег, обдуваемый морозным ветром. Мол, выдержат они непогоду — хорошо! Не выдержат — пусть погибают. Но еще необычнее учат ягнятники-бородачи летать своих оперившихся птенцов. Они их заставляют лететь к вершинам. И если орлята падают от усталости, то, дав им немного отдохнуть, родители снова загоняют их на крутизну. Так орлы закаляют своих птенцов.

— Япырай, удивительно! — восклицали мы наперебой.

— Зачем я это говорю? — Найзабек внимательно взглянул на меня. — Ведь ты только ступила на свой жизненный путь, впереди много перевалов и подъемов.

Они не легче, чем на Памире. Если ты не закалишься на морозе и жаре, не научишься взлетать к вершинам, как орленок, трудно тебе будет достигнуть цели.

— Ну что ты так стращаешь девочку! — вмешался Сактаган.

— Ты сильно испугалась, Батес? — шутливо спросил Нурбек.

Но я совсем не испугалась. Я была благодарна Найзабеку.

— Агатай-ага, — с уважением я обратилась к нему, — я прежде иначе думала о вас. Я вас считала хозяином ружья и жестоким человеком. Удивляюсь, как вы храните в себе так много душевных и правдивых слов.

— Милая моя, ты сейчас повторила то, что о нас говорят наши враги, классовые враги, — с горечью молвил Сактаган. — Что они знают обо мне, например? Что я взыскиваю налоги и строг с баями. А о моем человеческом сердце им ничего неизвестно.

— Не жди похвалы от своих врагов, они всегда будут ругать, — отозвался Найзабек.

И Сактаган согласился с ним. А почему не участвовавший в разговоре Нурбек попросил Найзабека в двух словах посоветовать мне самое важное.

— Будь крепкой, Батес! И тогда Советская власть никому не даст тебя в обиду…

Я дала самой себе слово всегда помнить эти добрые слова.