Я не представляла теперь свою дальнейшую жизнь без Буркута и твердо решила ехать с ним в Оренбург. Калиса одобрила наш план уехать летом вместе на учебу.

— На свете не бывает так, чтобы девушка стала камнем для очага родительского дома, — говорила она. — Ты создана для чужой семьи… И правильно, что ты говоришь о школе. Уехать тебе без повода, просто так, труднее. Представь, что отец и мать согласились бы поневоле… Но если и бывает девушка, за которую не уплатили калым, то разве найдется жених, не раздающий подарки молодежи из аула невесты? Да и Абуталип, отец Буркута, разве пойдет на это? Своим упрямством он похож на саксаул, его не перегнуть в обратную сторону. Умрет, но не согласится на свадьбу! И здесь, в ауле, говорят — без свадьбы не отдадим. Значит, старшие заморочат голову и Буркуту и тебе!

Зачем вам нужен жесткий намордник? Скажи, что едешь учиться, — и все. Отец с матерью еще попытаются помешать. Не хватит своих сил — они обратятся к Куба-еке. Но ты уж не маленькая. Не соглашайся! Сейчас много девушек едет из аулов учиться. Ни родители, ни Куба-еке теперь не имеют прежней силы.

И я и Буркут договорились с Калисой, что она нам поможет. Незаметно от родителей я стала собираться в долгий путь. В эти же дни распространилась весть, что Буркута оскорбили — остригли лошадь, на которой он приезжал в наш аул. Напуганная, я пришла к Калисе, но она уже знала об этом и не подавала никаких признаков волнения. Выслушав мой торопливый и сбивчивый рассказ, она принялась меня успокаивать:

— И чего ты только беспокоишься? Все будет хорошо. Теперь тебе еще легче уехать из дому…

Я не совсем поняла Калису и попросила ее подробнее объяснить, в чем дело.

— Знаешь поговорку — кто борется открыто, у того и язык остер. Теперь Буркут никого не пожалеет. Он, говорят, поехал не домой, а в волостной совет. Он в дружбе с нашим волостным Еркином. Буркут ему расскажет правду, попросит в помощь милицию и возьмет тебя. Ты только не вздумай сопротивляться. Теперь, когда ты прошла через беташар, тебе нельзя, нехорошо оставаться в ауле.

Когда Калиса убедилась, что я приняла решение, она расцеловала меня в щеки.

— Ты уже готова, Батес?

— Готова!

— Тогда у меня к тебе есть одна просьба!

— Слушаю тебя, женге.

— Если все будет благополучно, Буркут приедет самое позднее послезавтра, а скорее всего завтра. И лучше, если меня в это время не будет дома.

— Я тебя не понимаю, женге…

— Ты ведь знаешь казахские обычаи. В день твоего отъезда в доме подымется плач. И дорожа своей честью и жалеючи тебя, родители еще раз попробуют удержать тебя дома. Они-то хорошо знают, что у тебя нет секретов от меня, что я твоя старшая душевная подруга. И, возможно, они попросят меня быть с тобой. И я должна буду послушаться. Ничего хорошего из этого не получится.

— Значит, тебе надо куда-то уйти? Не правда ли, Калиса?

Я проснулась на следующий день, когда полуденное солнце заглядывало сквозь решетки купола юрты… Всю ночь я спала глубоким безмятежным сном, и головная боль, так мучавшая меня до этого, прошла. Я почувствовала себя по-настоящему отдохнувшей. Я была одна в юрте и, потягиваясь, нежилась в постели. Только собралась я вставать, как вошел братишка Сеил. Я так люблю, так люблю его… И оттого, что он мой единокровный брат, и оттого, что он удивительно похож на меня, и оттого, что он единственный мальчик в нашей семье… Ему уже исполнилось восемь лет, и на будущий год он должен идти в школу. Крупный, как и все в нашем роду, он быстро рос, особенно в последнее время, но мне он по-прежнему казался ребенком, только что покинувшим колыбель. Я очень любила его целовать и прижимать к груди. И он не чаял души во мне, не капризничал со мной. Сеил тоже льнул ко мне, часто он засыпал в моей постели. С того дня, как он начал говорить, он звал меня Бота — Верблюжонок, а Буркут, научившись у него, придумал мне имя Акбота — Белый верблюжонок. И не было для меня слов теплее Бота Сеиля и Акбота Буркута. Буркут знал, как я привязана к братишке. Когда мы в нашу последнюю встречу советовались об отъезде, я сказала Буркуту:

— Ничего мне не жаль, легко я расстанусь с нашим аулом. Вот только Сеил… Мне трудно будет без него. Я представляю себе, как он ухватится за меня в час прощанья…

— Ты разве едешь умирать? — рассмеялся Буркут. — Оставь свою нерешительность… Брат твой скоро пойдет в школу. И пусть пока учится в своем ауле. А потом, когда у нас все устроится, мы и сами будем учиться и Сеила возьмем к себе. Хорошо, Акбота?

Я согласилась с Буркутом, а у самой навертывались на глаза слезы.

Пусть я знала, что расстаюсь не навеки, но все равно — жалость и нежность томили мою душу.

Все эти дни я вздыхала на людях и плакала украдкой. И когда в юрту вошел Сеил, я радостно вскрикнула:

— Светик мой!

Он бросился в теплые мои руки. Я приласкала братишку, прижала к своей груди, и тут заметила в его руке какой-то предмет. Посмотрела, — это оказался пакет, прочитала адрес — мне…

Мальчик сказал, что письмо ему дал почтальон.

Я вскрыла пакет и обнаружила в нем небольшую, довольно толстую книжку в картонной обложке. На переплете была надпись: «Альбом Буркута». Альбом? Это куда наклеивают фотографии? Так оно и есть! Я быстро листала страницу за страницей, и странные фотокарточки мелькали перед моими глазами. Они были приклеены и пронумерованы. И я начала разглядывать их по порядку уже более внимательно.

Фото первое. Буркут и русский юноша идут под руки с девушками. Одна из них русская, другая — казашка. Девушки одеты в легкие, узкие и открытые платья.

Фото второе повторяет первое фото. Хорошо видно, что все четверо улыбаются.

Фото третье. Фруктовый сад. Под одним деревом, словно играя в прятки, спрятался Буркут с русской девушкой, а из густого кустарника выглядывает девушка-казашка, судя по всему, следящая за ними.

Фото четвертое. На берегу озера или реки компания молодежи готовится купаться. И среди них легко найти тех же четверых, в том числе и Буркута.

Фото пятое. Снова этот же берег. Девушки в купальных костюмах, юноши — в трусах. Эта одежда по нашим аульным обычаям неприлична. Буркут и русская девушка нежно смотрят друг на друга. А та, казашка, стоит в стороне, грустная и надутая. Похоже, что ревнует.

Фото шестое. Молодежь купается. Плывут рядом Буркут и русская девушка. Они улыбаются, им очень приятно плыть вместе.

Фото седьмое. Снимок сделан на берегу после купания. Юноши и девушки лежат на песке. Стыдно смотреть на них! Русская девушка, запрокинув голову, лежит между Буркутом и русским парнем. Улыбка у нее такая, будто она хочет сказать: «Я готова пойти куда угодно с каждым из вас…»

Фото восьмое. Праздник в каком-то доме. За столом, уставленным блюдами и бутылками, много юношей и девушек. Среди них своим нарядным платьем выделяется та бесстыдница. Она опять сидит между Буркутом и русским парнем. Буркут и он смотрят друг на друга вызывающе. Можно легко догадаться, что они соперники. Но, очевидно, девушка предпочитает Буркута: именно на него смотрит она с улыбкой.

Фото девятое. Непонятно почему, но с ней на этот раз целуется русский парень. Буркут с раздражением посматривает на них…

Фото десятое. Та самая молодая русская. У нее вздулся живот, — она беременна…

Фото одиннадцатое. Одноэтажное длинное здание. У входа — садик и цветник. Над дверью четкая надпись по-арабски и по-русски: «Родильный дом»…

Фото двенадцатое. Перед дверью родильного дома Буркут с ребенком на руках. Ребенок завернут в белые пеленки. Рядом — все та же женщина и русский парень, отрастивший теперь усы…

Фото тринадцатое. Очевидно, ребенку только что исполнилось сорок дней. Он кудрявенький, веселый. Лежит на подушке. Буркут забавляет его, как бы привлекает к себе. А русский усатый парень сидит в сторонке.

Фото четырнадцатое. Буркут в майке нежно глядит в лицо упитанному мальчику. Мальчик на этот раз в распашонке и заметно окреп.

Больше фотографий не было. В конце красивым почерком написано: «Буркут нашел свое счастье!»

…Скажите мне, скажите! Разве эти карточки — не рассказ о жизни Буркута? Все ведь очень ясно.

Мне припомнились сплетни о Буркуте, которые ходили в нашем ауле.

Рассказывали, как джигит по имени Сакынжан, ездил в село Дмитровку, остановился там у своего знакомого парня и видел у него молодого казаха, который попросился ночевать. Выяснилось, что это Буркут, сын Абеу, ехавший из города на каникулы. Он сказал, что проголодался. Ему предложили свинину, и Буркут сказал, что ему все равно, и что если подвернется случай — он станет крещеным…

Еще говорили, что джигит Адильбек поехал в город и зашел к Буркуту, чтобы справиться о его здоровье. Буркут спал на кровати с рыжеволосой русской девушкой. На шее у Буркута Адильбек заметил нательный крест. На столе стояла бутылка водки и свиные шкварки. Хозяйка-татарка сообщила Адильбеку, что Буркут женился на этой девушке, отрекся от веры и вчера был в церкви.

Сплетничали еще, что у Буркута есть ребенок от этой жены. Когда они поехали в аул, отец Буркута их не принял.

Рассказывали, будто Буркут ездил в командировку в какой-то аул. Там он украл дочь бая и увез ее с собой в город. Он заставлял ее есть свинину и пить водку. Девушка отказывалась, а он, пьяный, избивал ее до синяков. Наконец он отрезал ей косы, отобрал одежду и отправил обратно в аул.

Говорили также, что он собирается взять меня к себе в дом младшей женой — токал.

Всякие ходили россказни, много вздорного передавали о Буркуте, но я никогда этому не верила. Сплетни входили в одно мое ухо и выходили в другое. В дни наших встреч я ни разу не сказала Буркуту о том, что мне нашептывали в ауле. Мне не хотелось его огорчать. Я все больше и больше убеждалась, какой он честный, хороший. Он стал теперь разумнее. Он не мог быть таким плохим, как о нем говорили. Калиса мне тоже сказала однажды:

— Пусть болтают. Ты ведь прекрасно знаешь, что это ложь.

И вот теперь я держала в руках этот фотоальбом. Я вспомнила сплетни. Они снова вошли в мои уши и застряли там. Я бы рада была и сейчас им не верить, но уже не могла. Я разозлилась на Буркута, расстроилась, залилась слезами.

— Что с тобой, Бота? — испугался Сеил и стал меня утешать.

Я обняла братишку, и мы навзрыд плакали вдвоем.

Неизвестно, долго ли так мы просидели, но из этого горького оцепенения меня вывел громкий голос Кайназара:

— К нам едут непрошеные гости. Правду говорю, едут. И на телеге, и двое верховых. Быстро приближаются… Вот-вот будут здесь…

— Неужели Буркут? — внезапно мелькнула мысль. Но я уже успела и обидеться и разгневаться… Волнение сразу улетучилось, как жар раскаленного докрасна железа, когда его опускают в холодную воду. В это время в юрту вошла заплаканная Каракыз.

— Вставай-ка, милая моя, побыстрее! Одевайся!

Я торопливо одевалась, а байбише продолжала:

— Скачут какие-то всадники. Я думаю, это люди власти. Просто так они не приедут. Ох, Еркежан, беспокойное сейчас время. Как бы они не везли с собою беду. Боюсь, боюсь за тебя. Мы бы встретили их с почетом, как гостей, но вдруг они угрожают тебе… Не убивай, милая, несчастного отца, пожалей мать, пожалей меня. Не уезжай вместе с ними, будь благоразумной, светик. Не весели врагов, не печаль друзей. Особенно отца пожалей… А мы сами выдадим тебя замуж за того, кого ты сама назовешь…

Я оделась под причитания Каракыз и решительно сказала:

— Не плачь, не бойся, я никуда не поеду!

И байбише повторила мои слова входящему в юрту испуганному отцу:

— Не бойся! Наша Батес никуда не поедет!

— Знаешь, дитя мое, — прослезился отец, — сегодня все в твоей воле: ты можешь нас убить, можешь подарить нам жизнь!

За юртой раздался перезвон колес тарантаса и перестук лошадиных копыт. К нам вошли Буркут, Еркин и милиционер из волости. Должно быть, гнев затуманил мое сознание: я до сих пор не могу вспомнить, о чем говорили приезжие со мной и отцом. Хорошо знаю только одно. Я решительно сказала: пока вы здесь, я не вернусь в юрту. И, не владея собой, выбежала прочь, сама не знаю, как очутилась у Куба-еке. Кроме хозяина, там сидели Сакпан и Жуман. Вероятно, хитрый Жуман все уже успел разузнать и рассказал, зачем приехал Буркут в наш аул.

— А мы тут думаем: неужели ты можешь уехать, забыв о святой вере отцов и дедов?.. Как это хорошо, что ты с нами! — Сакпан совсем расстроилась. — Значит, ты не забыла… И вера не обижена, и мы довольны.

Куба-еке, бормоча: «Слава создателю», — удовлетворенно погладил бороду. Двинув бровями, он приказал Жуману:

— Разузнай быстренько, что там происходит. И предупреди их — в нашем доме их не ждут. Они переступят порог только через мой труп…

Жуман возвратился очень скоро.

Когда подвода уехала от юрты и не стало слышно конского топота и стука колес, я без сил упала на постель. Кто-то задернул полог над моей кроватью.

Не знаю, сколько прошло времени. Мои мысли были только о Буркуте. Все наши встречи — одна за другой — проходили в моей памяти так, как проходит степной дорогой большой караван. Но вот мне показалось, что наступил час, когда вдруг исчезла дорога. Узкая тропка уперлась в отвесные скалы, а за ними — пропасть. Стоит шевельнуться — и свалишься. Повернуть обратно тоже нельзя. Что же делать? «Не надо такой жизни», — зрело в моей душе. Как жить теперь? Здесь нет скалы, чтобы броситься с ее кручи, нет глубокой воды, чтобы утопиться, нет смертельного яда, не найдется и дерева, на котором можно было бы повеситься. Оставался нож — им так просто перерезать себе горло, да еще купол юрты — он вполне заменит дерево.

Чем больше я думала об этом, тем неизбежней казался печальный исход. Юрта-отау отца представлялась мне самой подходящей для этой цели. Она чаще всего пустует — отец вечно где-нибудь в пути, и дверь в отау обычно завязана только снаружи.

Огорченный и озабоченный чем-то, отец в то утро, молчаливый и хмурый, отправился верхом по своим делам. Днем я вошла в отау и увидела, что все помогает мне: вчера, в ветреную погоду, веревку от купола юрты — шанрака привязывали к полу, и теперь она, будто ожидая меня, покачивалась с готовой петлею. Был здесь и высокий стол: стоит только стать на него, накинуть петлю на шею, потом оттолкнуть стол — и конец!

Но днем могут войти люди. И я решила подождать темноты.

В эту ночь мне улыбнулась горькая моя удача: домашние легли спать в большой юрте, а едва прикрытая отау отца оставалась пустой. Скоро послышалось похрапывание. Одна я не смыкала глаз. Ветер, поднявшийся еще в сумерках, разгулялся к ночи, и кошма юрты вздрагивала и колыхалась. Ночь будто говорила мне: мало тебе темноты, так вот еще!.. Вскоре хлынул дождь, и вся степь зашумела. Мне, решившей умереть, сама природа пришла на помощь.

Я приподнялась и села на постели, вслушалась в храп домашних. В глубоком сне был и Сеил, устроившийся, как обычно, рядом со мною. Мне вдруг захотелось приласкать Сеила, понюхать его лобик. Но, чтобы не разбудить его, я не стала прощаться с братишкой… В темноте я споткнулась не то о ведро, не то о кумган, но за шумом непогоды этого никто не услышал, никто не проснулся…

Босая, с непокрытой головой, в одной рубашке, я вышла из юрты в проливной дождь, шлепая по жидкой грязи. Мне было так холодно, так хотелось скорее умереть, что я побежала в отау. Завязанная двойным узлом веревка на двери никак не поддавалась. Тугой узел, скользкий и набрякший от дождя, не слушался моих пальцев. Стараясь изо всех сил открыть дверь, я даже ободрала кожу. И когда я поняла, что руками ничего не удастся сделать, я припала ртом к запутанному узлу и вгрызлась в веревку зубами.

— Ой, что это ты здесь делаешь?

Я испуганно отпрянула от отау и хотела бежать, но Калиса узнала меня:

— Еркежан!

Я и не заметила, как бросилась к своей женге и опустила голову на ее грудь.

— Светик ты мой, что ты задумала?

Но я ничего не могла сказать в ответ. Я только дрожала от страха и холода. Калиса прижала меня к себе и накрыла широким чапаном.

Она принесла меня к себе домой, бесшумно открыла дверь и уложила на кровать. Затем закутала меня чем-то теплым, присела рядом и нежно обняла. Понемногу я начала приходить в себя.

— А где Киши-ага, где дядя Кикым?

— Он остался у свекра.

— А ты когда приехала?

— Только что. Я так и думала, что меня ожидает дурная весть: у меня в предчувствии беды дергалось веко. А под утро, когда я ночевала у старшей сестры, мне приснился дивный сон: будто мы с тобой пошли по воду к каменному колодцу… Ты заглянула в колодец и неожиданно упала туда. Когда же я с трудом опустила ведро, ты ухватилась за него, подняла голову над водой… Я же, сгибаясь под тяжестью, чувствую, что вытащить тебя не в силах… Я так громко звала на помощь, что проснулась от своего крика и разбудила всех спавших рядом… Рассказала старшей сестре и про тебя, и про этот сон. И подумала, что с тобой плохо. Тогда и решила, не медля, выезжать, не задерживаться на празднике. Вначале мы хотели на обратном пути побывать у моих родителей. Я и сестре говорила об этом. Но как только тронулись в дорогу, почувствовала, что сердце мое не на месте. Не дай бог, думаю, что-нибудь случилось с Батес. Я и говорю Кикыму — а может быть, нам ехать прямо, не сворачивая? Но Кикым твердо держится обычаев — мы же их известили вчера. Стыдно будет не заехать к людям, ожидающим нас… Тогда бери племянников, отвечала я, и поезжай один. А про меня скажешь, что снова треплет лихорадка. Калиса, мол, и в доме старшей сестры поэтому не осталась.

Я понемногу приходила в себя: дрожь прошла, сердце успокоилось. Я поведала Калисе о своем горе, но она не удивилась.

— Э-э, милая моя, это все какой-то клеветник нарочно подстроил. Ты уж поверь мне.

— Как бы клеветник ни старался, но и Буркут виноват… Разве он сможет от всего отказаться?

— А я тебе говорю: ничего плохого с Буркутом не произошло.

Кто-то подошел, зашумел у дверей, и мы притихли, притаились.

— Калиса, а, Калиса! — Я узнала голос моей матери Жании. Калиса откликнулась.

— Когда ты приехала?

— Только что.

— Случилось самое плохое, Калиса! Нет Батес! — И мать заплакала.

Но тут я не удержалась и подала голос:

— Я здесь!

— Что я слышу, Калиса? — тихо произнесла мать. — Это наяву или во сне?

— Наяву, наяву. Здесь наша Батес, здесь Еркежан!.. Иди сюда!..

И я почувствовала теплые руки матери.

— Слава тебе, аллах! — говорила она, прижимая меня к груди. — Теперь я больше не буду плакать, жеребеночек мой… Тысяча и одна благодарность богу!..

— Давно ли ты стала считать своим ребенка байбише? — пошутила Калиса.

— Будь она проклята! — отвечала мать. — Бесплодная она и есть бесплодная. Это ведь байбише разбудила меня, увидев, что Батес нет. Ей лень самой встать, даже не пошевелилась. А когда я все осмотрела кругом и вернулась в юрту — она уже похрапывала. Я, понятно, не стала ее будить и снова ушла искать Батес. Неожиданно я увидела возле твоего дома верблюда. Значит, думаю, Калиса уже дома… Вот я и зашла к тебе.

— Я говорю в шутку, — сказала Калиса, — родившая — значит, родная, а не родившая — чужая тебе… Ты за нашу Батес готова отдать душу, не то, что эта Каракыз… Любовь ее — одно притворство, ложь… Случись с нашей девочкой несчастье — она нисколько ее не пожалеет…

Мать тяжело вздохнула в ответ…

— А теперь мы от тебя ничего не скроем, — и Калиса рассказала матери обо всем, что случилось со мною. Маленький Сеил, оказывается, уже успел ей кое-что сообщить. Байбише была очень рада, что эти сплетни и альбом разлучили меня с Буркутом. Она обыскала весь дом, чтобы посмотреть снимки, но я спрятала его в такое место, о котором не знает ни одна душа.

Мать присоединилась к мнению Калисы, что все это дело рук какого-то злого сплетника. И они вдвоем посоветовали мне: если еще Буркут не уехал, то надо разыскать его и прямо спросить, что это за картинки? Ну, а как быть в том случае, если Буркут уже покинул аул?

— Батес должна его догнать, — настаивала Калиса.

— А не стыдно ли девушке догонять джигита? — усомнилась мать.

— Что же тут зазорного! — сказала Калиса. — Если они и в самом деле любят друг друга, пусть девушка ищет своего джигита!.. Или джигит ищет девушку!.. Особенно, если они хорошая пара!

— А как ты думаешь, Буркут уехал, не оглядываясь назад?

— Я скажу так: он настоящий джигит, у него твердый характер. Но как бы там ни было, от него в ближайшее время будут вести… А может быть, он и сам приедет.

Такие предположения строили и мать и Калиса. Но что они могли придумать? Как могли отомстить злому сплетнику, который попытался зажечь огонь вражды между двумя любящими, чтобы разлучить их…

«Но кто же этот подлый человек?»- задавала я себе один и тот же вопрос и не находила ответа.

В эту ночь я крепко уснула. Кто-то осторожно разбудил меня. Потолок юрты плотно затянут кошмой. В сумеречном свете я едва узнала Калису.

— Поздно уже?

— Солнце приближается к полудню. Я нарочно не открывала кошму, чтобы ты выспалась как следует. И сейчас не будила бы, но люди едут… Должно быть, волостной — Еркин!.. Ни у кого нет такой лошади и телеги. А мчатся быстро и прямо к нашему дому.

— Женеше, что если ты задернешь полог? — попросила я, чувствуя, как возвращается ко мне вчерашнее волнение.

— Значит, ты хочешь спрятаться. Зачем?

— Ну, а если мне показаться ему?

— Вот уж не знаю, — заколебалась Калиса, — Впрочем, пусть будет по-твоему, я задерну полог, Только ты одевайся и будь наготове, Надо сначала убедиться, Еркин ли это? А потом уж решать — показываться или нет, Слышишь, телега приближается,, Пойду сниму кошму и встречу приезжих,,

Калиса сдернула кошму, и яркие солнечные лучи отвесно упали сквозь решетчатые перегородки, От волнения я не находила себе места, Еркин один или вместе с ним и Буркут? — думала я, — Зачем они приехали?

Телега уже подкатила к юрте,

— Уа, Калиса-женгей, здорова ли ты? — узнала я громкий и сильный голос Еркина, У аульных женщин принято отвечать на мужские приветствия вполголоса, шепотом, Калиса, видимо, придерживалась этого обычая, потому что я не услышала, как она поздоровалась,

— Ты только сейчас открыла кошму? — безобидно подтрунивал Еркин,

— Хотелось подольше поспать,,- отвечала Калиса, — я только на рассвете вернулась из поездки,,

— Мы слышали, что ты отправилась в путь, И очень огорчились,, Особенно Буркут,

У меня учащенно забилось сердце, Я прислушалась: а вдруг и он здесь!

— Давайте об остальном поговорим дома, — предложила Калиса, Судя по шагам, гостей было двое или трое,

Кто же остальные? Может быть, среди них Буркут? — с надеждой я выглянула из-за занавески, Но его здесь не было! Неужели уехал? От этой мысли у меня так закружилась голова, что я едва добралась до кровати,

— Кто там за пологом вздыхает, — пошутил Еркин, удобно устроившись на торе — почетном месте, — уж не Кикым ли лежит за ним?

— А что ему до самого обеда лежать за пологом? — в тон Еркину отвечала Калиса. — Разве он недавно женился?

— Так кто же там?

— Так просто, дети!..

— Ну, Калиса! Мы очень торопимся… У тебя есть кумыс? Отведаем его и поедем.

— А зачем так торопиться?

— Есть одно срочное дело, надо побывать в аулах. Я бы к тебе и не заехал, если бы не одно обстоятельство.

— Наступит ли для вас день, когда вы перестанете торопиться? — обиделась Калиса. — Ведь не произошло ничего такого, что надо так погонять лошадь?.. Не в обиду будь сказано, найдутся и другие средства прижать баев пуще прежнего. Все равно, они от вас никуда не денутся. Прижмете их на часок позднее. Вот этот самый часок и побудете у меня. Ты, Еркин, так давно не был в этом доме. У меня припасено немного вяленого мяса, сладкого, как изюм. Я это мясо приберегла на тот случай, если ты приедешь нежданнонегаданно. Пот не просохнет на ваших лошадях, а оно уже сварится. Вот только не обижайтесь, — за вкус кумыса не ручаюсь. Я ведь была в отъезде. И это кумыс из другого дома. Там его делают не по-моему. Я лучше приготовлю темно-красный чай. Ароматный, крепкий. Он будет переливаться красками, как мех драгоценной лисы!

— Кто спорит, ты угостишь хорошим обедом, — отвечал Еркин. — Чай в этом доме не уступит мясу у другого хозяина. Но правда и то, что дело у меня срочное. Придется, наверное, повременить с угощением… Как-нибудь, до следующего приезда…

— Не бывать этому. Я велю джигитам распрягать твоих лошадей — и все. Ты же не будешь со мной драться. Говорите, что хотите, а пока не отведаете угощения, сбереженного для почетных гостей, я никуда вас не отпущу.

— Черт возьми, трудно с тобой получается, — вздохнул Еркин.

— Нам ничего не остается делать, как послушаться, — первым сдался один из спутников Еркина, — у женге характер твердый. Ой, как плохо будет, если мы, отказавшись от пищи, отведаем ее палки. Давайте лучше останемся.

— Только ненадолго, ненадолго! — отвечал Еркин.

— Сказала же я — на какой-нибудь час. Может быть, управлюсь и быстрее.

— Ну, джигиты, торопитесь, распрягайте лошадей и, как они немного просохнут, пустите попастись!..

— Слышала ты или нет, — приглушенным голосом сказал Еркин, — младшая сестра твоего мужа испортила все дело! Она плюнула в лицо джигиту, которого, как говорила, любила с детства. Она сделала так, что он, наверно, никогда не вернется к ней.

— А где он?

— Уехал…

Да, я была зла на Буркута, я поверила фотоальбому и все-таки я любила его. Значит, он уехал и ничего уже нельзя поправить. Я уткнулась в подушку и опять расплакалась. Мои всхлипывания услышали и Калиса и Еркин.

— Просто… один… больной ребенок, — сбивчиво, но с деланным равнодушием отвечала Калиса. — Так куда же уехал Буркут?

— Как куда?.. Учиться!! И что ты только задаешь такие вопросы. Есть у русских пословица: «Насильно мил не будешь». Что он сделает, если любимая девушка сама разорвала с ним… Здесь милиция не поможет… Он потерял надежду. Не верит ей. А ждать ему дольше — нельзя!

— Уехал и ничего не сказал?

— Он оставил мне письмецо. Просил передать, если мне случится быть в этом ауле. Письмецо для своей девушки. Но о чем там говорится, не знаю. Ради этого письмеца я и свернул с прямой дороги и вот теперь сижу у тебя.

— Еркежан! — радостно позвала меня Калиса.

— Ау! — откликнулась я…

— Иди скорее сюда, не бойся никого!

Когда я вышла из своего укрытия, Еркин пристально и зло посмотрел на меня: «Вот кто, оказывается, этот больной ребенок…»

— Ты ей и передай письмо, — показала на меня Калиса.

Человек может лишиться рассудка, когда сбывается несбыточное. По этой ли, по другой ли причине, но я без всякого смущения решительно подошла к Еркину. Он вытащил письмо из-за пазухи и протянул мне. А я, словно опасаясь, что он раздумает, выхватила конверт из его рук. Такое мое поведение, вероятно, показалось Калисе неприличным. И она, сердито взглянув на меня, незаметно от Еркина в знак удивления и осуждения провела указательным пальцем по левой щеке.

Я хотела уйти в свое укрытие, за полог, чтобы прочитать письмо.

— Ты хочешь спрятаться от меня и Еркина? За кого же ты нас принимаешь? В письме-то не будет неприличной ругани. А все остальное, что бы он там ни написал, ты можешь прочитать нам вслух!

С этими словами Калиса раздвинула полог, я остановилась в растерянности, в юрте не было места, куда бы я еще могла спрятаться.

— Читай же! — потребовала Калиса.

— Сделай так, милая, — мягко присоединился к ней Еркин, — сначала про себя быстренько просмотри, и когда убедишься, что его можно слушать без стыда, читай вслух!

Я вскрыла конверт и пробежала исписанный с двух сторон листок бумаги. Мне стало ясно, что в письме Буркута не было ничего такого, что надо бы прятать от людей, а особенно от дружелюбных Калисы и Еркина. Но у меня не хватило сил прочесть письмо. Я расплакалась бы в самом начале — слезы уже вот-вот готовы были пролиться. Я собрала все остатки своих силенок и, возвращая письмо Еркину, едва-едва смогла вымолвить:

— Агатай, прочитайте вы сами!..

Слова письма, прочитанного вслух Еркином, были приблизительно такими:

«Батес!

Летней порой, когда расцвели все цветы моей жизни, я с наслаждением плыл тихим и прозрачным океаном, который называется любовью. Не было ветра, не шумел ливень с громом и молнией, и вдруг неведомо откуда поднявшаяся жестокая волна захлестнула меня с головой, и я задохнулся. Как говорит Казекен, для меня наступил день, когда я был оглушен, словно рыба, которую стукнула льдина. Но знай: совесть моя чиста перед тобой, нет на ней ни единого пятнышка. Я удивляюсь, как ты только могла так больно ударить меня. «Нет ветра — не колышется и трава», — говорят казахи. Вероятно, у тебя для этого был какой-то повод. И нам надо было об этом поговорить, понять друг друга. Ты хлопнула дверью, ты ушла сама. Мне не стоило бы уезжать, надо было бы вернуться обратно, прийти к тебе… Но стыд, вспыхнувший во мне, не позволил так сделать. Лучше бы ты меня убила, если у тебя есть на то основания… И почему ты ничего не высказала открыто. Пусть ты разочаровалась во мне, разве об этом нельзя сказать?.. Возможно ли принуждение в любви? И кому нужна такая любовь, в которой стороны не равны?.. Я думал тогда: я ни в чем не виноват перед ней, почему же я должен становиться на колени? Охваченный гневом, я и сам не заметил, как сел на телегу и уехал. Вот я нахожусь вдалеке от тебя. Я до сих пор не могу отыскать причин разрыва и не нахожу оправдания твоему поведению. Что мне остается делать? Должен ли я вернуться к тебе? А если вернусь, вдруг ты не захочешь разговаривать со мной. Это будет для меня двойной смертью. Кому из нас нужна такая жизнь?

Подумав обо всем, я и решил уехать в город продолжать ученье. Я считаю себя человеком, выдержавшим все испытания, предложенные тобой. Ты тоже мне казалась такой, но в решительный час ты отказалась от своей клятвы. Любовь обязывает каждого из двух, и ты должна сдержать клятву, которую пыталась нарушить. Я не в силах дать тебе совет, что нужно сделать для этого. Ты сама хорошенько подумай и посоветуйся с друзьями, с теми, кто по-настоящему болеет за тебя душой!.. Особенно должна помочь Калиса!.. Меня удивляет, что во время моего последнего приезда ее не оказалось дома!.. Если кто-нибудь и разжег огонь вражды между нами, то уверен, только не она! Однако меня беспокоит, что Калиса отправилась в гости именно в это тревожное для нас время!..»

— Знала бы я, что такое может случиться! — и Калиса расплакалась.

— Погоди, женгей, дай дочитать, — с укоризной покачал головой Еркин и продолжал чтение:

«…Калису ты знаешь сама, Батес! И еще кому я глубоко верю — это Еркину Ержанову. Захочешь посоветоваться с ним, думаю, он не пожалеет своего опыта, своего сердца.

Всей чистой душою твой Бокен».

Эти два слова — «твой Бокен», казалось, возвращали мне счастье, уходившее, как я думала, навсегда… Мертвая, я снова ожила, потухшая, снова загорелась. Рассеялись тучи, нависшие над небом моей жизни, взошло солнце и, как говорил Буркут, все мои цветы снова расцвели, как в сияющее лето…

Калиса разделяла мою радость. Она женским своим чутьем сообразила, что Еркин больше чем кто-нибудь может помочь, поэтому и обратилась к нему:

— Дорогой мой! Они страдают попусту. Их раздоры напоминают прыщи на обветренном лице. Они про-

ходят после первого заговора баксы. Стоит Буркуту и Батес встретиться лицом к лицу и они сразу поймут друг друга. Что же можно сделать для этой встречи?

— И я немало думал над этим, женгей. Но каждый любит того, кого хочет…В любовь никто не должен вмешиваться.

— Это правда, — отвечала Калиса, — разве кто-нибудь в силах связать сердца двух людей. Но ведь многие сердца стремятся соединиться и не могут… И расходятся в разные стороны вопреки своему желанию… Разве это не те самые влюбленные, которых обычно называют несчастными. И есть люди, помешавшие им слиться. И есть люди, которые могут помочь их единению. Верно я говорю?

— Верно, женгей! — Еркин даже засмеялся от удовольствия, — вы иной раз говорите красноречиво, как акын…

Калисе почудилась насмешка в словах Еркина:

— Мы не собираемся здесь состязаться в красноречии, мой дорогой. Я думаю о другом. Надо узнать, кто разлучил наших двух молодых, ведь они по-настоящему любят друг друга… — И тут Калиса рассказала про альбом со снимками.

— Вот какое дело! — задумался Еркин.

Калиса предложила вызвать Буркута в аул, но Еркин не согласился.

— Что же все-таки делать?

Калиса внимательно смотрела на Ержанова, а он в свою очередь на меня:

— По-моему, после всего случившегося девушке не надо оставаться в ауле. Ей надо ехать учиться.

Вот этот совет и мне понравился. Только я не знала куда. В Оренбург вслед за Буркутом нельзя. Выход нашел тот же Еркин:

— Тебе надо ехать вначале в Красную юрту. Там сейчас и волостные учреждения.

— Красная юрта? А что это такое?

— Ты встречала Красный караван Алибия Джан-гильдина? Он проезжал в прошлом году по этим местам…

— Видела… Караван был несколько дней и в нашем ауле… Он и голодающим помогал зерном и мясом, и детей-сирот устраивал учиться, и батраков избавлял от байской кабалы. Помню, в караване была даже лавка с товарами — их продавали нуждающимся… И артисты выступали и докладчики… Рассказывали о Советской власти, разъясняли ее постановления…

— Так вот, Калиса, Красная юрта, о которой мы сейчас говорим, служит той же цели, что и Красный караван, — объяснил Еркин. — Есть, конечно, и разница. Сейчас никто не голодает, поэтому в юрте нет и продовольствия. В аулах появились товары, и юрта не ведет торговли. А все остальное, как в Красном караване. Руководитель юрты — женщина, Асия Бектасова.

— Женщина?! — недоверчиво и восхищенно воскликнули мы в один голос с Калисой.

— Да, женщина! — подтвердил Еркин. — Из казахских женщин, знавших вчера только свою поденщину в хозяйстве, сейчас выходят и те, кто принимает участие в государственной работе. Асия, правда, не из аула — она дочь казалинского рабочего. В детстве она немного училась русской грамоте. Нелегкая у нее была жизнь, но выросла она красивой и стройной девушкой. Один бай польстился на ее красоту и уже хотел сделать своей младшей женой — токал. Так бы оно и случилось, но в это время произошла революция. У девушки на многое открылись глаза. Она примкнула к красным и помогала устанавливать Советскую власть на родной земле. А когда Советская власть победила, она поехала в Ташкент и поступила на годичные курсы. Там ей помогли изучить новые советские законы, и она работала следователем, а потом и судьей. Недавно стала членом коллегии Верховного суда Казахстана. Оттуда ее и послали руководить Красными юртами…

Калиса и я ушам своим не верили… Так поразило нас то, что простые казахские женщины становятся государственными деятелями.

А Еркин между тем продолжал:

— Красная юрта уже работает. И смело борется за освобождение женщин. В Красную юрту сыплются жалобы от девушек, проданных за калым, от женщин, насильно выданных замуж за нелюбимых, от младших жен — токал. В Красную юрту вызываются отцы и мужья, и жалобщицы получают свободу.

— И хозяева отпускают девушек и молодух? — недоверчиво спросила Калиса.

— Дай им волю, конечно, не отпустят. Но они не сильнее закона. Начинают упорствовать, тогда женщинам на помощь высылают милицию.

— Да разве на всех высылают милиционеров?

— Милиции хватает. В Сарыкопе теперь штаб милиции. Начальник — Найзабек Самарканов. У него около сорока милиционеров. Неужели этого мало?

Калиса решила, что сорок милиционеров — вполне надежная защита для всех окрестных женщин.

— Однако мы отвлеклись от разговора, — сказал Еркин, — пора вернуться к главному, — как мы поможем Батес уехать на учебу?..

— Эх, если бы отпустили отец с матерью, — тяжело вздохнула Калиса.

— Было б это только в их власти, понятно, не отпустили бы, — рассуждал Еркин. — Но теперь, если у девушки хватит ума, по-моему, ей нет нужды отпрашиваться у отца и матери. Надо откровенно все сказать. Нехорошо получилось, что пошла молва о ее встречах с Буркутом. И теперь, когда этой молвы ничем не заглушить, зачем ей отсиживаться дома?

— Конечно, веселого в этом мало! — Мне показалось, что даже Калиса хочет меня уколоть. — Нельзя Батес оставаться дома — она будет для всех бельмом на глазу. Уж куда лучше ей уехать… И еще я хочу сказать: если мы начали открывать секреты, то давайте обо всем договоримся сразу.

И Калиса рассказала Еркину о том, что произошло со мной прошлой ночью.

— Теперь, когда есть письмо Буркута, можно не умирать! — И Еркин взмахнул конвертом, который он так и не выпускал из рук.

— По-моему, правильно! — согласилась Калиса.

— Так вот, — посоветовал Еркин. — Поезжай учиться. Ученье раскроет твои глаза, поможет правильно жить, а в любви тебе все подскажет сердце. Ну как? Решилась?

— Я думаю, она решилась, — опередила меня Калиса.

— Тогда нужно написать заявление в Красную юрту, — настаивал Еркин.

— Вот мы сейчас говорили о милиции, — заметила Калиса, — и не зря говорили. Отец и Каракыз, особенно Каракыз, тебя легко не отпустят. Будут не только скандалы и ругань. Дело может дойти и до драки. Ты выдержишь все это?

— Выдержу, — ответила я.

— Не дрогнешь, не откажешься от своего слова? — переспросила Калиса.

— Не дрогну, не откажусь!

— Ну, тогда пиши заявление, милая, — и Еркин поднялся.

— А ты разве не поможешь ей писать? — остановила его Калиса.

— А что помогать? Пусть пишет так, как может…

И Еркин вышел, забыв о предложенном угощенье, о вяленом мясе и крепком чае, переливающемся всеми красками, как мех лисицы.

Калиса все еще продолжала сомневаться в моей твердости, но я убедила ее, что решение принято.

— Что ж, тогда я тебе пожелаю счастливого пути!..

По казахскому обычаю я должна была ответить Калисе: «Да будет так!» Но я не произнесла этих слов. Да и зачем произносить их вслух. Пусть я решилась уехать из родного аула, но кто может сказать — будет ли удачным мой путь?

Преодолевая сомнения, гнездившиеся в душе, я принялась писать заявление. Скромный листик бумаги! Он должен был повести меня в неизвестность!

Понимая, что происходит со мной, прослезившаяся Калиса вышла из юрты.