Через неделю я чувствовала себя уже значительно лучше. Болезнь отступала. Жар уже не мучил меня. Я поднялась с постели, но за эти несколько дней я похудела, как человек, перенесший тиф. И так ослабела, что ходила пошатываясь. Однажды я взглянула на себя в зеркало: как пожелтела, скулы выдались, щеки ввалились, белки глаз стали синеватыми, побелели, потрескались губы; шея стала тонкой, как тростинка, — и кажется, прикоснись кто-нибудь к ней и она сломается…

Может быть, я пролежала бы еще в постели, но старшие в нашем доме начали хмуриться. Вездесущая Калиса рассказала мне, что слух, пущенный Жуманом, дошел до отца, байбише Каракыз и матери. Все, понятно, представлялось преувеличенно. Дошло в наш аул и известие о жеребенке, которого Буркут собирался подарить Жуману, чтобы тот молчал. Во всех подробностях рассказывали и о том, как Буркут после ссоры с отцом пырнул ножом этого жеребенка.

Жуман теперь разозлился еще больше. Вместе со своей женой-сплетницей Бике стал наговаривать на нас такое, что нам и не снилось. Дурная молва докатилась и до родителей Буркута. Оттуда посылали даже джигита разузнать, что происходит в нашем доме. Нелегко было слышать моим отцу и матери эти невеселые разговоры. Отец и Каракыз мне ничего не говорили, но по выражению их лиц я видела, — они укоряли меня — как же, мол, так случилось, что о тебе, еще совсем юной, пошла такая недобрая слава. Понятно, мне было стыдно, но что я могла поделать? Позднее из книг я узнала, что девушки в моем положении кончали жизнь самоубийством. К счастью, мысль об этом и не приходила мне в голову, и я молча терпела, жалеючи мать и отца.

В эти невеселые дни, когда я бледной тенью ходила по дому, отец куда-то уехал и, воспользовавшись его отсутствием, в нашем доме стали собираться аульные женщины. По обрывочным фразам я поняла, что они хотят меня, ходившую раньше в мальчишеской одежде, нарядить теперь как девушку и в честь этого устроить гулянье жен родственников. Моя родная мать Жания шумно воспротивилась этой затее. Я еще накануне чувствовала, что в нашем доме вспыхнула ссора, и мать до сих пор никак не могла договориться с Каракыз. Ссора эта продолжалась и сейчас.

— Ну, токал, поднимайся, кипяти чай!.. Ставь казан! — сказала матери байбише Каракыз.

— Ты что, хочешь устроить бастандык мужу, пожелать ему счастливого пути? — спросила моя мать недовольным голосом.

— Перестань болтать! — почти приказала байбише.

Но мать давно уже перестала бояться Каракыз и в последнее время ни в чем не уступала ей. Если Каракыз говорила белое, то мать — черное. Отец теперь не брал сторону байбише. Порою он грозно посматривал и на нее и на токал: «Я вижу вы не уживаетесь под одной крышей. Пусть любая из вас подохнет, другая тихой останется!»- и в сердцах выходил из дома. Каракыз, понимавшая, что ее слова теряют силу, не давала, как раньше, волю своему грубому языку.

— Что случилось, почему вы так торопитесь? — спрашивала мать. — Или испугались сплетников, болтающих, что взбредет на ум. Зачем насильно облачать в женское платье девочку, которая белее молока и чище воды…

— Не надо волноваться, Жания! — тихо и терпеливо возразила Салике, жена старшего брата моего отца, — разве не говорят: в тринадцать — хозяйка очага? Батес стала почти взрослой… К чему теперь ей мальчишеская одежда? Не с пустыми же руками вы остались — у вас есть, не дай бог сглазить, настоящий мальчик. Сеилжан скоро станет джигитом. Так не будем нарушать обычаев наших дедов и прадедов.

— Правильные слова! — с одобрением восклицали женщины.

И мать моя, почитавшая Салике, пошла на примирение.

— Но во что же мы оденем Батес? Мы ведь до сих пор не шили для нее нарядов. Может быть, отдадим ей старые платья Какен?..

— Не буду носить обноски! — воскликнула я и вышла.

Женщины без долгих споров согласились на том, что Батес, дочке состоятельного человека, действительно неудобно донашивать старые платья сестры, и надо сшить ей одежду по заказу, чтобы соблюсти обычай.

Байбише Каракыз велела открыть сундуки, где хранились отрезы разной материи, и позвала меня к себе.

— Иди сюда, милая. Скажи сама, что тебе здесь больше нравится. И пусть тетушка Калиса сама раскроит и сошьет тебе платья.

Признаться, в те дни мне было не до обнов, и я не бросилась благодарить Каракыз, а молча стояла у дверей.

Байбише неодобрительно покачала головой:

— Ты, Калиса, возьми отрезы, которые ей могут приглянуться… Вон из того ситца выкрой два платья и еще одно из сатина… и два камзола сошьешь из шелкового полотна, один без рукавов, другой с рукавами… Забирай все это домой и шей!

— Ну что, будешь выбирать? — спросила Калиса.

Что я ей могла ответить? Мне все было безразлично.

— Тогда давай сниму с тебя мерку, — и Калиса начала расправлять ситцы. В комнату вошла моя мать.

Калиса, накинув материю мне на плечи, принялась за свое дело.

— Надо, чтоб подол опускался до самых пят! — настаивала Каракыз.

— Зачем так низко? — мать быстро взглянула на меня, — достаточно, если будет немного ниже колена.

«Ну кого же из вас я буду слушать?»- всем своим недоуменным видом показывала Калиса, посматривая то на байбише, то на мать.

— Делай то, что говорю я! — упорствовала мать.

— Пусть будет по-твоему! — наконец согласилась Каракыз.

Конечно, в городах встречаются замечательные портнихи, но в нашем ауле, в наших краях никто лучше Калисы не мог шить. Из дальних мест к ней приезжали заказчики. И если у бая дочка на выданье, без Калисы нельзя было обойтись. Очень редко, гордая и неуживчивая, принимала она приглашение обшить кого-нибудь на дому…

…Выкроенные и сшитые искусными руками Калисы платья хорошо сидели на мне. Но еще долго мне было стыдно показаться в этой одежде на глаза людям!.. Я порою готова была провалиться сквозь землю и днем старалась не выходить из дома.

В один из вечеров я бродила по двору. На земле лежало несколько верблюдов, я подошла к ним и, скрываясь за их горбами, вдруг увидела, что к нашему дому со стороны аула направляются два человека. Вначале я приняла их за гостей, находившихся в ту пору у нас и, постеснявшись, ничем не выдала себя. Они присели совсем недалеко от меня. Но это были не гости. Я узнала по голосам моего отца и Жумана. Вслушавшись, я поняла, что речь идет обо мне.

— Я вызвал тебя, чтобы передать салем от свата Сасыка, — говорил Жуман, — сват думает так: против течения жизни не пойдешь, а если наступят хорошие времена, когда и к нам на руку сядет ворона, клянусь, что не упущу нареченную невесту своего сына. Пусть даже Советская власть победит окончательно, я не пожалею всего своего скота, чтобы честь не пострадала, а не хватит скота — и головой пожертвую.

— Что же все-таки предлагает твой дядя Сасык?

— Он считает, что Буркута надо отправить в Оренбург учиться. Повезти юношу должен Жакыпбек… Буркут, говорят, очень доволен. Но он приедет к вам просить, чтобы вы отпустили с ним и Батес. Дядя пообещал ему заехать к вам.

Отцу, видимо, не все было понятно, и он попросил Жумана рассказать подробнее.

— Жакыпбек пообещал Буркуту устроить его жизнь. Но Жакыпбек не хочет ссориться и с нашим Сасыком. Теперь все зависит от вас. Вы поняли? Вам самим надо постараться удержать Батес дома. Пусть Буркут едет один в Оренбург. Но дядя Сасык просит вас не восстанавливать против себя упрямого юношу. Однако он надеется, что вы сумеете уговорить дочь отказаться от поездки с Буркутом. Лучше всего будет, если вину на себя возьмет Батес.

— Да как же она возьмет вину на себя? — возмутился отец. — Она же еще девочка. Но и мне ее уговорить нелегко. Кто, скажи, может это сделать?

Собеседники на некоторое время умолкли. Первым нарушил молчание Жуман.

— Я придумаю выход, Маке. Всем известно, какой крутой характер у Кубы-еке. Вот и надо, чтобы он взял вину на себя. Он сделает так, как мы хотим. И с удовольствием сделает. Вы же его знаете лучше меня. Жакыпбек и Буркут непременно сюда заедут по пути в Оренбург. Об этом мы будем знать заранее. В день их приезда Куба-еке возьмет к себе в дом Батес и будет держать ее взаперти. Пускай Жакыпбек прикинется, что хочет ее увезти. Да и ты сделаешь вид, что не препятствуешь этому. А Куба-еке будет упрямо стоять на своем, угрожая вдобавок ножом. С ним не справится никто, он останется самим собою, ничего от него не убавится. И милиция ничего не сделает — ведь Батес еще не взрослая.

— Да, кажется, выход найден, — произнес отец, — об остальном надо посоветоваться с Куба-еке.

Они поднялись и, не заходя в дом, отправились в сторону аула.

Я не сразу испытала тяжелое чувство, невольно подслушав этот разговор. Вначале он мне показался просто забавным. Весь горький смысл этого заговора я поняла, когда отец и Жуман исчезли в темноте. Я знала о том, что Буркут едет учиться и незаметно для других попросила его взять меня с собой. Буркут с радостью согласился. Разве могла прийти в наши бедные головы мысль о том, что перед нами встанут такие преграды. И разрушить эти преграды не так-то легко. А всего труднее справиться с Куба-еке…

Куба-еке — старший брат отца. Это удивительно упрямый человек. Особенно ненавидел он женщин. К нему осмеливались входить только аульные старухи и пользующиеся уважением байбише. А если в доме, где он гостил, ненароком появлялась какая-нибудь молодая женщина, он сразу же уходил, невзирая на угощение, приготовленное для него. Преданный до фанатизма мусульманской вере, он считал святой каждую букву шариата и не подвергал сомнению слова пророка Мухаммеда, что «Девочка, достигнув девяти лет, становится совершеннолетней». Именно поэтому он не разрешал приближаться к себе и девятилетним девочкам. Его ненависть к женщинам была настолько безграничной, что он даже свою единственную дочь ни разу не приласкал, ни разу не понюхал по обычаю ее лобик. Тринадцатилетней он отдал ее замуж, никогда не ездил к ней сам и ей не разрешал приезжать в отчий дом.

За свою изуверскую нелюбовь к девочкам он был однажды жестоко избит. Лет пятнадцать-двадцать тому назад Куба-еке откочевал к родственникам своей жены в местность Ара-карачай и стал там муллой. Возвращаясь как-то вечером домой верхом, он встретил нескольких маленьких девочек, собиравших ягоды в овраге на окраине леса. Недолго думая, Куба-еке сотворил молитву и камчою стал их избивать. Девочки, плача от боли и страха, узнали в этом жестоком человеке нового аульного муллу.

— Зачем ты бьешь нас, Куба-еке? — кричали они.

— Япырай, этим бесенятам известно даже мое имя! — воскликнул Куба-еке и еще ожесточеннее стал хлестать девочек.

Поблизости оказались косари. Они сбежались на крик детей.

— Ты что это делаешь?

— Весь овраг, весь лес переполнены чертями! — отвечал Куба-еке. — Разве не видят ваши глаза?..

— Где эти черти? — недоумевали косари.

— А вот! — и, взмахнув камчой, он снова ринулся на детей.

Тогда косари стащили Куба-еке с лошади и со словами — вот тебе черти! — избили его самого.

После расправы с детьми Куба-еке не мог оставаться в Ара-карачае. Да и родственники отреклись от него. Куба-еке вернулся в родной аул. В последние годы его единственным занятием было свершение обряда обрезания.

Правда, в отсталом невежественном ауле некоторые считали Куба-еке ученым, но я, приглядевшись к нему, убедилась, что он был темным человеком да и Корана не знал толком. Хотя он и мог с грехом пополам читать, но подписаться был не в состоянии. Как я уже говорила, религиозен он был беспредельно: все свое свободное время, а у него его было вдоволь, проводил на коврике для молитв — жайнамазе. Он не выпускал из рук четок, постоянно бормотал: «Субхан алла!» — «Слава тебе господи!», ни с кем не вел дружеских бесед и всегда сохранял недоступный, хмурый вид. Да и внешность его не располагала к себе: темное лицо, низко опущенные брови, опухшие веки больших черных глаз, маленький вздернутый нос, свисающие усы, расчесанная клиньями борода. Ко всему этому собеседников давил его мрачный тяжелый взгляд, взгляд быка, собравшегося бодаться. Однажды, когда я была еще маленькой и носила мальчишескую одежду, я подошла к Куба-еке. Он крикнул: «Прочь от меня, бесенок!» С той поры я боялась приближаться к нему… Его жена Сакпан была мягкая, добрая женщина, любящая детей. Но из страха перед мужем она только тогда зазывала меня к себе, когда Куба-еке не было дома. При нем же Сакпан словно не замечала меня. Так он давил своей угрюмой властью. Не могу до сих пор понять отчего, но мой отец тоже юлил куропаткой перед братом. Жестокого советчика избрал себе отец! Он никогда не перечил старшему брату.

В это недоброе время, когда я мучительно думала о своем будущем, в наш аул приехали Буркут и Жакыпбек. Я встретилась с Буркутом с глазу на глаз и раскрыла ему хитрые замыслы отца и Жумана, стремившихся не допустить моего отъезда в Оренбург.

— Да, мало у нас защитников, — с грустью говорил Буркут, — может быть, еще дядя поддержит…

Позднее Буркут передал мне, что отец в беседе с Жакыпбеком уклонился от прямого ответа и сказал, что все зависит от старшего брата.

Случилось так, что Жакыпбека, остановившегося в нашем доме, вместе с Буркутом позвал погостить один из баев соседнего аула. Стоило только им уехать, как в наш дом, опираясь на палку, пришел мрачный Куба-еке и прямо с порога начал кричать:

— Это верно, что ты надумал отпустить Батес учиться?

— Был такой разговор! — отвечал отец, отодвигаясь от Куба-еке: старший брат не раз бывало пробовал на нем крепость своей палки.

— Ты скажи мне, кто затеял это дело? — продолжал наступать Куба-еке.

— Да вот Жакыпбек сказал, что теперь девочкам можно учиться… и хотел взять ее с собой…

— Зачем он ее повезет?.. У Батес есть отец и мать! Они достаточно богаты, чтобы ей жилось хорошо. Вот тебе «сказал», вот тебе «Жакыпбек»! — и Куба-еке с размаху стукнул отца палкой по плечу. Он замахнулся еще раз, но тут один старик, до сих пор безучастно слушавший этот спор, решительно схватил его за руку.

— Пусти! — вырывался Куба-еке. — Сейчас он у меня получит! Все это беззаконие придумал ты сам!.. Жакыпбек, Жакыпбек!.. При чем тут Жакыпбек… Ведь он твою дочь собирается увезти неведомо куда… Кому ты доверяешь дочь?.. Будь она совершеннолетней, и то надо было поразмыслить… Неужели ты такой сильный, что тебе не страшно нарушить обычаи и отпустить Батес. Попробуй, попробуй.

В это время в дом вошла жена Куба-еке Сакпан.

— А, жена! — Куба-еке принял решение. — Отведи Батес в наш дом.

Послушная Сакпан устремилась было ко мне, но я спряталась за спину Каракыз.

— Отдай девочку Сакпан! — рявкнул Куба-еке.

— Иди, миленькая, иди! — прошептала Каракыз. — Иначе нам всем попадет…

Деваться было некуда, меня увели… Насмерть перепуганная, дрожащая, я хотела заплакать, но слез не было, я хотела кричать, но мне что-то сдавливало горло и я не могла подать голоса… Сакпан вытащила меня из дома, как голодная волчица выхватывает ягненка из пасущейся отары. Она так быстро поволокла меня за собой, что мои ноги, как говорится, не успевали касаться земли…

В ту ночь Сакпан положила меня спать рядом с собой. Опасаясь ли, что меня могут выкрасть, или здесь было так принято, но на ночь Сакпан крепко закрутила дверь изнутри веревкой. Для пущей безопасности она зажгла фонарь и прикрепила к месту в головах деревянной кровати. Сквозь полудрему я видела, как на жайнамазе истово молился Куба-еке.

Всю эту тревожную ночь я не могла сомкнуть глаз. То и дело слышался лай аульных собак. Может быть, они дрались между собой, может быть, схватились с прокравшимся в отару волком. Долго не стихали визг и рычанье. Всполошились овцы, замычали коровы, раздался рев верблюда. Проснулся Куба-еке, обеспокоенно закряхтел, но, не решившись выйти из дому, с постели покрикивал на бродившую по двору скотину.

Только на рассвете я с трудом заснула. Проснулась я от того, что кто-то склонился надо мной. Я вздрогнула, открыла глаза и увидела Сакпан.

— Люди идут, вставай, Батес!

— Кто идет?

— Жакыпбек…

Меня охватило волнение.

Вошел Куба-еке, еще более неприветливый и хмурый, чем всегда, сел на свой молитвенный коврик и, опустив глаза, начал перебирать четки. И вдруг в комнате появились Буркут и Жакыпбек. От волнения я не понимала, о чем говорили между собой Жакыпбек и Куба-еке. И только когда в разговор вступил Буркут, до меня дошел крик Куба-еке. Он грозил ножом и готов был пустить его в дело. Буркуту ничего не оставалось, как покинуть дом. Куба-еке с видом победителя говорил Жакыпбеку:

— Не будем теперь тратить попусту слова. Когда Батес станет совсем взрослой и разберется, где правая, где левая рука, — в ее воле выбирать себе путь. А сейчас она в наших руках.

Жакыпбек попрощался с Куба-еке и вышел.

Спустя несколько часов Буркут и он покинули наш аул. Мне разрешили возвратиться домой.

Я застала дома Сактагана. Он уже прощался с отцом и говорил ему уважительно и очень твердо:

— Это все Мамеке! Если не послушаешься меня, пеняй на себя. Имей в виду, я тебя могу измотать и дополнительным налогом.

— Мы же договорились теперь! — отец пробовал добродушно усмехнуться, но сквозь его усмешку отчетливо проступал страх.

Я узнала от матери подробности этого разговора — он имел прямое отношение к моей судьбе. В лице Сактагана я получила надежного защитника. Инспектор финотдела и представитель аульной бедноты разгадал планы отца, Куба-еке и свата Сасыка, расставивших силки и не пустивших меня на учебу. Сактаган решительно настаивал, чтобы я считалась невестой Буркута и обещал помочь нам пожениться ко времени моего совершеннолетия. Отец, как рассказала мне мать, сдался. Его не то чтобы убедил, а скорее напугал Сактаган.

Да, этот воинственный фининспектор, гроза аульных баев, умел держать свое слово. Навещая нас, он зорко следил — не вступает ли отец в сговор с Сасыком. И когда он однажды узнал, что в нашем доме Сасыку было оказано гостеприимство, обрушился на отца и что называется вымотал ему душу.

Скоро я поняла — Сактаган заботился не только обо мне, хотя ему и в самом деле хотелось помочь бесправной девочке; он стремился любыми путями подтачивать силу баев. Сасыку пришлось туго. Фининспектор так взял его за горло, что он, не сумев уплатить дополнительного налога, угодил чуть ли не на целую зиму в Тургайскую тюрьму, и часть его скота была конфискована.

Мне не давали продолжать учение и в аульной школе. Чего только не изобретала байбише Каракыз! Чтобы я ничем не походила на школьницу и скорее почувствовала себя взрослой девушкой на выданье, она усиленно занялась моими нарядами и прической. Велела удлинить мои платья до пят и сделать подолы с оборками. По ее настоянию мои камзолы были украшены драгоценными каменьями и серебряным шитьем. Появилась вышивка и на меховой шапочке, украшенной и без того пучком перьев филина. Бритва давно уже не прикасалась к моим волосам, они стали длинными и пышными, их можно было уже заплетать в две косы. Сперва я вплетала в косы яркие шелковые ленты, но байбише Каракыз находила их слишком дешевыми и заменила тяжелыми цепочками старинных монет, звеневших при каждом шаге. Мне прокололи мочки ушей и подвесили массивные серебряные серьги, напоминавшие маленькие стремена. И, наконец, для того, чтобы я выглядела более рослой, мне сшили остроносые сапоги на каблучках вершковой высоты.

Вот так из еркекшора, из девочки, притворяющейся мальчуганом, я за короткий срок превратилась в настоящую взрослую девушку. Куда уж мне в этом моем обличье было идти в школу и садиться за парту. Мне стыдно было показаться в таком наряде в школе. Но в письме Буркуту я ни слова не сказала о своих сомнениях, мне не хотелось тревожить его, не хотелось разочаровывать.

На меня теперь обращали внимание окрестные джигиты. Многие пытались сблизиться со мной. Есть такая пословица:

У казахов есть обычай «уговаривание девушки». Старшие женщины, чаще всего жены старших братьев — женгей — становятся посредниками между девушками и джигитами. И если молодые друг другу понравятся — женгей получает щедрые подарки.

Моей женгей, понятно, стала Калиса. К ней все чаще и чаще обращались с просьбами познакомить, сблизить со мной. Но Калиса, верная моя Калиса, только с усмешкой передавала мне эти разговоры.

Обиженная на свою судьбу, Калиса горячо любила меня и была со мной совершенно откровенной.

— Нет джигита, который не посулил бы мне подарка. Бедняги! Они только и мечтают, что о тебе. Ты, подрастающий лебедь, так заманчива для них! Как им хочется добраться до тебя. И я скажу прямо: мне ничего не стоит сбить тебя с пути, вскружить тебе голову. Что скрывать! Многие девушки, сами не замечая того, попадали под мое влияние. Не было случая, чтобы я зря набрасывала аркан. Но с тобой я хитрить не буду. Я обещала Буркуту хранить тебя и сдержу свое слово. А джигитов, пристающих ко мне с просьбами, я буду водить вокруг пальца и принимать от них подарки.

Калиса и в самом деле лихо надувала джигитов, особенно тех хвастунов, которые любят молотить пшеницу языком. Но среди них были и такие, что распускали слухи о своих победах, о своей близости со мной. И, как всегда бывает в ауле, эти слухи доходили и до ушей моих домашних. Когда Каракыз или мать спрашивали Калису об этих разговорах, она неизменно отвечала: «Пусть болтают. Лишь бы был здоров Буркут, лишь бы он приехал скорее. Вы тогда сами увидите, где белое, а где черное… И если окажется черное, вы не только Батес, а и мне плюньте в лицо…»

В ауле стали поговаривать, что летом Буркут приедет из Оренбурга в родные края и, вероятно, попытается меня выкрасть. Незадолго до его приезда отец и Каракыз собрались навестить родителей байбише. Они и меня решили взять с собой. Но тогда Буркут не застанет меня в ауле, а я так соскучилась по нему. Я обратилась за советом к Калисе.

— Езжай с отцом, — отвечала она. — С любимым ты должна быть гордой! Правильно говорили наши деды, что даже мозг дешевого скота не имеет вкуса. Надо измучить джигита разлуками и только потом сблизиться с ним. Вот тогда ты будешь желанной. Чем больше он будет томиться, тем сильнее полюбит тебя. Пусть накопляется его страсть, Батес! Оставь ему коротенькую записку, скажи, что ты очень жалеешь, и отправляйся в путь…

— Он своевольный и даже жестокий… Он может так обидеться…

— Ну и что ж, переживет как-нибудь… Обида не болезнь. Пускай обижается, пускай уедет… Если он и вправду любит, вернется.

И веря Калисе и не доверяя ей, я поехала с отцом и Каракыз. И только зимой я поняла, насколько права была моя женгей. В нашем доме, в ауле стало известно, что к нам снова едет Буркут.

Калиса потребовала у меня награду за радостную весть — суюнши:

— Моя правда! Помнишь, я тебе говорила: если любит, значит вернется. Он едет только ради тебя. Но слушай мой совет — будь стойкой, не сдавайся ему. Пускай он сгорает от страсти. Рассказывают, известный батыр Балуан-шолак влюбился в девушку. И эта девушка, по совету такой же, как я, женгей, изо дня в день, из месяца в месяц, говорила ему: приходи завтра, приходи позднее. Тогда Балуан-шолак посвятил ей стихи:

Вот и ты так обещай Буркуту. Ему надо запастись терпением…

— А если у меня самой не хватит терпенья!

— И у Буркута ему конец придет. Сейчас зима, а ты пообещай ему лето. За остальное не беспокойся — я все вам устрою.

Буркут и в этот раз благополучно отправился обратно. А когда летом он приехал на свадьбу моей сестры Какен, самым удивительным было то, что Калиса сумела нам устроить свидание.

Ведь в дни свадьбы все на виду. Шумят жители аула. Праздничные игры продолжаются с утра и до вечера, не прекращаясь и ночью. Попробуй тут куда-нибудь скрыться. И, кроме того, ты хорошо знаешь: если здесь находится Буркут, за тобой следят внимательные глаза и соперников-джигитов и аульных сплетников.

И тут меня успокоила Калиса.

— Ложись-ка спать, — сказала она, когда наступили сумерки. — Надеюсь, господь не отнимет у меня хитрости, которой он сам меня одарил. Когда все в ауле утихомирятся, я тебя незаметно выведу из дому.

— Но как это тебе удастся?

— Подожди, узнаешь в свое время. А если байбише спросит, почему рано легла, пожалуйся на головную боль.

Я так и поступила.

В нашем доме и после сумерек не было покоя.

Следуя давним обычаям, в эту ночь старшие женщины должны были привести невесту, нашу Какен, к жениху и оставить ее с ним наедине. Когда жених удостоверится в ее невинности, он обязан раздать подарки для молодежи из аула невесты. Подарки, из которых каждый имеет свой смысл, свое назначение: чтобы не умерла старуха, чтобы не рычали собаки, чтобы не шатался шест юрты… И подарки тому, кто держал за руку невесту, кто гладил ей волосы, кто стелил постель… Спору нет, хороший обычай… Но только в том случае, если моя бедная сестра действительно девушка.

А я-то догадываюсь, что наша Какен настолько легкомысленна, что уже давно потеряла невинность и опасаюсь, что жених может вернуть невесту обратно в семью. Высказав свои сомнения Калисе, я вижу, что она смеется: ничего, не такая уж важная птица этот жених, ему она в любом виде подойдет.

И еще на свадьбе должен был соблюдаться невесть откуда появившийся обычай похищения невесты из дому. Даже если родители увидят эту кражу, они должны притвориться, что ничего не знают. Вероятно, не желая мешать похитителям, мой отец ушел на ночь из дому…

Потушили лампу, наступила тишина.

Каракыз, слышавшая в сумерках наше перешептывание, положила меня рядом с собой, хотя я обычно спала отдельно. Мало того, с другой стороны она постелила постель брату Сеилю. Словом, как мне подумалось, я попала в прочную западню. Сумеет ли теперь найти выход хитроумная Калиса.

Если бы старшие женщины не должны были похитить Какен, наверное, и дверь была бы привязана изнутри по приказу байбише.

Но вот уже была выкрадена и невеста, и я увидела в открытую дверь, как луна, проплывающая в пестрых облаках, посылала нам свои лучи.

И в эту самую минуту байбише сказала матери:

— Жанаш, привяжи за ними дверь!

— Да что там может случиться, какие враги нам помешают? — словно отмахнулась мать и не тронулась с места. Милая, чувствовала ли она, что я решилась сегодня встретиться с Буркутом?

Разве не говорят, что сон и пища — наши враги? Когда наступает их пора, они не спрашивают у нас разрешения…

Я все думала — придет или не придет Калиса и не заметила, как задремала. Неожиданно я проснулась от какого-то толчка у меня в ногах, чья-то холодная ладонь крепко сжимала под одеялом мою горячую ступню, будто предупреждая: молчи! А стоило мне приподнять голову с подушки, как кто-то осторожно тронул мою руку, словно давая понять: тише, сейчас идем! Я прислушалась: Каракыз похрапывала во сне, крепко спал Сеил, мерно дышала мать.

Калиса — это была она — бесшумно подняла меня на руки и крадучись, как кошка поймавшая мышь, вынесла из дому.

Уже пала роса и, должно быть, опускался туман, потому что вся степь была в сероватой мгле. Калиса опустила меня на землю и за руку повела за собой. Очень скоро из поля нашего зрения исчезли очертания построек и сливающиеся с землей темные силуэты верблюдов и коров. Мы шли далеко в сторону от аула.

— Теперь можно и отдохнуть, — сказала Калиса.

— Где мы находимся?

— Это берег оврага Тобылги. — Она меня посадила рядом, обняла и затянула вполголоса:

— В песне правда! — прошептала я, дрожа от холода и волнения.

— Теперь нечего бояться, девочка. — И Калиса, накинув на мои плечи свой чапан, прижала меня к груди.

— Анатай-ай, матушка моя родная, не забыть никогда мне твоей доброты.

— Все в твоей воле, Батес! Признаться, я старалась не только ради тебя и Буркута, но и для самой себя. Понимаешь? Ты спросишь — почему? Так вот, слушай. Я ведь не знала, что такое любовь жениха. И сама не любила никого и пошла за того, кто заплатил калым. Я не слышала слов любви, я даже не верила, что они существуют. Моей мечтой было увидеть настоящих влюбленных. И, кажется, мечта моя сбылась, Батес. И ты и Буркут любите друг друга по-настоящему…

— Верь мне, анатай-ай, это правда, — тихо произнесла я.

— Еркежан! — так меня и теперь называла Калиса, когда она волновалась, — если я тебя о чем-то спрошу, ты не обидишься ли?

— Не обижусь, нет…

— Что бы я тебя ни спросила?

— Что бы ты ни спросила.

— Дай мне руку тогда. И слушай. В старину говорили: дети вырастают в родительском доме, но об их поступках не знают родители. Твоя жизнь у меня на виду. Я убеждена, что ты как ангел — белее молока, прозрачней воды. И если это так — иди к Буркуту, иди! Но вдруг я ошибаюсь, избави тебя бог! Тогда ты убьешь и меня, и себя, и Буркута.

— Апажан-ай, сестра моя старшая, какую клятву тебе дать? — И я заплакала от обиды. — Чем мне поклясться?

— Только именем Буркута, если он разрешает.

— Пусть будет так!..

И я пошла навстречу своему счастью.