В ауле я застал большие перемены. За два года жизнь стала намного лучше. Еще в тысяча девятьсот двадцать третьем году был принят закон о едином сельскохозяйственном налоге. Беднота, полностью освобожденная от налога, свободно вздохнула, а баи должны были платить государству значительно больше, чем прежде.

Беднякам открыт был кредит в новой организации «Товарищество взаимопомощи» для покупки сельскохозяйственных машин. Их жизнь начинала налаживаться.

К тому же в аулах был организован «Союз косчи», «Союз бедноты». Баи теперь могли нанимать батраков только по договору с ним. Председателем союза в нашей волости стал батрак Сактаган Сагымбаев. Едва научившись на шестимесячных курсах в Тургае читать и писать, он так бойко и умело принялся за дело, что окружающие только руками разводили. Законы, говорили, он выучил наизусть, любой документ составлял не хуже какого-нибудь опытного писаря. Баи боялись его как огня. Он не только заставлял их обеспечивать батраков за их нынешнюю работу, но и принудил их выплатить сполна все свои прежние долги за пятнадцать лет. Батраки, жившие когда-то у нас, получили теперь от отца через «Союз косчи» больше десятка баранов, двух быков, верблюда и лошадь.

Но баи, зажатые в тиски, не сдавались, не бедствовали. Хитростью, ловкостью, а то и подкупом многие из них обходили новые законы. Они ездили в губернский город Кустанай с бурдюками, полными кумыса, и ягнятами. Они быстро научились делать щедрые подарки нужным людям в учреждениях и добивались своего. У Сасыка за неплатеж налога и скрытие скота давно надо было бы конфисковать имущество, а самого на несколько лет посадить в тюрьму. Но он отделался короткой отсидкой. Кто-то ему помог сохранить и стада.

Пришлось хитрить и моему отцу. Зная, что в кочевых аулах налог платится только с количества скота, он значительно уменьшил поголовье, но зато улучшил породу. У него остался один косяк лошадей вместо прежних двух. Но какие это были теперь лошади! В прошлом году он раздобыл через губернский земельный отдел жеребца-аргамака из государственных конюшен. Он стоил по государственной цене столько, сколько стоят пять жеребцов казахской породы. А если бы его покупать на конском базаре, то никаких бы денег не хватило! Да и красив же был этот аргамак! Высок — до холки трудно дотянуться; поджарый, как борзая, лишнего мяса у него на теле не было — одни мускулы; спина такая, что хоть стели постель и спи; на гибкой шее с тонкой гривой небольшая точеная голова с выпуклыми красивыми черными глазами, остроконечными ушами и раздувающимися ноздрями. Особенно восхищали знатоков ноги — сильные, эластичные, стройные. Такие ноги во время бега едва касаются земли.

Я уже застал жеребят от этого аргамака. Им было по пять-шесть месяцев, но они выглядели как годовалые нашей местной степной породы.

Появился в нашем хозяйстве и огромный бык с белой отметиной на лбу. Его называли герефордом. Бык попался на редкость бодливый. Попробовали однажды дать ему погулять на свободе — он стал набрасываться не только на скотину, но и на людей. Ему тогда сшили намордник из толстой сыромятной кожи и привязывали его не обычным поводом, а цепью. Никто не решался подходить к нему близко, кроме Текебая. Все телята у нас пошли от этого быка. Говорили, что новая порода дает выход мяса и молока в два-три раза больше, чем местная.

Отец был себе на уме. Из боязни упустить удачу, он никому не одалживал на расплод ни аргамака, ни быка с белой отметиной на лбу.

Мой отец, не в пример другим тургайским баям, пренебрежительно отнесся к тонкорунным овцам и даже не пытался улучшить ими свои отары. Он утверждал, что такие овцы не приспособлены к сухим травам и к сильным морозам. «Погибнут они, не надо мне их», — говорил он.

Не занимался отец и земледелием, считая, что хлебные посевы будут облагаться налогом. Зато он познакомился с кустанайскими кооператорами, открыл в ауле кооперативное отделение, называвшееся тогда многолавкой, и стал ею заведовать, а Мамбета привлек в качестве первого своего помощника. Торговля оказалась очень выгодным делом. Наша семья, испытывавшая в течение последних лет недостаток во многих необходимых вещах, теперь ни в чем, решительно ни в чем не нуждалась. Наша юрта была убрана не хуже юрты самого богатого бая.

За эти два года произошли изменения и в семье. Отделился от отца Текебай, ему поставили юрту младших — отау. Для меня это все было в новинку: Текебая женили без меня. Хозяйкой отау стала жена брата — женгей Быкия. Про таких, как она, и сложены стихи:

Малопривлекательной показалась мне моя женгей: низенькая, слишком полная для своих молодых лет, с рыжеватыми волосами и такими же бровями, с лунообразным лицом, которое не украшали крупные серые глаза. В люльке кричала дочка, очень напоминавшая мать. Быкия снова была беременной, я это заметил по ее животу. Что мне особенно претило, — это неряшливость женгей. Я представил себе, какой же она станет растрепой через несколько лет. Как она будет ругаться, если и теперь с ней нельзя пошутить, не услышав ее отборную аульную брань. Боже, сохрани меня от такой жены!

Изменился и сам Текебай. Когда два года назад я с ним расставался, он был, можно сказать, стройным джигитом, а теперь он округлился, отъелся, и у него наметилось этакое жирное брюшко.

В нашем тургайском краю до революции очень немногие пользовались бритвой. И обычно молодые люди уже в двадцать лет выглядели солидными чернобородыми мужчинами. Наш род, как помните, ведущий начало от калмыков, составлял некоторое исключение: и у деда и у отца были редкие куцые бородки. В них пошел и Текебай. Он, следуя обычаям, никогда не брился, и его прежний юношеский пушок сменился жесткими жидкими кустиками, придававшими лицу какой-то смешной и тоже неряшливый вид.

Текебай не принимал никакого участия в торговых делах отца и занимался только хозяйством.

Что я могу добавить к этому? Разве что несколько слов о юрте Текебая. В обстановке ее чувствовался достаток, благополучие. Богатые одеяла, перины, бархат. Белые наволочки на подушках, что редко встречалось в тургайских аулах. Белые пологи у входа. И много красивой посуды. И тем не менее в отау все было не так, как в доме старших. У отца с матерью — порядок, аккуратность, чистота; у брата с женгей — все разбросано, запущено, грязно: здесь сказались — лень и вздорный характер жены и безразличное отношение к быту самого Текебая.

Как же все-таки разбогатела наша семья?

Лавка стала главным источником доходов. И доходов далеко не чистых. Отец попросту обирал людей. Он отпускал товары в долг, а тем, кто в срок не рассчитывался, начислял пеню. Долг после этого рос со дня на день. Эту возрастающую пеню в аулах прозвали сибирской язвой. Случалось, как мне говорили, за железную лопату отдавать целого барана, а за плитку кирпичного чая — яловую корову. Пеню отец должен был сдавать в казну, но он, я убедился в этом, присваивал себе значительную долю. Вот почему ему и удалось довольно быстро разбогатеть.

Я спросил с возмущением.

— Как же это так, отец?

Он даже усмехнулся:

— Все справедливо, мой мальчик. Разве баи не платят дополнительного налога? Его не сравнишь с этой сибирской язвой. Я ведь не заставляю бедняков брать товары в долг. Сами виноваты. Возьмут и в срок не платят.

Я пробовал возражать отцу, заступиться за бедняков, но он упорно считал себя правым, а если и винил, то Советскую власть.

— Тебе же придется отвечать, отец.

— Придет время, увидим, а пока зачем я буду выпускать счастье из своих рук.

…Так я жил в ауле больше месяца, и, как говорится, не только пил полными глотками из щедрой отцовской чаши, но и рот прополаскивал.

Время шло, а о возвращении Батес из Троицка ничего не было слышно. Больше ждать мне не позволяли сроки: надо было ехать устраиваться в Ташкенте. В эти дни председателем волостного исполкома стал Еркин Ержанов, закончивший свою учебу в Оренбурге. Я решил откровенно посоветоваться с ним. Хорошо, говорил я ему, если она согласится бежать со мной. Но как я могу освободить ее с помощью власти? Ведь по нынешним законам она еще несовершеннолетняя. Значит, мне ждать? А ждать я устал, не хочется.

Еркин мне отвечал:

— Пойми, Буркут, для тебя главное — учиться. Не отставай. Поезжай в Ташкент. И не бойся за свою девушку. Я тебе ручаюсь: ее никто не обидит, пока она несовершеннолетняя. А дальше вы сами устроите свою судьбу.

Я поверил Еркину, он не раз выручал меня из беды. И с этой верой отправился в Ташкент, решив попутно остановиться в Ак-Мечети.

Город менялся на глазах. Здесь недавно состоялся пятый съезд Советов Казахстана, и Ак-Мечеть, ставшую столицей, переименовали в Кзыл-Орду. Сюда уже переехали республиканские учреждения. Стала выходить газета «Язык аула». Редактором ее назначили председателя президиума Казахского центрального исполнительного комитета Ельтая Ерназарова. А дядя мой, Жакыпбек Даулетов, устроился у него литературным помощником. Обо всем об этом рассказал мне дядя.

— Разве Ерназаров журналист? — удивлялся я.

Дядя только рассмеялся:

— Не журналист, так будет им…

Мусапыр раньше меня приехал в Кзыл-Орду и работал в газете вместе с дядей. Он уже успел изобразить меня виновником нашей ссоры, и я услышал от дяди много сердитых слов. Я защищался, как мог, рассказал о причинах раздора и драки. Дядя сделал вид, что поверил, и стал уговаривать меня помириться.

— Дядя, прошу вас, не вмешивайтесь в наши отношения, — умолял я, — не надо нам сейчас встречаться. Ничего хорошего не выйдет. Будем жить как жили. Ведь между нами не стоят горы, чтобы один мог свалить их на другого. Пройдет время, злость стихнет, и уж тогда пожмем руки.

Дядя даже вздохнул. И посмотрел на меня так тепло, как, пожалуй, не смотрел раньше:

— Это ведь я пристрастил Мусапыра к ученью. Да и тебе помог, сам знаешь. Господь не дал мне сына: единственный мой ребенок растет для чужого дома. Вот я и надеюсь, что два моих племянника станут моей опорой, крыльями моими. А ссоры в молодости — дело обычное. Мусапыр легко пойдет на примирение. Легче тебя. Ты моложе Мусапыра, но натура у тебя жесткая. Подумай об этом, милый. Слова акына слышал?

Об этом я и прошу. Ничего же вас не разделяет. Помирись, Буркут!

Помириться-то можно было. Но только в том случае, если Мусапыр налгал на себя и Батес. Но вдруг он говорил правду? Что тогда?

Пробовал дядя просвещать меня в области политики, но, каюсь, я тогда не во всем разобрался. Он что-то мне рассказывал о «левых» и «правых», утверждал, что «левые» непримиримы к баям, но, что, дескать, теперь среди казахстанских руководителей больше «правых», чем «левых». И «правые» совсем не опасны для баев. По мнению «правых» баи тоже придут к социализму.

— Нам, которых называют националистами, — продолжал дядя, — «правые» не мешают. Будь бы иначе, разве я пошел бы работать в редакцию!

Напоследок мне дядя сообщил самое важное. Оказалось, он встречался недавно с Жунусбеком Мауытбаевым — директором Ташкентского института и рассказал ему обо мне. Мауытбаев пообещал зачислить меня в студенты.

Дядин приятель сдержал свое слово и сделал все, чтобы облегчить мне поступление в институт. Я даже экзаменов не держал. Преподаватели по просьбе директора просто расписались в моем экзаменационном листке.

В Ташкенте к этому времени оставалось не много казахов, особенно из числа тех, что именовали себя националистами. Большинство из них вернулось в казахстанские города, некоторые выехали в Москву и Ленинград. Из видных деятелей националистов здесь продолжал работать только Мауытбаев, распространявший слух о том, что пишет книгу об Октябрьской революции,

С боязнью, с робостью начинал я занятия в Инпросе. Особенно меня пугало, что в институте не было моих ровесников. Среди взрослых людей, даже пожилых, как мне казалось, я выглядел совсем мальчуганом. Но очень скоро я понял, что не я отстал от них в знаниях, а они отстали от меня. Особенно по русскому языку и литературе.

Словом, учиться мне было не трудно.

Но сильнее, чем в нашей Тургайской степи, я тосковал по Батес. Только стихи помогали мне.

Хорошо поэту в этом подлунном мире. Он может вдохнуть душу в неживое, может и в одиночестве беседовать с людьми, может петь, как поет соловей, доставляя другим радость!

…Быстрее, смелее беги, перо, по белому полю бумаги. Пусть слова льются стремительно и певуче, как струи горного родника. Пусть конец одной написанной строки неожиданно и почти бездумно перекликается с концом другой. Пусть строки стройными своими рядами становятся стихотворением. Пусть каждая твоя мысль будет светлой и красивой, пусть ты почувствуешь ее сладость, словно во рту у тебя сочный сладкий плод. Пусть музыка стиха ласкает твой слух и греет твое сердце. Пусть слова и мысли, образы и мелодии сливаются в поэму.

«Одни прыгают, чтобы согреться, другие — от избытка чувств», — говорят казахи. Поэты прыгают от избытка чувств. Ах, как мне хочется тоже стать поэтом. Но если бы я стал настоящим поэтом, я бы писал стихи только о том, что чувствую сам и пере-живаю. Я уже довольно давно — года два-три назад пришел к этому выводу. И заполнил своими стихами несколько общих тетрадей. Мне, понятно, нравятся мои стихи; но когда я их читаю любителям поэзии, одни снисходительно говорят «неплохо», другие просто смеются. У меня голова идет кругом — кому же все-таки верить?

Все мои стихи посвящены Батес. Мне порою кажется, что моя любовь не меньше любви героев, о которых сложены древние сказанья. Пусть мне еще не приходилось, защищая любимую, бросаться в огонь и в воду. Понадобится, — я не сбегу ни от огня, ни от воды. Вот почему я тянусь к стихам.

Эти строчки принадлежат Сакену. Повторяя их про себя, я и свою душу представляю сундуком, в котором заперты песни и мелодии. Как мне найти ключ, чтобы душа заговорила. Может быть, мне надо чаще встречаться с большими поэтами, уже открывшими свою душу людям.

Я был недоволен своими стихами, но продолжал упорно их сочинять, заполняя одну тетрадь за другой…

…Приближались зимние каникулы. Никаких вестей от Батес до сих пор не было. Я порою думал, уж не обиделась ли она на меня и за то, что не дождался, и за то, что ничего ей не сообщил. Иногда мне казалось, что с ней случилась какая-то беда. Временами я снова злился на нее. Но терпение мое было на исходе и сердце так щемило, что я наконец решился поехать в аул. И сказал об этом Мауытбаеву:

— Теперь, зимой?! — пожал он плечами. — Из Ташкента в Тургай и дальше в Сарыкопу?

— Да, да! Вы правильно говорите.

— Я потому и удивляюсь, что знаю эти края. Другое дело ехать туда летом. А зимой… Брр! В тихую погоду еще ничего, а вот когда буран разгуляется. И не на день, на два, а на месяц. Да и морозы такие ударят, что вороны на лету мерзнут. Что тогда будешь делать? Или до дома не доедешь, или из дома в Ташкент не сможешь попасть вовремя. Вот и отстанешь в учебе.

Я помотал головой: мол, нет, не отстану.

— Ну, а одежда, лошади? Где они тебя будут ожидать?

— В Кустанае!.. Оттуда зимою удобнее ехать, чем озерной стороной.

— Верно. Но ты помнишь, что и от Кустаная до Сарыкопа почти пятьсот верст? Значит, ты уже ездил. Ну, что ж, дорогой мой. Подумай еще раз. Я сейчас не о том думаю, что ты задержишься и отстанешь от учебы. Это в конце концов не так страшно. Представь, приезжаешь ты в Кустанай, а теплой одежды тебе не выслали. Или не будет аульных лошадей… Мало ли что может случиться зимой в дороге.

— Спасибо, агай, за заботу. Но я уже все обдумал и должен ехать.

Жунусбек посмотрел на меня в упор своими небольшими выпуклыми черными глазами.

— Ты не обидишься, Буркут, если я тебе задам один вопрос?

— Спрашивайте, агай. Я отвечу.

— Ты выбрал трудный путь. По этому пути может только любовь вести. Не правда ли?

— И как это вы догадались?

— Это не так уж сложно, Буркут. Понял по выражению твоего лица.

Я смутился, опустил глаза:

— Я читал вашу книгу, агай, «Душевный склад и выбор профессии». Вы, должно быть, никогда не ошибаетесь…

— Теперь мне все понятно! — Жунусбек поднялся со стула. — Только не забудь дать телеграмму в аул. Завтра можешь получить путевые бумаги. Для порядка. Но

прошу тебя, не торопись. Спешка не приведет ни к чему хорошему. Опоздаешь немного на учебу — не беда. Всегда успеешь наверстать!

…В Кустанай я приехал поездом и сразу отправился в дом наших земляков, у которых обычно останавливался. Меня уже ожидали Текебай с Кайракбаем. Я очень был доволен отцовским волчьим тулупом, новыми узорчатыми пимами и пышным лисьим малахаем. Но меня несколько огорчило, что отец не прислал, как в прошлые годы, тройки или пары лошадей, а ограничился одним темно-серым жеребцом.

— Что это он поскупился!

— Эх ты, — пробурчал Текебай. — Зачем тебе табун? У нашего аргамака такое крепкое сердце и сильные ноги, что он заменит десять лошадей. Дорога как будто хорошая. Не изменится погода, не начнется буран, — в пять дней домчим до аула…

Мы выехали серым зимним рассветом. Санки легко скользили по гладкой накатанной дороге, давно не видавшей поземок. Вот тут я и узнал, что значит аргамак. Шумно выдыхая пар, отбрасывая копытами острую снежную пыль, стремительно несся он вперед. Завиднелась впереди подвода, — наш аргамак ее легко обгонял. Он, казалось, не знал устали! Дух захватывало от его быстрого бега.

Я прислушивался к скрипу полозьев, любовался летящим жеребцом и чувствовал себя как никогда хорошо. Сама скорость мне доставляла радость. Каждая верста санного пути приближала меня к Батес.

Ничто не омрачало моего настроения. Я благодушно относился и к ленивому безразличию Текебая и к всяческим малопристойным россказням Кайракбая о женщинах. Всю дорогу он пытался забавлять нас. Но заметив, что эти истории мало трогают меня, Кайракбай начал рассуждать о любви и красоте. Вначале я слушал его рассеянно, а потом не выдержал и перебил:

— Я скажу тебе, Кайракбай, для каждого самая красивая та, которую он любит.

Моих слов он, должно быть, не понял, хотя и сделал вид, что согласился. И тут же добавил:

— Объясни мне, Буркут, что же, в конце концов, значит — любить?

— Преданным быть до конца. Душою и телом…

Кайракбай снова недоверчиво поддакнул и тут же возразил:

— Так ты думаешь, что для тебя никого не существует, кроме дочери Мамбета. А может быть, и другая девушка найдется.

— Где же ты видел такую?

— Видел! Я о ней сейчас и говорю. Разных я встречал красавиц. И у русских, и у наших казахов, и у татар, и среди узбеков. Но такой стройной, такой красивой еще не доводилось любоваться. Ты вот наизусть знаешь стихи Абая. Помнишь? — и Кайракбай произнес:

Это словно о ней писал Абай. Она ведь, поверь, на луну похожа!

Даже ленивого Текебая разволновали эти слова:

— Он правду говорит…

— Ох и расхваливаешь ты ее. Кто же, все-таки, она? Кайракбай только и дожидался этого вопроса.

— Кто она, спрашиваешь? Семь поколений подряд их семью сопровождало довольство и счастье. Да и сейчас ее семья — одна из самых состоятельных. Брат этой девушки — Саудабай Майлыбаев в губернской кооперации. Он-то и помог твоему отцу с многолавкой. Отец твой много хороших вещей достал. Но ваш дом бедно выглядит по сравнению с домом Майлыбая. А свою сестру Шаи он нарядил в лучшие шелка. Он понимает, что в народе говорят не зря:

Таких щеголих, как она, поискать надо. Чего только у нее нет — и платьев, и дорогих бус, и меховых шубок.

— Я верю тебе, — перебил я Кайракбая. — Только зачем ты все это мне рассказываешь?

— Значит, есть причина…

Я еще больше удивился:

— Не таи. Говори все до конца!

— Что хотел сказать, то и сказал. Повторяю тебе: известные люди, богатые. Ты теперь немного представляешь и девушку и брата… Об остальном после потолкуем.

Мне стало неприятно.

— О чем только нам с тобой толковать?

— Ты погоди, не горячись. Сначала посмотри на девушку, побывай у них в доме. Вот тогда и продолжим беседу.

Я махнул рукой и сделал вид, что согласился. Потому что уже устал от намеков Кайракбая.

…Темно-серый аргамак действительно оказался неутомимым. Он мчался без устали; только снег взвивался из-под копыт. Вот это конь! — восторгался я.

…Три раза мы останавливались для ночлега. И на четвертый день пути в полдень приехали в аул Майлыбая. За нами осталось уже триста восемьдесят верст. Даже зимой было приятно смотреть на этот аул, раскинувшийся на берегу озера Аксуат. Многооконные деревянные дома с покатыми крышами выстроились здесь в два ряда, образуя широкую улицу, как в русском селе. Сходство довершали и дворы, огороженные заборами. В один из таких дворов и въехали мы. Встречал нас высокий тучный человек в волчьей шубе и лисьем малахае с верхом из темно-синего бархата. Судя по заиндевелым бороде и усам, по раскрасневшемуся лицу, он уже давно работал во дворе по хозяйству. Это и был Майлыбай. Он поздоровался с Текебаем и Кайракбаем, как с давнишними знакомыми. А меня спросил, протягивая руку:

— Значит, ты и есть сын Абуталипа. В Ташкенте учился? Живи долго, дорогой мой, рад тебя видеть… Ну что ж… Привязывайте своего аргамака к коновязи. Прошу заходить в дом…

Джигит проводил нас в просторную, богато и уютно обставленную гостиную. Мы сбросили свою дорожную одежду и удобно расположились на коврах и одеялах. Сквозь приоткрытую дверь из соседней комнаты слышался легкий перезвон монист и приглушенные голоса.

— Девушка! — взволнованно прошептал Кайракбай.

Я почувствовал нежный запах духов… И, что скрывать, мне вдруг захотелось увидеть красавицу Шаи, которую так расхваливал Кайракбай.

В гостиную она пока не входила. Но вот разостлали скатерть-дастархан, поставили на поднос светлый, пышущий жаром самовар, называвшийся почему-то болыскей, — должно быть, испорченное слово «польский», — сливки, сладости, баурсаки. И только когда Майлыбай занял свое почетное место, из соседней комнаты вышла девушка, чуть звеня монистами. Нет, Кайракбай нисколько не преувеличивал. Красота и стройность Шаи сразу бросались в глаза. А уж о наряде и говорить нечего: тонкий и пестрый шелк платья, ленты, дорогие бусы.

И вдали и вблизи может опьянить такое благоухание!

…Верная казахским обычаям, она вошла, опустив глаза, вошла почти неслышно, села у самовара и стала разливать чай в синие с позолотой чашки. Я приметил, что ее белые узкие пальцы были похожи на молодые побеги камыша.

Девушка вела себя несколько смущенно. Когда я глядел в сторону, то чувствовал взгляд ее светлых лучистых глаз. Но она немедленно опускала глаза, стоило только мне посмотреть прямо на нее. Мы словно подстерегали друг друга. И все-таки наступило мгновение, когда наши глаза встретились в упор, как зверьки, заманивающие друг друга. Мгновенье это затянулось. И мы отвели глаза только в ту секунду, когда Майлыбай легким покашливанием словно дал знать, что так вести себя не надо.

Не знаю, что подумала девушка. Но я в ее взгляде ясно прочел: «Если ты пришел как жених, то невеста готова».

Я правильно угадал мысли Шаи.

…Давно закончилось чаепитие, наступило время ложиться спать. Ловкий Кайракбай тихонечко заглянул в полуприкрытую дверь соседней комнаты и весело прошептал мне:

— Ну, слава богу. Девушка в комнате одна. Вас разделяет только полог.

Хорошо сказал один старый акын:

Так и я в эту ночь в комнате за белым пологом неожиданно увидел, что наступает рассвет.

Майлыбай всячески уговаривал меня задержаться в их доме еще на сутки. Вряд ли это было обычное гостеприимство. Скорее всего Майлыбай глядел на меня как на своего будущего зятя. Но мне не хотелось здесь больше оставаться, хотя мои спутники готовы были гостить хоть неделю. Я поблагодарил Майлыбая и объяснил ему, что мне надо и побывать дома и поспеть в институт к началу занятий.

…Снова заскрипели полозья по снегу.

И только мы выехали из аула, как снова Кайракбай завел разговор о красавице:

— Ну, джигит, будем считать, что дело сделано. Ты на меня так не гляди. Неужели не понимаешь? Сватовство состоялось! Или ты сомневаешься в этом? Зачем же иначе мы ночевали в доме Майлыбая? Я тебе еще вчера об этом хотел сказать. Но и теперь не поздно. Твой отец уже обо всем договорился. Сваты решили: прежде чем объявлять о помолвке, надо познакомить джигита и девушку. Они были уверены, вы понравитесь друг другу. Вот вы и познакомились. И очень хорошо познакомились.

Плутоватое лицо Кайракбая расплылось в усмешке:

— Значит, я правильно говорю, что дело сделано!

— Ничего не сделано! — грубо ответил я Кайракбаю.

Тут оба моих спутника закричали.

— Неправда! Почему ты так говоришь?

— Я не из тех, что женятся на первой попавшейся в пути. Что мне ее красота? Хотите вы или не хотите, а я вам еще раз повторю строчки Абая:

А эта красавица из тех… На ней может жениться только неразборчивый джигит.

— Какая же девушка для тебя красива? — съехидничал Текебай.

Но я ему ответил просто:

— Самая красивая — любимая.

— Кто же она? Кто?

— Потерпи, в свое время узнаешь…