На дальнем я вижу тебя берегу

Ты в лодку скорей переделай серьгу

На ней неприметно меня провези!

Мой ангел, разлукою мне не грози.

Я и сам не ожидал, что так успешно закончу учебный год.

Отличное настроение было и у дяди, правда, совсем по другому поводу. Во всяком случае, он очень настойчиво приглашал меня пожить вместе с ним в Крыму до начала осенних занятий.

Замечу между прочим: у дяди, по моим наблюдениям, водились большие деньги, и когда я однажды поинтересовался, — это, конечно, было невежливо с моей стороны, — откуда он их берет, он хитро улыбнулся:

— Тебе, Буркут, приходилось слышать, что такое гонорар?

Нет, не слышал я этого слова ни на занятиях по русскому языку, ни в беседах со знакомыми.

— Ты видел учебники, написанные мной? Видел, говоришь? Даже учился по ним. А я получаю за них деньги, вроде зарплаты. Вот это и есть гонорар — плата за печатный труд.

Дядя мне подробно объяснил, что гонорар назначается за каждый печатный лист, а печатный лист — это шестнадцать страниц обычной книги. Значит, чем больше книга, тем больше и гонорар. Я был поражен, когда дядя сказал мне, что за печатный лист ему выплачивают от пятидесяти до семидесяти рублей червонцами. И только за этот год у него, оказывается, издано тридцать печатных листов. Я быстро подсчитал в уме дядины доходы: получилась внушительная сумма. Ведь это были уже червонцы, выпущенные в двадцать третьем году, а не прежние бумажки, которые считались на тысячи и даже миллионы.

Я хорошо знал цену новым деньгам. Баран в Оренбурге стоил пять рублей, а корова — двадцать. Когда я уезжал из Кызбеля, отец сунул мне в карман сто рублей. Отлично помню, на восемьдесят три рубля я накупил целый ворох одежды: тут были и хромовые сапоги, и суконное пальто, брюки, камзол, кепка, не говоря уже о белье и рубашках…

После этого разговора с дядей я уже перестал удивляться богатству его домашней обстановки. Его жена Таслима, которую он называл Таней (а вслед за ним и я Таня-женгей), то и дело бегала в комиссионный магазин покупать разные дорогие вещи, распродававшиеся былыми богачами. Однажды Таня-женгей притащила из комиссионки енотовую шубу. Такая шуба стоила по крайней мере шестьдесят баранов.

Мне была вполне понятна и дядина щедрость, когда зашла речь о поездке в Крым. Кстати, дядя при множестве своих недостатков никогда не отличался скупостью. Он говорил: «Если у тебя есть конь — узнавай мир, пускай его рысью, чтобы больше объехать. Если у тебя есть сбережения, не жалей их для знакомства с людьми, пусть не переводятся у тебя гости. Деньги не станут милее от того, что они заперты в сундуке».

Но как ни заманчива была поездка в Крым, как ни уговаривал меня дядя, никакие курорты меня не прельщали. Зачем я поеду туда? Разве есть для меня земля дороже моих степей, разве есть люди дороже Батес?

Изредка приезжали в Оренбург знакомые из аулов, Я знал, что Батес здорова и живет в отцовском доме. Знал, что она уже давно носит обычную девичью одежду и много читает. Еще до меня дошли вести, что агент финотдела Самалык сдержал свое слово. Он не только обложил Сасыка налогами, но и посадил его в Тургайскую тюрьму. Рассказывали, Сасык насилу освободился весной. И теперь, как говорят в народе, ему не до кобылицы-трехлетки, голову бы сохранить! Сасык, занятый своими делами, и не подумает сейчас о том, чтобы отбивать девушку, за которую когда-то уплатил калым.

Зимой я написал Батес несколько писем, но от нее — ни звука! Может быть, они не попадали ей в руки? Кайракбай, приезжавший в декабре, говорил мне, что она считает себя моей невестой. Да и в ауле так думают. Тем больше меня волновало ее молчание.

Я должен был поехать в аул, что бы ни случилось, и после окончания занятий стал собираться в дорогу. Но тут пришло долгожданное письмо от Батес.

В вестибюле — да, да! В вестибюле — я очень полюбил в этот год употреблять иностранные слова, когда нужно и когда не нужно! — нашего общежития был установлен ящик для писем с ячейками, обозначавшимися буквами по алфавиту. Обычно в ячейке на букву «Ж», — я ведь Жаутиков, — для меня ничего не было. Только раз в месяц, по поручению отца, мне писал Текебай. Но какими скучными были эти письма, в них кратко сообщалось о здоровье и благополучии семьи и скота. Поэтому я неделями ленился заглядывать в ящик для писем. И вот почти случайно я задержался у ящика и вдруг увидел в своей ячейке конверт. Взял и сразу узнал почерк Батес, хотя обратного адреса не было. Но почему она послала письмо в школу: ведь я просил ее писать на квартиру дяде. Значит, она ему не особенно доверяла? Я вскрыл конверт и прочитал самый конец письма. Твоя Акбота, твой белый верблюжонок! Так называл Батес только я.

Я ведь уже давно потерял надежду получить письмо Батес. И теперь вместо того, чтобы сразу прочитать его от строчки до строчки, растерянно и нежно прижимал к груди распечатанный конверт. Наверное, со стороны на меня было смешно смотреть. Я услышал возгласы: «Что с ним происходит?» Это недоумевали мои одноклассники. Я убежал в свою комнату, словно они покушались на письмо Акботы. Как хорошо, что в этот час все мои соседи по общежитию отсутствовали. Я был один. Наедине с письмом. Наедине с мыслями о Батес…

В коридоре слышался говор ребят. Как бы они не пришли сюда, подумал я. И, ревниво оберегая от них свои чувства, я стал читать эти странички из школьной тетради. Даже в обращении ко мне Батес была верной себе. Отец чаще всего называл меня Бокежан. Также называла меня и Батес. И там, в ауле, и здесь, в письме.

Вот оно, без всяких пропусков:

«Бокежан!

Письма, посланные тобой зимой, получила. Все семнадцать.

Почему я не отвечала на них? Судя по твоим письмам и рассказам Кайракбая, учеба у тебя идет успешно. И я не хотела тебя отвлекать от занятий. К тому же мне совсем не о чем было писать.

А теперь находится серьезный повод. Недавно твой отец получил письмо от дяди. Кайракбай мне передал, что нынешним летом дядя приглашает тебя поехать с ним в Крым. А ты, оказывается, не хочешь. Дядя решил, что ты отказался из-за меня, и просил твоего отца сделать все, чтобы ты не возвращался летом в аул. Он боится, что из-за меня ты бросишь учебу. А кроме того, опасается аульных сплетен.

Знаешь, Бокежан, я думаю, дядя твой прав. А за меня не бойся. Самалык Сагымбаев повторил мне слова, которые он сказал тебе при твоем отъезде. Другим я могу не верить, а ему верю. Для баев нашей стороны он сейчас царь и бог До тебя, я знаю, дошли вести, что Сасык провел всю зиму в тюрьме. Не только потому, что уклонялся от налогов, а из-за калыма, за то, что стал сватом малолетней девочки. Он сильно напуган. Ты знаешь, прежде Сасык довольно часто бывал у нас, а теперь его конь больше не прокладывает к нам дороги.

Однажды Самалык при мне ругал моего отца: «Твоя девочка еще лежала в люльке, а Сасык уже заплатил за нее калым. Говорят, и вы вместе с ним ожидаете, когда она достигнет возраста хозяйки дома. Я ему сказал и тебе повторю: замуж за сына Сасыка вы ее не выдадите. Я сам буду наблюдать. А если уеду я, — все равно — Советская власть останется. Попробуйте только испортить жизнь девочки. Тогда ругайте сами себя». Отец сквозь землю готов был провалиться. Он пытался оправдаться, вспоминал прежние казахские обычаи. А под конец пообещал: как скажет закон, так и будет! Хотя мне и было стыдно слушать разговор старших обо мне, но я не уходила. Мне понравилась настойчивость Самалыка. Я теперь перестала бояться. У них ничего не выйдет.

А тебе к нам нынешним летом приезжать не надо. Твой дядя прав. Ты ведь сам пишешь, что еще одна зима, — и ученье твое в Оренбурге кончится. Будешь жив и здоров, совсем вернешься в аул. Но если ты сейчас и дядю и меня не послушаешь, — знай: уеду куда-нибудь, где ты не отыщешь меня. А даже если отыщешь — и разговаривать с тобой не буду…»

Дошел я до этих строк и чувствую: места себе не могу найти. Разве это письмо доверчивой, милой, невинной девушки? Так может писать, думал я, только зрелый, опытный, поживший человек. Откуда такая рассудочность? Почему она так дерзко разговаривает со мной? И зачем она сдабривает безрадостное для меня письмо нежным и горячим обращением «Бокежан»?..

Но перевернув тетрадный листок, я увидел, что он исписан и на обороте. Я пробежал окончание письма мельком, потом стал вчитываться пристальнее и тут ощутил то тепло, которого так не хватало вначале.

«Мое письмо может обидеть тебя, любимый Бокен!.. Но я не зря присоединила к твоему имени слово «жан».. Казахи называют девушку тринадцати лет «хозяйкой дома». Мне исполнилось уже четырнадцать. Кто-нибудь и считает меня до сих пор ребенком. Но я-то знаю, что в четырнадцать лет человек уже думает о своем будущем. Если верить поэтам, то люди, видимо, начинают любить с детства. Чувство любви пробудилось у меня не в детстве, а вспыхнуло в Сарыкопе морозной снежной зимой… И с той поры оно разгорается, кажется, не по месяцам, не по дням, а по часам, по минутам. Это горячее чувство разгорается в глубине сердца… А если я тебя увижу? Что будет тогда?..

Я призвала на помощь рассудок. Мне кажется, что нам с тобой еще рано так гореть… Раньше влюбленные боялись, что они не смогут соединиться. У нас с тобой ведь нет такого препятствия!.. Тогда зачем нам торопиться?.. Вспомни любимую поговорку отца: «Терпенье — червонное золото. Терпеливый достигнет цели, нетерпеливый — опозорится…»

Не будь же и ты нетерпеливым, Бокежан!.. Я буду ждать тебя столько, сколько понадобится. И не надо тебе приезжать летом в аул. Ты закончишь свою школу в Оренбурге и на будущий год мы вместе поедем учиться дальше.

Я долго думал над письмом Батес. Мне было очень обидно, но я не мог не признать, что она права. Я еще некоторое время колебался, а потом принял решение остаться в Оренбурге. Через некоторое время вместе со своими товарищами я уехал в пионерский лагерь и все лето работал вожатым.

Я продолжал тосковать по Батес и терпение мое истощалось. Но второй год учебы пролетел быстрее, чем первый. Я много занимался, а все свободное время отдавал книгам. Русской художественной литературе. Сколько я перечитал за эту зиму! Больше всего я увлекался Лермонтовым. Из всех его произведений самое большое впечатление произвел на меня роман «Герой нашего времени». Я несколько раз перечитал его и многие страницы запомнил наизусть. Сознаюсь, мне очень понравился Печорин. Порою он мне казался образцом. Я воображал себя Печориным, а Батес — Бэлой. Но отношения наши были совсем другие. И, кроме того, я был уверен, что никогда не разлюблю Батес. Однако я не мог представить себе, как сложится в будущем наша судьба…

Наступила весна тысяча девятьсот двадцать пятого года. Стало известно, что к Казахской автономной республике присоединяются Семиречье и Сырдарьинская область, входившие до сих пор в Туркестанскую республику. Столица республики из Оренбурга переводилась в Ак-Мечеть.

Я заканчивал опытно-показательную школу. Одни мне советовали поступить на третий курс Оренбургского рабфака, а потом ехать куда-нибудь в институт. Но честно говоря, я не хотел оставаться в городе, который перестал быть столицей Казахстана. Дядя согласился со мной. Из Оренбурга и по его мнению надо было уезжать. Но когда я упомянул Ак-Мечеть, дядя стал возражать:

— Техникумы там, Буркут, есть, но зачем тебе техникум. У тебя шестиклассное образование, ты хорошо владеешь русским. Техникум тебя свяжет по рукам и ногам. Правда, Казахский институт народного образования переезжает в Ак-Мечеть. Но там дело обстоит неважно. Все занятия ведутся на казахском языке, а казахских учебников очень мало. Больших знаний ты там не приобретешь. Нет, ты пока оставь мысли об Ак-Мечети. Спрашиваешь, куда же тогда? Езжай, по-моему, в Ташкент! Там есть педагогический институт, Инпрос. Преподаватели как на подбор. Замечательные. Лекции — заслушаешься. Город — отличный. Вот, где надо тебе учиться.

Уговорить меня, зажечь было нетрудно. Но вот вопрос: а примут ли меня туда? И я спросил об этом дядю. Он хитровато взглянул на меня:

— Конечно, не примут. Если не найдется уважаемый человек, чтобы порекомендовать тебя. — И, помолчав минуту, добавил: — Но мы найдем кого-нибудь. Ты Жунусбека Мауытбаева знаешь? Да, да. Того самого, который сдавал в нашем Тургае скот, присланный для голодающих из семипалатинских аулов.

Так вот, сам Жунусбек и руководит в Ташкенте этим институтом. Один из самых уважаемых деятелей Алаша. С моей запиской ты непременно будешь принят.

Сомнения мои рассеялись.

Короче говоря, кончил я опытно-показательную школу по всем предметам на «хорошо» и с запиской дяди поехал в родные края.

Вместе со мной возвращался и Мусапыр Лусырмаинов. В этом году он окончил Казахский педагогический институт. Я недолюбливал своего двоюродного братца, но ни у него, ни у меня не было других попутчиков. Кроме того, у Мусапыра было разрешение на бесплатное пользование в аулах конным транспортом — немаловажное для меня обстоятельство.

К нам вели две дороги: одна на поезде до Кустаная через Кинель и Челябинск, а потом степью, на лошадях, мимо озера Святого, Аулие-коль. Другая дорога — большак Жазы, которым я ехал с дядей. Я выбрал именно этот путь, чтобы погостить в ауле Батес. Ехать этим путем дольше, но, как я уже сказал, заманчивей.

На десятый день вдали смутно показались холмы Кызбеля, подернутые легкой дымкой миража. Кызбель напоминал большой корабль, колыхавшийся в волнах океана. Должно быть справедливо говорят, подумал я, что наш Тургай, наша степная низина когда-то была дном настоящего моря. Сейчас как бы воскрешался древний пейзаж.

И, как всегда бывает в степи жарким летом, нам казалось, что холмы по мере нашего приближения удаляются от нас. Так убегает лиса от выбившейся из сил уставшей борзой.

Цель была близка и далека.

Особенно измучился я. Дорога на этот раз показалась невыносимо длинной.

Наконец мы у цели.

Сквозь марево угадывались юрты аула, где меня ожидает Батес.

Но я не делился своими волнениями с Мусапыром. Он был ненадежным другом. Однажды я ему поверил свои секреты, а он их передал дяде. С той поры я остерегался Мусапыра, прятал от него свои тайны. Но как сказал Султанмахмут Торайгыров:

Я почти уверен, что Мусапыр догадывается, почему я выбрал большак Жазы. Но он не приставал ко мне с вопросами, помня, как обиделся я на него в Оренбурге.

Дорога тянулась, степь впереди была по-прежнему подернута маревом.

— Эх, проклятая, пустишь ли нас к себе или нет? — выругался я.

— Ты о чем это? — вздрогнул Мусапыр.

— О Кызбель. Сколько уже времени маячат холмы впереди, а мы никак не доедем.

— Почему ты так торопишься? — улыбнулся Мусапыр.

Я ничего не ответил. Мусапыр внимательно взглянул на меня, и его улыбка мгновенно исчезла. Он почувствовал, что я не хочу с ним разговаривать, и отвернулся от меня.

Мы снова замолчали.

Юрты аула Батес, расположенные у Базаукана, появились как всегда неожиданно.

Знакомые юрты, знакомый аул, знакомые ложбина, ручей, холмы.

В поэме «Мунлык-Зарлык» рассказывается о хане Шаншаре. Долго у него не было детей. И только его шестидесятая молодая жена забеременела. Подошло время родов. Хан никогда не слышал в своем доме младенческого крика. Он боялся, что у него сердце разорвется, когда он впервые услышит голос своего ребенка. Хан взял с собой сорок визиров и выехал на охоту, чтобы дождаться там радостной вести из орды.

Я вспоминал эту поэму, и мне казалось, что мое сердце может так же разорваться, как сердце Шаншара. Я был нетерпелив в отличие от хана. Мне хотелось опередить добрую весть…

Мысли мои путались, нервы были напряжены. Я непрерывно погонял лошадей. Но почему же такая тишина встретила нас в ауле? Словно там не осталось ни одной живой души. Только злая сука Кикыма выскочила к нам с пронзительным лаем, но, узнав меня, замолчала и завиляла хвостом… Странно, что и на лай собаки никто не вышел.

Мы остановили лошадей между юртами Кикыма и Мамбета. Я не сходил с телеги. Глядя на меня, не трогался с места и Мусапыр. Так продолжалось, пока из юрты не появилась Калиса в легком платке, накинутом на голову:

— Апырау, что у вас здесь происходит? — воскликнул я, спрыгивая па землю. — Все ли здоровы?

— Здоровы, здоровы, — отвечала Калиса, несколько удивленно посматривая на меня. Должно быть, я очень изменился или был слишком взволнован.

— Но почему тогда так тихо? Где же люди?

— Все на месте, все здоровы! — улыбалась Калиса.

— Да… Но где же все-таки они?

— Ты поздоровайся сначала, — и Калиса протянула мне руку. — Значит, вернулся живым-здоровым?

— Слава богу!

— Хотела я тебя расцеловать по-старинке, а ты за эти два года так вырос, вот каким стал джигитом. Нет, Буркут, дай-ка я, как прежде, обниму тебя!

Да, я действительно вытянулся с тех пор, как уехал из аула. Калиса едва достигала моего плеча. А давно ли она была чуточку выше меня?

Калиса показала на свою юрту:

— Пойдемте.

Я немного недоумевал, но она сделала мне знак, как бы повторяя приглашение. Я пропустил Мусапыра вперед, а сам задержался с Калисой.

— Ты не беспокойся. Еркежан сейчас в дальней дороге, — быстро шептала мне Калиса, — к родственникам Каракыз поехала. Повезла целую арбу подарков.

— А кто еще поехал с Батес?

— Человек из нашего аула. Сеил. Да, кажется, еще кто-то.

— Батес ничего не оставляла для меня?

— Вот этот листок бумаги, — Калиса достала завязанное в уголок платка скомканное письмецо.

«Бокен! — читал я неровные торопливые строчки. — Не знаю, так ли это или не так. Наверное, мать почувствовала, что ты приедешь. И тем сильнее ей захотелось уехать из аула. Но она давно собиралась повидать своих родственников. Это тоже правда. Она настояла, чтобы я сопровождала ее. Мне никак нельзя было отказаться. Родичи наши живут недалеко от Троицка. Письмо твое из Оренбурга получила. Я обещала тебя подождать, — не обижайся, никак не смогла. Если у тебя найдется время — подожди меня.

И все же я обиделся!

Это не скрылось от глаз Калисы, да я и не пытался скрывать. Как ни старалась она меня утешить, ее слова не доходили до меня.

Вспыльчивый, как всегда, я решил немедленно уезжать.

— Но ты хоть сегодня побудешь? — с горечью спросила Калиса. — Ты что ж, кроме Еркежан, никого и знать не хочешь… А я-то собиралась ягненка зарезать… Я ведь знала, что ты сюда приедешь. Не забыл, как говорили у нас: «Если помнишь человека, оставь ему долю от старого обеда». Вот и я сберегла для тебя немного вяленого мяса, того, что еще зимой заготовляли. Отпробуй его, а уж потом отправляйся.

Калиса растрогала меня. Я вспомнил ее прежнюю доброту и не стал ей перечить. Мусапыр, рассеянно слушавший наш разговор, попил кумыса и пошел по аулу прогуляться.

Принялся за кумыс и я. Утолив жажду, почувствовал себя спокойнее. Обида и злость, бередившие мне душу, немного улеглись.

Я стал расспрашивать Калису о жизни в ауле Мамбета. Здесь находились сейчас только Жания, настоящая мать Батес и младшая жена Мамбета, Какен, сестра Батес, и один наемный джигит.

С некоторым удивлением я узнал, что Мамбет стал компаньоном моего отца по торговле: он берет товары из лавки в нашем ауле и развозит их по степи. Потому-то его и не оказалось дома.

И еще одну новость услышал я от Калисы. Семья Мамбета теперь разделилась: Каракыз, Батес и Сеил остались в прежнем доме, а сам Мамбет, Жания и Какен живут отдельно.

Это для меня было совсем непонятно. Но Калиса объяснила мне, что так теперь делают все тургайские баи, у которых по две жены. Ведь новый закон запрещает многоженство. Да и налоги очень выросли. И вот баи смекнули, что если скот и имущество поделить на две части, общий налог уменьшится.

Я поинтересовался, как же они все-таки разделились. И Калиса рассказала:

— В прошлом году, когда приехал разъездной суд, Молда-ага, — так Калиса называла Мамбета, — подал заявление. Он написал в нем, что закон запрещает иметь двух жен. Старшую жену он никогда не любил. К тому же, она стала сварливой и старой, не дает жизни его любимой младшей жене. Поэтому Молда-ага просит его развести с байбише.

— И неужели суд поверил этому? — перебил я Калису. Она усмехнулась в ответ.

— Соображай, Буркут! Ведь судья был одним из старых друзей Молда-ага. Он даже, кажется, помог ему составить заявление. Суд дал развод, разделил семью, поровну распределил скот. И теперь Молда-ага освободился от дополнительного налога.

— Скажи, юрты у них вместе или отдельно?

— А ты разве не заметил за большой юртой — серую, немного поменьше. Это и есть младший дом. Понятно?

— А!.. Значит, они действительно разделились?

— Боже мой, какой ты, однако, ребенок! А еще в городе два года учился, — Калису раздражала моя несообразительность. — Обыкновенная хитрость. Обманули Советскую власть. Для чужих глаз живут отдельно, а на деле — вместе.

— Так кто же теперь остался в большой юрте? Ты ж говоришь, что все разъехались.

— В большой юрте токал Жания и Какен. А в отау ночует только джигит Кайназар.

Мне очень захотелось увидеть Жанию, и я спросил у Калисы, почему она не показалась.

— Ты должен помнить, Буркут, Жания устает от работы. Я, думаю, она вздремнула между двумя дойками. Ты же знаешь, Какен плохая помощница ей — вялая, ленивая. Перед самым твоим приходом токал подоила кобылиц. И наверно легла спать.

Я и прежде частенько жалел Жанию. Ведь она была родная мать Батес. И Жания отвечала мне душевным теплом, чувствуя, что ее дочка нравится мне. Я любил беседовать с ней. Постоянно обремененная хозяйственными хлопотами, обычно молчаливая, она в недолгих наших разговорах проявляла и ум и здравый смысл. Поэтому я и решил отыскать Жанию и поздороваться с ней, пока Калиса будет готовить обед.

Я сначала зашел в большую юрту, предполагая, что там отдыхает Жания. За опущенным с правой стороны занавесом послышался шорох и чей-то смешливый шепот. Я опустил глаза и увидел, что у нижнего края занавеса из-под одеяла торчат ноги. Нет, это была совсем не Жания. Бесенок вселился в меня, и я сорвал одеяло. Боже, под ним лежали Какен и Мусапыр. Когда он только успел! Я растерялся. Мне было стыдно больше, чем им. И, поспешно набросив на них одеяло, я выскочил из юрты. Вот собаки!

Не знаю, много ли я бродил по аулу, раздумывая о жизни, но все мои невеселые мысли о Мусапыре улетучились, когда я увидел, что из отау выходит Жания. Два года прошло, а она была все такой же, даже носила все ту же старую одежду.

— А ведь я слышала, как ты приехал, Буркутжан, — поспешила она ко мне навстречу. — Ты уж прости меня, что сразу не приветствовала тебя. С каким, думаю, лицом я выйду к тебе, если нет дома Акботы.

Акбота, белый верблюжонок! Откуда только она узнала, я так наедине называл Батес.

— Ну, иди ко мне, иди. Не брезгуй моей одеждой. Дай я тебя обниму.

Какими теплыми показались мне ее ласковые, заботливые руки!

Долго бы я пробыл вместе с мамой моей Батес, но Калиса позвала нас к обеду.

Я видел слезы в глазах Жании, я прослезился сам, чувствуя ее материнскую тревогу, слушая ее прерывистую грустную речь:

— Поневоле уехала, поневоле. Ты это пойми. Уж так волновалась. Пока не скрылись арбы в степи, видела я: все оглядывалась в сторону аула. Тосковала она. Все время тосковала.

Тут Жания замолчала. К нам подходила Калиса…

Мусапыр не опоздал к обеду. Мы насытились и вяленым мясом и свежей ягнятиной, вдоволь попили вкусного кумыса Калисы.

Мы выехали из аула Мамбета верхом в сопровождении мальчугана, скакавшего на жеребенке-трехлетке. Мусапыру досталась резвая лошадь, а моя что-то спотыкалась. Я боялся в соревновании со своим двоюродным братцем отстать от него в скачках и, жалеючи коня, перевел его на шаг. Со мной вровень трусил на своей трехлетке мальчуган. Он оказался хитроватым и разговорчивым. И пока ускакавший далеко вперед Мусапыр поджидал нас у холма, малец смешил меня всякими забавными историями.

Когда мы поравнялись с Мусапыром, я стал было подшучивать над ним, припомнив сегодняшний случай в большой юрте. Но он, с виду такой спокойный и терпеливый, разозлился, вспыхнул и грубо оборвал мою шутку.

Тут мы начали с ним переругиваться. Слово за слово, слово за слово. Так могло бы продолжаться бесконечно, если бы он не задел Батес.

— Ты, может быть, думаешь, что Какен хуже нее? — насмешливо спросил он меня.

Это уже была отравленная стрела. Я, считавший Батес чище ангела, загорелся от боли и гнева.

— Повтори, что ты сказал! — я подъехал вплотную к Мусапыру.

— А ты разве не слышал? — И, подхлестнув лошадь, он рысью стал удаляться от меня.

— Что слышал, то и получи! — пришпорив коня, я перетянул его камчой по голове.

Я размахнулся еще, но Мусапыр сумел избежать второго удара: его лошадь была резвее моей. Я изловчился, как в джигитовке, и в одно мгновение оказался на крупе лошади Мусапыра, готовый начать потасовку. Но она так шарахнулась, что я скатился на траву. Я успел заметить струйку крови, стекавшую с виска к подбородку Мусапыра. Мрачный и злой, он прокричал мне:

— Что? Горит внутри. Так лизни соли. И знай: я и до Батес добрался раньше тебя!

Остальных слов я уже не мог разобрать. Мусапыр стремительно удалялся от меня, яростно нахлестывая лошадь.

От досады я выругался и пожалел, что мне его уже не догнать. Схватка наша могла окончиться плохо. Один из нас вряд ли остался бы в живых.

Так угрюмо раздумывая, я ступал по выгоревшей траве. В это время обескураженный нашей ссорой мальчуган поймал мою лошадь и подвел ее ко мне.

Мы продолжали путь вдвоем. Мусапыра уже не было видно за степными холмами.