Ты вправду любишь? Это мне не спится?

Так докажи тогда, а не молчи!

С ладоней ты вскорми меня, как птицу

Летать меня, как птицу научи…

Когда спутникам моим стало ясно, что Шаи меня больше не влечет, настроение у них испортилось. Переменилась и погода.

— Ты опрокинул чашу с пищей, а ее тебе от души вручили, — обидчиво бурчал Текебай. — Саудабай одарял наш дом. Он сыпал добро, как овес в ясли. Попробуй, застань его теперь расщедриться! И еще пойми другое. Он ведь думал, что будет нашим сватом. Потому и закрывал глаза на то, что наш отец обкрадывает лавку.

— Обкрадывает? Сказал уж, — откликнулся Кайракбай. — Он не то что обкрадывает, а объедает и выпивает ее, не переводя дыханья.

— Разозлится на нас Саудабай, — продолжал мой брат, не обращая внимания на Кайракбая, — и может заставить отца отдать все, что мы брали в многолавке. Так и волос на голове не хватит, чтобы расплатиться.

— Ну пусть съест нас, — я уже начинал злиться.

— Эх ты… А как жить будешь тогда? Кто тебе деньги пришлет в город? Я уж не говорю об остальном. И про аргамака придется забыть.

— Ничего, проживу и без аргамака. Это ведь ты разъезжаешь на нем.

И мы молча отвернулись друг от друга, как будто нам больше не о чем было разговаривать.

Как безоблачно, тихо было вчера. А теперь погода портилась на глазах. Еще утром, в ауле, Текебай пробовал отложить наш отъезд и стращал тем, что ненастье может застигнуть нас в пути, вдалеке от селенья. Где, мол, тогда мы укроемся от бурана? И не лучше ли подождать день-два. Но я стоял на своем, и со мною не стали спорить.

Скоро пошел снег и разыгрался ветер. Порывы его становились все сильнее. Змеилась и шипела поземка. А потом все скрылось в жестоком белом буране. Только порою темнел круп перешедшего на мелкую рысь аргамака. Мороз на ветру обжигал щеки, как раскаленным железом. Я глубже запахнул отцовский волчий тулуп. И Текебай спрятал лицо в высоком воротнике своей поярковой шубы. Голос его звучал глухо, словно издалека. И вдруг я отчетливо расслышал:

— Ничего не поделаешь, придется вернуться обратно! — с этими словами он выхватил вожжи из рук Кайракбая и стал заворачивать аргамака. Но тут вожжи перехватил я.

— Нет, не будет этого!

Текебай упорствовал, стал вырывать у меня вожжи, я сопротивлялся, кричал. Но не сдавался и Текебай.

— Что же, Буркут, ты хочешь заблудиться и погибнуть в степи?

Я ему отвечал, что если мы должны сбиться с дороги, продолжая наш путь вперед, то можем заблудиться и возвращаясь в аул Майлыбая. И спросил заодно, далеко ли мы отъехали.

Текебай медлил с ответом, словно подсчитывал в уме. И потом сказал не очень уверенно:

— Самое меньшее — верст сорок-пятьдесят. Не так ли, Кайракбай?

— Может быть, и так. Ехали-то мы быстро. До сих пор дорога была хорошая.

— Но все-таки аул Майлыбая ближе, чем первое селение впереди, — упрямствовал Текебей. — Чтобы найти крышу, нам надо проехать еще верст семьдесят. Конь хорошо знает дорогу, которую только что прошел и не собьется в сторону. А дальше ехать опасно. Заблудимся. И как направлять коня, когда снег слепит глаза. Возвращаться надо.

— Вперед ехать! — кричал я.

— Не упрямствуй, Буркут!

И снова началась схватка за вожжи между мной и Текебаем. Вот тут я понял, что победить Текебая не в силах. В упрямстве он не уступит мне, а в борьбе меня одолеет. Он ведь недаром считался одним из настоящих аульных борцов. Кайракбай не участвовал в нашем споре. Вероятно, он про себя решил не вмешиваться в схватку между братьями.

Я отпустил вожжи, махнул рукой, выругал и Текебая и аргамака, вылез из саней и зашагал вперед. Брат, должно быть, подумал, что это зрящая угроза, шутка. Он и не попытался вначале меня остановить. Скоро мы уже не видели друг друга в буране. Я, однако, не шутил и не пугал Текебая. Я действительно решил отправиться пешком. Много позже, вспоминая этот случай, я сам подумал, что это было дуростью или сумасшествием. Куда бы я мог добраться в такую метель! Но позади был аул, аул Майлыбая, впереди — Батес: молодость и любовь сбивают порой человека с пути.

Скоро сквозь шум ветра я услышал знакомый перестук копыт. Они меня догоняли. Все-таки на своем настоял я.

— Ну садись! — миролюбиво пригласил меня в сани Кайракбай.

Текебай молчал. Мы больше не спорили и не разговаривали. Так бывает после сильной драки. Драки с пролитой кровью. Аргамак по-прежнему бежал довольно резво. И, кажется, он правильно нащупывал дорогу, потому что временами за санками поблескивали старые следы полозьев.

Жеребец, окутанный паром, ехал селезенкой, но не сбавлял хода. Наоборот! Он ускорял бег, словно, как и мы, стремился до сумерек попасть в аул. Время от времени он фыркал и сбивал об оглоблю сосульки с морды.

Ему трудно было взбегать на слоистые бугры, наметанные бураном поперек дороги. Но зато когда он спускался с бугра, полозья едва касались земли и санки летели с бешеной быстротой. Я вспомнил куплет казахской песни, которую когда-то слышал или читал:

Он точно такой же, наш аргамак! Лети, темносерый! Вперед!

Между тем степь в буранной мгле становилась темнее и темнее. Солнце было уже на закате. А скоро стало и совсем черным-черно. Ничего нельзя было увидеть вокруг, хоть глаз выколи! Текебай после долгого молчания и ссоры наконец подал голос.

— Как в могиле! — в голосе его слышался испуг. — Пока было светло, лошадь еще нащупывала дорогу, а сейчас только бог знает, куда она нас вынесет. Ой, нехороший час! В это время стаями рыскают голодные волки. Наступила пора волчьих свадеб. Звери могут на расстоянии кочевки учуять наш запах. Они не испугаются наших одиноких санок. Сколько раз приходилось слышать, как волки сжирали путников, заблудившихся в буран.

У меня дрогнуло сердце от этих слов Текебая, а он, словно желая напугать меня еще сильнее, продолжал:

— В наших санях есть две дубины. Кайракбай держит вожжи, а мы с тобой, Буркут, вооружимся дубинками. Но если нас окружат волки, палками с ними все равно не справиться. И ягненок перед смертью замахивается копытами. Что ж поделаешь? Бери дубинку, не выпускай ее из рук…

И Текебай сунул мне в руки суковатую палку. Темень, буран. Хорошо еще, что наш темно-серый бежит так же бойко, как прежде. Мы тешимся слабой надеждой, что он еще не сбился с пути. Хоть бы не попался нетронутый снежный наст. На таком пути трудно будет лошади сохранить рысь.

А буран усилился, и если пристально вглядеться в темную крутоверть — тебе будет казаться, что вокруг шипят миллионы змей-горынычей и зелеными огнями сверкают тысячи волчьих глаз. Страшно, очень страшно! Но я ни на минуту не раскаивался, что поехал. И вспоминая, как обычно, прочитанные романы, я представлял себе влюбленных, на чьем пути возникали препятствия в тысячу раз более трудные, чем у меня.

Едем, едем. И невозможно узнать, сколько мы проехали, не сбились ли мы с пути. Пусть Текебай уповал на господа, но в эти часы единственной нашей надеждой был темно-серый аргамак. Но он и впрямь не слабее самого аллаха. Своей упрямой рысцой сквозь буран и бездорожье он домчал нас прямо к отарам близ аула Мамбета. Сквозь ветер мы услышали лай собак, почуявших чужих, а в этом лае я сразу различил громкий заливистый визг черной суки Кикыма.

Нет, темно-серый аргамак не подвел нас. Я уже раскаивался в том, что так недавно ругал его…

Тем временем Кайракбай придержал аргамака.

— Это какой аул?

— Аул Мамбета.

— Как ты только узнал? — радостно воскликнул Текебай.

— Так лает только черная сука Кикыма.

— Узнал, значит! — добавил Текебай. — Да и как не узнать, если он не раз встречал эту суку.

— Тогда заворачивай темно-серого! — неожиданно решил Такебай.

— Куда? Ведь буран, ночь.

— Заворачивай в свой аул. Теперь аргамак найдет его с закрытыми глазами.

— А чем, спрашивается, плох этот аул. И мы продрогли и лошадь устала. Ведь за нами никто не гонится, да и мы не торопимся.

— Довольно разговаривать, заворачивай! — рассердился Текебай.

Кайракбай даже оробел и уже собрался ехать дальше, но я перехватил у него вожжи, и лошадь стала.

— Нет, Текебай, ты злой, очень злой человек. Зачем нам бежать отсюда? Не жалеешь меня, пожалел бы хоть лошадь, собака! Нашего хорошего темно-серого, который нас благополучно довез в непогоду из такой дали. И не трогай вожжи. Иначе я тебя изобью! Изобью до крови.

— Пропади оно пропадом, опять скандалят! — раздражился Кайракбай. — Нет, не зря говорится:

Вот так и вы. И в степи ругаетесь и возле аула. Что только случилось с вами?

Я принял на свой счет слова Кайракбая и велел ему подъехать к дому Мамбета:

— А если не хочешь, я здесь выйду. И поезжайте, куда хотите!

Текебай подчинился, и мы очень скоро остановили сани во дворе Мамбета. Черная сука, заливисто лая, провожала нас до самых ворот. И только когда я выбрался из саней и, распахнув волчью шубу, стал отряхивать снег, она узнала меня и, ласкаясь, пыталась положить мне на плечи лапы. Хорошая примета!

Ставни на окнах деревянного дома Мамбета были закрыты, и только сквозь щели тускло светился огонек лампы, зажженный, как я подумал, в неурочное время.

Перед самым домом Мамбета пристроен небольшой загон для скота. Я хотел открыть дверь загона, но она была, по-видимому, на крючке: верный признак, что сам хозяин отсутствовал. Я только порадовался в душе этой догадке, но одновременно забеспокоился: а вдруг тут черная старуха, верная, как черный замок.

Кайракбай постучал в дверь.

— Кто это? — послышался женский голос, и я сразу узнал Жанию.

Дверь скоро распахнулась, и перед нами появилась Жания, а пока мы с ней здоровались, в глубине комнаты показалась Какен. Показалась и тут же исчезла.

— Батес!.. Проснись!.. Буркут приехал!.. — слышали мы ее взволнованный голос.

И я немедленно ринулся за ней, не дожидаясь Кайракбая и Текебая. Батес спросонья села на тахту и никак не могла понять, в чем дело. Какен растормошила ее:

— Да проснись же ты, наконец. Видишь — Буркут здесь.

Тут она узнала меня и, широко открыв глаза, бросилась мне на шею.

Какой она была тоненькой, маленькой! Мне она приходилась как раз до плеча.

Я еще не сбросил своей заиндевевшей шубы. И только здесь, в доме, я почувствовал, что изрядно промерз за дорогу. Меня уже знобило, я дрожал. Но тепло Батес словно растапливало холод, и легонькое ее платьице показалось мне жарче волчьей шубы.

А когда она коснулась моих щек своими, я сам стал таять как лед, к которому приложили раскаленное железо. Капли пота выступили на моем теле.

Долго бы мы стояли так, если бы вдруг не появилась Калиса.

— Хватит вам, довольно!

Я разнял руки, но Батес не отпускала меня.

— Крепко же ты соскучилась, Еркежан, по брату! — пристыдила ее Калиса. — Здесь же посторонние люди, где твоя совесть?

Тут Батес, наконец, очнулась и смутилась, увидев Кайракбая с Текебаем. Она тихонько прошла к своей постели и задернула полог.

Я взглянул на стенные часы — время приближалось к пяти. Скоро должен забрезжить рассвет.

Калиса, расспросив нас, как положено, о нашем бытье и здоровье домашних, сказала:

— Когда разлаялась черная сука, я сразу догадалась, что это вы едете. Мы уже слышали о ваших сборах. Но никак не предполагали, что это будет именно сегодня. Вон какой буран разыгрался. Да и Молда-ага с женеше еще не вернулись…

Кайракбай коротко рассказал, как мы доехали.

— Вы у нас, понятно, остаетесь ночевать? — спросила Калиса.

— Куда ж нам сейчас ехать? И мы продрогли и лошадь устала…

Эти мои слова не понравились Текебаю. Однако он промолчал.

— Тогда давайте отдыхать, а утром поедете. Хорошо? — спросила Калиса.

— Хорошо, — согласился Кайракбай. — Вели приготовить постели. Только мне стели в своем доме.

— А почему не здесь?

— Там мне удобнее.

Текебай снова промолчал. Мы вышли во двор, выпрягли лошадь. Буран начинал стихать. Тучи разомкнулись, и полная луна плыла в их проеме.

На пороге появилась Калиса в стеганом халате. Она сообщила, что постель готова.

— Я тоже лягу не здесь, а в вашем доме, — подал голос Текебай.

— Как хотите, — многозначительно ответила Калиса. — У нас, так у нас. Лампа горит. Вот и идите на огонек. А я провожу Буркута.

— Слушай, твоя сука не покусает нас? — пошутил Кайракбай.

— С каких это пор ты стал бояться собак. Постарел, что ли? — не осталась в долгу Калиса.

Текебай и Кайракбай отправились к Кикыму, а я еще продолжал стоять у дома Мамбета, возле загона для жеребят. Калиса усмехнулась приглашая меня в комнаты:

— Удачное ты выбрал время, Буркут. Я тебя понимаю. Ты хочешь сейчас зайти за порог и посмотреть на младшую сестру моего мужа. Ах, не я ли ее берегла, как ангела, как мед… А ты и обычаев не желаешь придерживаться?

— Я тебя готов отблагодарить, Калиса. Что ты выберешь, то и твое.

— Ты приехал неожиданно. Я ведь и не знаю, что ты захватил с собою в дорогу.

— Вот золотые часы, Калиса. Бери!

— И это ты считаешь ценой младшей сестры моего мужа?

— Хочешь в придачу золотое кольцо?.

— Ты знаешь, Буркут, что у казахов священные числа три и девять. Дополни пока до трех. А потом посмотрим…

— Даю еще шелковый платок!

— Ну и хорошо! Достаточно! — И, принимая подарки, Калиса добавила: — Ты меня, Буркут, не ругай, что я тебя обобрала. Это ведь не я сочинила песню:

— Ничего я не пожалею, Калиса, ради встречи с Батес, — отвечал я. — Я и себя бы не пожалел. Но с кем тогда останется Батес?

Калиса попрощалась со мной и пошла к себе в дом. Лампа в первой комнате уже не горела. Свет был только во второй комнате. Я подумал, где же мать Батес, Жания? Полог был спущен, в углу мне уже постелили постель. Я присел в раздумье. Скрипнула дверь, в комнату вошла Жания.

— На людях я даже не могла поцеловать тебя, милый мой, — и она протянула ко мне руки. — Пусть цветет твое счастье, ласточка!

Ласточка, карлыгаш! Я так и не понял, почему она произнесла именно эти слова. Может быть, она уже считала меня будущим мужем своей дочери.

— Раздевайся, ложись, светик мой! Лампа тебе нужна? Или потушить ее?

Она вышла, а я продолжал сидеть, как сидел. Я не помню, приходили мне тогда на память или нет слова казахской песни:

Кажется, я в эти минуты думал о другом. Меня удивила Батес во время встречи. То она бросилась ко мне на шею, пренебрегая тем, что в комнате были посторонние люди, то уж слишком засмущалась и быстро скрылась за пологом.

Разные мысли одолевали меня: и хорошие и плохие. Может быть, она и в самом деле стеснялась других и поэтому не произнесла тех теплых слов, которых я ждал. А вдруг Батес хуже, чем я думаю. Вдруг прав Мусапыр, когда он говорил: «Тебе разве не приходило в голову, что твоя Батес не отстает от ветреной Какен». И если Мусапыр не лгал, то Батес смущалась не других: ей было совестно смотреть мне в глаза. Не потому ли она и забилась за полог?

Я потушил, наконец, свет, снял костюм и пошел туда, где лежали сестры.

В темноте мою руку тронула холодная ладонь:

— Туда иди, туда…

Это, конечно, была Какен. Она потянула меня в сторону и резким движением отпустила мою руку. И я сразу почувствовал Батес под тонким шелковым одеялом. И в это же мгновенье она прижалась ко мне своей горячей грудью, прикоснулась к моей щеке своей горячей щекой. Но мне мало было этого. Мои губы впились в ее полуоткрытые губы. И ощущая острый жаркий язычок Батес, я целовал ее, целовал.

Мы забыли обо всем, мы чувствовали только друг друга. И, наверное, долго продолжалось бы это забытье, если бы Какен резко не ущипнула меня.

Я оторвался от губ Батес:

— Что случилось?..

— Разреши мне полежать на твоей постели, Буркут, — попросила Какен.

— Так для этого надо щипаться?

— Ты тоже не вытерпел бы, ущипнул!

И Какен ушла на место, приготовленное для меня.

— Бедная! — шепнула мне Батес. — Она только так и понимает любовь…

— А по-твоему как должно быть?

И мы начали тот долгий тайный разговор, который трудно передать обычными словами.

— Я твоя, — говорила Батес, — нет тебя — нет для меня и жизни. С тобой все мое счастье.

— Я тебе могу сказать то же самое. Заветная мечта у нас одна. И пусть эта ночь будет началом нашего счастливого путешествия.

— Я согласна, Буркут…

— Сбрось, Батес, свое одеяло.

— И тогда ты найдешь счастье?

— Не совсем так. Но если у нас одни думы, зачем же разделять тела?

Она совсем тихо стала шептать:

— Недолго осталось ждать, недолго…

И слова ее, мне казалось, складываются в песню о весне…

— Мы же с тобой выросли в степи, у которой нет ни конца, ни края. Не торопись отдаться любви зимой. Разве завтра не придет яркая весна? Не расцветут ли тюльпапы в степи? Не будут ли покачиваться ковыльные султаны, похожие на белые перья филинов? Не запоют ли соловьи в тугайных рощах? Не послышится ли в озерах перекличка лебедей? Не засвистит ли табунщик в степи?.. Вот и мы соединимся тогда, и свидетелями нашей любви будут темное небо и смеющиеся звезды, березовый лесок и степная трава… Никто не узнает в этой юрте из ночных небес, что мы воедино слили наши души и наши тела…

— Почему ты, Батес, так говоришь? Какое нам дело до других?

— Буркут, Бокежан! Воровства не может быть в настоящей любви. Любовь рождается в тайне, а потом о ней должны узнать все.

— Значит, по-твоему, надо идти в загс?

— Ты меня плохо понял. Свидетельство загса — это бумага. Но никакие бумаги, никакие мусульманские обряды не могут разъединить любящие сердца…

— Но о чем ты тогда говоришь, Батес?

— Мы с тобой рождены в Тургае. И пусть родная Тургайская степь будет свидетелем нашей любви.

Я так до конца и не мог понять Батес. Она упорно говорила о Тургае, а я пытался сорвать одеяло, в которое она была укутана.

— Бокежан! — сопротивлялась Батес. — Нельзя применять силу!.. Ты знай, что и я не такая уж слабая и сумею защитить свою честь.

Пока мы так спорили, за полог вбежала Какен.

— Плохой прием ты оказываешь джигиту, Батес! А с каким нетерпением его ждала. Ты что, опять хочешь быть мальчиком? Брось это ненужное сопротивление. Покорись судьбе!.. Колебаться дальше не надо. Какому джигиту может понравиться эта нерешительность?

И, выпалив эту раздраженную скороговорку, Какен удалилась восвояси.

Притихшие, мы молча лежали рядом. Тут кто-то открыл наружные ставни, и в комнату проник утренний свет.

— Запомни мои слова, Бокен! — нарушила молчание Батес. — Весной, во время твоих каникул, проводят Какен в аул ее жениха. Приезжай на свадьбу. И все будет так, как я сказала.

Но я тем не менее обиделся. Мне не хотелось заниматься философией. Я повернулся спиной к Батес. А она обняла меня, прижалась ко мне и тихонько спела одну из любимых в нашем краю песенок:

Я и раньше слышал эту мелодию и эти слова, но только теперь мне открылся их смысл. Я обнял Батес и крепко поцеловал ее. Внезапно послышался голос Текебая. Я скорее переметнулся на свое место, разбудил уснувшую Какен и стал одеваться.

— Э, да ты уже встал! — удивился Текебай. — Сейчас едем — жеребца я запряг. Чай пить будем дома. Отец, думаю, давно нас поджидает.

Мы выехали. Погруженный в сладкие мечты, я мало представлял себе встречу с отцом. Я просто не думал об этом.

Когда мы подъехали к нашему аулу, отец возился со скотом. Он издали сдержанно приветствовал нас, но работу не бросил. Меня это обидело — столько времени мы не виделись, а он даже доброго слова не произнес. Я тоже промолчал и прошел в дом. Вместе со мной вышел Кайракбай. Текебай остался во дворе.

«Сейчас насплетничает», — подумал я. И не ошибся.

Когда отец пришел к завтраку — лицо его было хмурым. На меня он вовсе не смотрел. Изредка бросал какие-то отрывистые фразы, остальное время молчал. Притихли и домашние. В нашей семье был неписаный закон, когда отец не в духе, никто не смеет ни пошутить, ни улыбнуться, ни громко говорить. Даже мать, которая считает, что отец во всем подчиняется ей, боится чем-нибудь рассердить его, вызвать его гнев.

Молча поели, молча стали расходиться. После бессонной ночи меня клонило ко сну. Разморенный теплом и едой я только и мечтал о мягкой постели. Отец, как каменный идол, сидел на своем месте и не уходил. Я хотел было подняться, чтобы отдохнуть в маленькой мазанке, прозванной отау Текеля. Но отец меня остановил.

— Не торопись, дорогой мальчик, у меня к тебе серьезный разговор.

Отец не говорил, а скорее мычал, как бык, собравшийся бодаться…

«Начинается», — подумал я, проклиная в душе своего словоохотливого братца, всегда готового выслужиться перед отцом.

— Ну, что ж, сын мой, судя по всему, ты вернулся с невестой. Поздравляю тебя. Когда же назначили свадьбу?

— Придет время — будет и свадьба, — ответил я, подозревая в словах отца иронический смысл.

— А по-моему, это время уже наступило, — продолжал зло насмехаться отец.

Я обиделся:

— Зачем нужен этот разговор? И как не стыдно караулить молодых у их постели?

— А почему бы и не покараулить? — повысил голос отец.

— Не кричи, прошу тебя, не надо! Это крик не от силы, а от слабости…

Отец пристально посмотрел на меня и, не вступая в спор, спокойно начал рассказывать:

— Довелось мне слышать, что бий Избасты из рода кипчаков участвовал в разборе одной тяжбы вместе с бием Токсаном из рода керей. Это была их первая встреча. Избасты выглядел могучим рослым человеком, а Токсан, что значит девяносто, казался мальчиком. Избасты поглядел на своего соперника и пошутил:

— Про тебя говорят, что ты Токсан — великан, а ты, вижу я, всего-навсего маленький соловей Томаша…

— Ну и что ж, — отвечал Токсан, — в гнезде у соловья из девяти яиц только из одного выходит птенец, из восьми яиц тарантула только из одного получается паучок. Буду Томаша — принесу соловья, буду тарантулом — принесу и паука…

И отец добавил:

— Вот так и я на тебя надеялся, что ты, ведущий свой род от калмыков, будешь и соловьем и тарантулом. Но теперь я убедился, что напрасны мои надежды. Да и на что надеяться. Правильно написал Акан:

Вот и у нас сейчас такие же грустные дела…

— А кто такой Акан, отец? — нарочно спросил я.

— Разве ты не понял? Ахмет Байтурсунов…

— Ему в самый раз писать такие стихи. Но если он не хочет утонуть, пусть сидит и помалкивает…

— Эти стихи, сын, написаны еще при царе.

— Догадываюсь. Для тех лет они подходят. Но почему же в Советское время твой Акан ведет себя так плохо. Ведь сейчас народу дана наконец свобода.

— Свобода! — повторил отец и взглянул на меня исподлобья. — Что же он такое сделал, что ты его осуждаешь?

— Значит, ты не слыхал о его речах, направленных против Советской власти? Власть ему многое простила. И то, что он был алашордынцем и воевал против революции. Его не только простили, но дали ему работу и даже приняли в партию. А он? Он ответил черной неблагодарностью и открыто бранит советский строй.

— Ладно, оставим это, поговорим о наших семейных делах! — пошел на попятную отец, видя свое поражение.

— Подожди. Не я начал разговор о Байтурсунове. Его пора упрятать в тюрьму. А ведь его только исключили из партии.

— Прекратим этот разгозор! — настаивал отец.

— Хорошо, оставим Байтурсунова, поговорим о тебе. Ты ведь, отец, сам выступал против народа, против Советской власти! Тебя надо было бы жестоко наказать!

В глазах отца сверкнули упрямство и гнев:

— Меня оставили в живых. Значит, тебе надо постараться, чтобы меня расстреляли.

— А зачем мне это нужно? Но почему ты не прислушиваешься к тому, что давно накипело у меня в душе. Я же тебе еще в прошлом году говорил: «Отец, брось эту торговлю. Ведь подавишься народным добром. Тебя никто не тронет, если ты будешь честным человеком. Но ты не послушался. Ты снова завяз по самый пояс в грязи. И меня хочешь швырнуть в эту грязь. Иначе зачем же тебе сводить меня с дочерью Майлыбая. Я уже не сосунок, отец. Вряд ли ты уцелеешь, даже если пожертвуешь мной. Неужели ты не чувствуешь, что тебе и так несдобровать! У Советской власти крепка опора в народе. Народ победил баев, биев, белых, победил иноземных врагов. Ты же хорошо это знаешь. И все-таки идешь к своей гибели, как бабочка стремится на огонь. И вдобавок читаешь мне стихи Байтурсунова. Ты что? Решил ими убедить меня? Да зачем мне нужны эти стихи? Не Советская власть, а ты сам с Байтурсуновым плывешь на жалкой лодке без весел!..

Разгоряченный, я стал ходить по комнате, а отец нахмурился- в оцепенении. И только после долгого молчания он тихо заговорил:

— Верные слова, мой сын. Нам революция показалась нестрашной, как раздетому вода. Мы решили бороться и вовремя не свернули с дороги. Теперь многое изменилось. Власть действительно стала сильной. Наступило время подумать о том, как бы сохранить жизнь. Мое желание породниться с Майлыбаем — это только забота о сохранении жизни. Надо же думать о существовании. Не подружись я с сыном Майлыбая Саудабаем, я бы не приобрел и того богатства, которое у меня сейчас есть. А без богатства как проживешь, как сохранишь жизнь? Сасыка давно бы уже осудили, но его охраняет богатство. Пусть Советская власть справедлива, но в учреждениях, которые следят за выполнением законов, еще находятся люди, готовые за деньги обойти любой закон.

Я пытался доказать отцу, что это остатки прошлого и скоро их не будет, но он стоял на своем:

— Пока они еще живут, им хочется пить-есть. Они успеют поднажиться. И не перебивай меня, мальчик. Мы не в красноречии состязаемся. Сядь и выслушай меня до конца. Я ведь, начиная торговлю, думал, что наступят трудные дни и деньги пригодятся. Ты развеял мои надежды. Я по-другому и думать не могу. Разрыв с Майлыбаем отзовется не только на мне. Его и Мамбет почувствует. Если ты не женишься на сестре Саудабая, Мамбет заберет из наших рук магазин. Вот тогда и попробуй уплатить долги. Сосчитать их — не хватит и волос на голове. И у меня останется только один путь — тюрьма…

— Но почему, отец, ты не подумал об этом раньше?

— Да, только тюрьма, — не отвечая мне, повторил отец. — Спастись уже не удастся. Ты, наверное, слышал, что родной племянник Сасыка Азимбай Кадырбаев стал председателем Верховного суда Казахстана. Уж он-то спуску не даст. Ты упрекаешь меня, что я был алашордынцем. А этот Азимбай? Он же принадлежал к верхушке Алаш-Орды. Почему же он стал ответственным работником?

— Это до поры до времени. И его нору зальют водой.

— А пока он многих успеет погубить.

— Так что ты от меня хочешь, отец? Что мне надо делать по-твоему?

— Горько, что ты вышел из послушания, сын. Пойми, мой дорогой! Если бы ты женился на дочери Майлыбая, все тучи, сгустившиеся надо мной, прошли бы мимо. Я все-таки твой отец. Подумай обо мне, о нашем доме. Не сейчас, хоть позднее, но подумай.

Должен сознаться, что мне было в эти минуты жаль отца:

— Ну, хорошо. Я подумаю, но разве от этого что-нибудь изменится. Чтобы тебе было хорошо, недостаточно одной моей женитьбы на дочке Майлыбая. Тебе, отец, нужна другая власть… А тут — ни ты, ни я ничего не сделаем…

— Ты подумай только о том, что я тебе говорил, — кратко ответил отец.

На другой день я уже выезжал с обозом, направлявшимся за грузом через Тургай и Иргиз в Челкар. Отец меня не задерживал и только повторил на прощанье:

— Помни мои вчерашние слова, сын!

Снова пошли месяцы ученья. Когда я приехал в аул на летние каникулы, отец очень приветливо встретил меня, видно, полагая, что я одумался. Где-то он купил рыжего иноходца, быстрого, как птица.

— Ты следуешь новым обычаям, сын. Так вот, у одного русского казака я выторговал новое седло, стремена и уздечку. Для тебя, Буркут!

Он оседлал коня. И скакун и снаряжение были великолепны.

— Тебе исполнилось восемнадцать, — продолжал отец, — наступила пора покрасоваться, погарцевать. Ни в чем тебе не будет отказа. Есть у тебя друзья-джигиты, с которыми ты хочешь поездить? Я и для них найду и коней и седла! Скачи, куда хочешь! Гости, сколько тебе нужно!

Отец не хотел повторять ошибок прошлой зимы. Прямо он мне не навязывал своего мнения и сам ни слова не говорил о дочери Майлыбая. Но я быстро догадался, что он не оставил своего замысла и осуществляет его через Кайракбая. Кайракбай постоянно напоминал мне о красоте этой девушки, говорил, что она скромно сидит дома и, наверное, влюблена в меня. Не теряют надежды и ее родители. Они думают о предстоящей свадьбе, приготовили для молодоженов белую юрту и богатое приданое. Если я женюсь на ней, у меня будет скота, как у настоящего бая.

Что касается Батес, то Кайракбай высказался о ней очень осторожно. Тем не менее, отдаленными лукавыми намеками он стремился посеять сомнения в моей душе. Он, конечно, слышал о зимнем происшествии и не зря задавал мне вопросы:

— А в самом ли деле было так? Смотри, Буркут, как бы она не оказалась в «таком» интересном положении!

Я молчал, а Кайракбай не унимался:

— Знаешь, Мусапыр тут приезжал и всякие слова говорил. Надо бы проверить. Вдруг это действительно так?

Я снова молчал, а про себя думал: ты должна остаться честной! Ты молодец, Батес. Ну, а если опозорилась, пеняй на себя, на меня не обижайся…

Подвернулся и случай все проверить. Как мне и говорила Батес, настал день свадьбы ее старшей сестры Какен. Вместе с другими джигитами отправился на праздник и я. Мамбет в знак того, что стал сватом бая, куда более состоятельного чем он сам, не пожалел затрат на пышный и веселый свадебный той. Когда мы подъехали, то увидели не только в долине, где расположился аул, но и на склонах взгорья пеших и конных, повозки и стреноженных коней.

Мы остановились в доме Кикыма. В свадебном шуме и сутолоке мне долго не удавалось поговорить с Калисой. И когда наконец выдался удобный миг, она торопливо застрекотала:

— Знаю, все знаю от Батес. Говорить долго нельзя — много глаз и много ушей. В эту ночь, незадолго до рассвета, постараюсь устроить вам свидание в овраге Тобылги.

— Как ты сумеешь?..

— Не сумею, так перестану быть Калисой… Однако я еще буду выбирать подарки…

— Ойбой, Калиса. Я же тебе говорил: бери все, что хочешь, кроме меня самого…

…И вот я спустился в овраг, в густые заросли таволги, как мне указала Калиса. Уже на востоке ярко засверкала Венера. Приближался рассвет. Но аул еще гудел, мелькали огоньки, продолжалась беготня между юртами. Пиршество, которое началось вчера, было в самом разгаре. Прошло около часа. Почему Батес опаздывает? Терпение мое иссякло. И в это время в кустарниках послышался какой-то шорох. Я отпрянул, как олень от тигра. Но тут же увидел силуэты двух людей, накрывшихся одним чананом. Батес, милая Батес! — угадал я. Чапан упал, и я увидел Калису и моего верблюжонка, мою Акботу

Я обнял ее. И не знаю, что было дальше. Скрылась Калиса. Мы были одни, совсем одни. Мы долго были одни.

— Уже светает, Бокежан! — И Батес устало и нежно гладила мой лоб. Я открыл глаза и увидел улетающего в еще неясное небо жаворонка. Утренней своей песней он, казалось, говорил нам: «Уходите, нельзя находиться здесь в такой час». Батес сделала движение, чтобы подняться, но я еще крепче прижал ее к своей груди.

— Моя Акбота! — я целовал ее жарче и жарче. — Кто теперь в состоянии разлучить нас, если мы теперь вместе на всю жизнь!

— Никому это неизвестно, — с неожиданной грустью произнесла Батес. — Разве нет судьбы, которая может принести любые напасти.

— Нет, мы сильнее самой судьбы…

Не знаю, долго ли еще мы проговорили бы, но тут к нам подошла Калиса.

— И сейчас ты недоволен, Буркут? — грубовато пошутила она.

— Ты еще спрашиваешь меня об этом? Доволен. И не раз, не тысячу раз, не миллион, а столько, сколько звезд мерцало сегодня до рассвета!

Но хитрой Калисе было сейчас не до моих чувств:

— Пока мы никому не попались на глаза, надо быстрее расходиться. Ты, Еркежан, — она назвала Батес семейным мальчишеским прозвищем, — иди первой и укройся чапаном. Мы будем наблюдать за тобой вон с того крутого обрыва. Потом уйду я. А уж после меня — ты, Буркут!

Батес накинула на плечи шелковый чапан Калисы и стала подыматься по откосу. Но мне было так жалко с ней расставаться, что я догнал ее и схватил за вышитый край белого платья. Батес чуть не упала. Калиса рассердилась на меня:

— Что ты только делаешь! Убери руки! Нельзя хвататься за подол, когда женщина уходит.

Я отпустил Батес, но она, напуганная Калисой, побежала, как бежит от незнакомого хищника детеныш дикой козы.

— Зачем ты так? — рассердился я на Калису. — Видишь, неподалеку люди. Бедная девочка так спешит, что может обратить на себя их внимание. А так бы они и глазом не повели. Ну, идет себе и идет. Эх, и крикнуть даже нельзя…

— Ойбой, ойбой, — запричитала, заволновалась Калиса.

Мы с ней тихо лежали, раздумывая, чем же все это кончится. Вот Батес уже выбралась из оврага, где заросли высокой таволги были особенно густыми. Какой-то человек выскочил из кустов и закричал ей вслед. Батес побежала еще быстрее, а тот стал ее догонять. Невыносимо наблюдать все это, когда самому никак нельзя было выдавать свое присутствие. Так волки ловят зайца. Мне привелось однажды видеть это. Косого гонят, как в западню, туда, где в кустах притаился матерый волк. Заяц попадает, можно сказать, прямо в волчью пасть. И вдруг этот преследователь показался мне одним из таких волков. Я отчетливо представил, что он готов вот сейчас загрызть Батес. Отчаяние овладело мной, и я стремительно бросился ей на помощь.

Калиса попыталась меня задержать, да где уж ей! Не помню, бегал ли я когда-нибудь так быстро! И в ту минуту, когда преследователь уже настиг Батес, я сам догнал его, стиснул плечи, швырнул на землю и поволок, как волокут козленка во время игры в кокпар. И только тут я его узнал. Это был Жуман.

— Ах так! — я выругался и бил его по ушам и затылку.

— Ты что, с ума сошел? — хватал он меня за руки.

— Нет, это ты сумасшедший. Зачем ты погнался за девушкой?

— Буркут! Буркут! Я всегда считал тебя умным джигитом, — заискивал передо мной Жуман. — У меня и в мыслях не было ничего плохого. Вижу, бежит девушка. Куда бежит, зачем? Я и решил ее догнать.

Тут к нам присоединилась и Калиса. Она запыхалась, тяжело дышала, и все же стремилась изобразить на своем лице улыбку:

— Нечего сказать, хорошо встретились! Но, как говорится, если джигиты не поссорятся, то и друзьями не будут. Значит, вы уже успели и поссориться и помириться.

— Оставь свою болтовню, Калиса! — сказал я и добавил, обращаясь уже к Жуману:- Проваливай лучше скорей, пока цел.

Упрашивать его больше не пришлось. Он и так был достаточно напуган мною и попятился в заросли таволги.

— Ладно, ладно! — бросила ему вдогонку Калиса. — Только смотри, чтобы у тебя язык не чесался. А все остальное устроится. Уж я постараюсь.

Я остался вдвоем с Калисой.

— Говорила я тебе, мой джигит, — сокрушалась она, — будь осторожней с Жуманом. Его подкупишь, он и за родной сестрой начнет следить. Эх, подарил бы ты ему в прошлом году того жеребенка, он бы относился к тебе по-другому. Да и сейчас еще не поздно заставить его замолчать.

Калиса была озабочена тем, как бы замести следы этого происшествия, а мне и слушать ее не хотелось. Несмотря ни на что, эта ночь была самой счастливой в моей короткой жизни. Вкус меда, испитого мной, до сих пор оставался у меня во рту.

— Нет, Калиса, ты мне больше ничего не говори! Мы с тобой посоветуемся как-нибудь после. А сейчас я думаю о своей радости.

— Молчу, молчу. И пока ты мне не скажешь, рот мой будет закрыт. Не буду тебе мешать думать о Батес.

— Да, Калиса, этой ночью я узнал, что такое счастье!