От Кызбеля до самого Оренбурга тянется ровное широкое плато. Здесь расположены летние пастбища родов Малой орды Жагалбайлы и Жаннас. Около двухсот лет назад бии Малой орды во главе с ханом Абулхаиром приехали в Оренбург и дали клятву на верность России. Их привел сюда по степным просторам бай Жазы из рода Аргын. С тех давних пор этот путь стал называться большаком Жазы. Большаком Жазы мы и ехали теперь в Оренбург.

Медленно передвигались мы от аула к аулу. Разбросанные в степи редкими островками, они обычно находились в стороне от большака, и наш путь продолжался почти две недели.

Время было жаркое, сухое, все, что есть живого в степи, разбрелось поближе к озерам и речкам, к малым неприметным родникам.

Куда ни кинешь взгляд — видишь густой, как верблюжья шерсть, ковыль и желтеющие травы. Великий простор, плодородная земля! И эту плодородную землю бог лишил воды. Мой дядя не разделял ни моих восторгов, ни моей горечи.

— Да ты только посмотри: и трава здесь поганая — ковыль! Ничего здесь не будет без воды.

— Нельзя разве выкопать много-много колодцев и полить землю? — спросил я.

— Видимо, в этих краях, как ни копай, до воды не докопаешься. Русские очень ценят землю, умеют ее обрабатывать, умеют и воду находить. Там, за Уралом, в России не так-то много посевной земли и пастбищ. Там, знаешь, и телят пасут привязанными. Будь бы вода — не допустили бы хорошие земледельцы, чтобы пустовали плодородные земли. Вот поэтому здесь так мало аулов и сел. Понял, милый?

…Между тем вдали стали появляться в легкой дымке зеленые извилистые полоски.

Я, как всегда, поинтересовался, что это такое?

— Ты видишь, — сказал дядя, — долину реки Жайыка, Урала, как его называют еще. Здесь растут густые тугайные леса, а та сторона — крутая, обрывистая.

Зеленая полоса, казалось, была совсем близко, но мы ехали до нее целый день. Вот это река! Как ни дорог мне был родной Тургай и своей глубиной, и вкусом прозрачной воды, и берегами своими, и перистым степным ковылем, но во всем уступал Жайыку. Жайык, Жайык! Он, кажется мне, полноводнее Сырдарьи. И разве можно сравнить уральскую воду с водой сырдарьинской, чистые светлые струи — с мутным желтым потоком! На берегах Сырдарьи — колючий тростник, он словно вонзается в тебя шипами, джида и тамариск. А здесь, в тугайных лесах, встречаются и стройные тополи и ветвистые нежные березы. Деревья здесь такие могучие, одетые такой густой листвой, что если взобраться на самую верхушку, как думал я по-мальчишески, то почувствуешь себя так, словно ты сидишь на мягкой спине упитанного коня. Какое счастье родиться и вырасти на берегу такой чудной реки.

Мы успели полакомиться и ягодами, алевшими на лужайках в сочной траве.

Поймой реки мы добрались наконец до окраины Оренбурга. Первый мост был разрушен. Его взорвали белые во время гражданской войны. Сейчас из воды торчали только редкие сваи. Другой мост — железнодорожный — чем-то напомнил мне силки, расставленные для беркута. Он тоже был разрушен, но теперь его восстановили, и на наших глазах по нему медленно прошел товарный поезд. За рекой он ускорил ход и быстро скрылся из виду.

В город мы въехали уже в сумерках. Я удивлялся всему: и реке, и берегу, и домам. Ведь до сих пор мне не приходилось видеть таких домов, огромных, многооконных, нарядных…

Долго блуждая по темнеющим улицам и переулкам, мы наконец остановились у дома, где жил дядя. Кто-то распахнул ворота, и не успел тарантас въехать в подворье, как мы услышали беготню, радостные возгласы, приветствия.

— Прошу не забывать и нашего гостя. Знакомьтесь, здоровайтесь. Мой племянник, — представил меня дядя.

Рослая женщина в городском платье первая протянула мне руку.

Это была Таслима, женгей, жена дяди Жакыпбека.

Я обратил внимание на маленькую девчушку с взъерошенными стрижеными волосиками. Она возбужденно крутилась возле отца и успокоилась только тогда, когда он взял ее на руки и прижал к груди.

— Гуляжан, ты тоже поздоровайся с Буркутом.

Но девчушка, бросив на меня удивленный взгляд, тотчас спрятала свое лицо на груди Жакыпбека.

Дядя занимал квартиру на верхнем этаже. Верхний этаж, — даже это было в новинку для меня. В одной из самых просторных комнат стол, накрытый скатертью, уже успели уставить закусками и вином. Вначале гостей было совсем немного, но потом они подходили — один за другим, и за столом становилось теснее и теснее. Мне все было здесь непривычно, все стесняло меня. Я пожаловался на головную боль и попросил разрешения где-нибудь отдохнуть. Таслима отвела меня в маленькую темную комнатку. Все, что было в ней — это ветхий деревянный диван. Здесь мне и постелили постель. Долго я не мог уснуть. Вспоминался родной аул, дом, где я вырос, родные, близкие и среди них Батес. Но усталость взяла свое, и я не заметил, как уснул.

Утром дядя предложил мне прогуляться по городу. Я не хотел терять времени и попросил его проводить меня туда, где я буду учиться. Дядя согласился и рассказывал дорогой, что решил меня определить в опытно-показательную школу, как ее теперь называют. Она помещается в здании, где в середине прошлого века была открыта первая русско-киргизская школа. Там учился Ибрай Алтынсарин, ставший известным в наших степях мудрым стариком. В Малой и Средней орде знали эту школу, много подростков из аулов получили в ней образование. И дядя тоже учился здесь. Русско-киргизская школа закрылась в годы революции, а после провозглашения автономной республики открылась вновь, но приобрела совсем другое направление. Опытно-показательная школа создавалась прежде всего для обучения и воспитания беспризорных казахских детей. В последние годы их появилось очень много.

Здания школы были действительно великолепными. Дело в том, что еще русско-киргизской школе по непонятной щедрости предоставили особняк и подворье, принадлежавшие когда-то одному из оренбургских генерал-губернаторов, екатерининскому вельможе Неплюеву. А теперь в этом особняке и его многочисленных пристройках разместилось около четырехсот пятидесяти учеников: они и жили здесь, в общежитии, и получали бесплатное питание в столовой.

Заведовал школой, рассказывал дядя, сравнительно молодой человек Коржау Муздыбаев:

— На него я полагаюсь, как на своего. Он сочувствует нам, поддерживает нас.

Должно быть, алашордынец! Так подумал я про себя, но, понятно, не сказал об этом дяде. Он, один из виднейших представителей партии Алаш, не обрадовался бы моей догадке!

Итак, улицей Неплюева мы дошли до богатого особняка с мраморными львами у входа. Но дядя повел меня не в особняк, а в небольшой приземистый дом в глубине двора. Здесь и помещалась контора школы.

Каким-то узким долгим коридором, разрезающим дом, мы прошли в просторный кабинет заведующего.

Он походил на калмыка и скуластым лицом, и реденькими усами, и смолисто-черной шевелюрой. Он был в франтоватом костюме ответственных работников тех лет: защитного цвета гимнастерке, туго перехваченной широким ремнем, штанах-галифе, начищенных до блеска желтых тупоносых сапогах. И стол у него был покрыт красным сукном, как у большого начальника.

Заведующий поднялся, вышел из-за стола и произнес традиционное мусульманское приветствие, почтительно назвав дядю Жаке.

— Племянник мой, привез его учиться, способный мальчик, — представил меня дядя. — Знакомься, Буркут, с товарищем Муздыбаевым. Зовут его Коржау, я тебе уже рассказывал.

Коржау потряс мою руку, справился, как принято по обычаю, о моем здоровье. Я не предполагал, что он так радушно встретит нас. С видом заговорщика он запер дверь на ключ, сел не за стол, а рядом с нами, подчеркивая свое расположение к дяде.

— Значит, Буркут. Буркут Жаутиков, — повторил Коржау. — Ни разу не случалось мне видеть его отца, но слышать — слышал.

И он тепло посмотрел на меня.

— Отцовский любимец и мой, — вкрадчиво заговорил дядя. — Брат тоже учился немного. И в мусульманской школе и в русской. Очень ему хочется, чтобы сын стал образованным. Но время было беспокойное, неустойчивое. Трудно было мальчику учиться. В его возрасте он бы мог знать уже больше. Особенно плохо у него с русским языком. Но, я думаю, он заинтересуется ученьем и быстро продвинется. Он у нас способный.

— Устроим его, это не трудно, — подбодрил меня Коржау.

— Я решил так, — продолжал дядя, — жить он будет у нас, а на занятия и дополнительные уроки ходить в школу.

— Воля ваша, как вы хотите, — поддакнул дяде заведующий и предложил нам посмотреть школу.

Мы начали с общежития, большого двухэтажного здания, построенного из красного кирпича. К моему удивлению, в прежние времена здесь жила неплюевская прислуга. В просторных комнатах стояли блестящие никелированные кровати, каких я не видывал в аулах даже у богатеев. И подушки, и свежие покрывала отличались безупречной чистотой. Что мне особенно понравилось, так это тумбочки у каждой кровати. И на тумбочках карандаши, ручки, чернильницы. Никогда не встречал я таких ламп, как здесь. Они были укреплены под самым потолком и свешивались длинными стеклянными сосульками. Вот бы здесь жить, у этой тумбочки, под светом этой лампы, подумал я.

— В этих комнатах спят наши мальчики, — пояснял тем временем Коржау, — а внизу, на первом этаже, общежитие девочек. Пойдемте, посмотрим.

Дядя промолчал. Вероятно, он чувствовал себя неудобно за свою маленькую ложь. Еще в ауле он как-то сказал мне, что в Оренбургских школах нет казахских девушек. Я до сих пор не понял, зачем надо было ему врать. Ведь кто, как не он, сделал попытку увезти Батес в город по моей просьбе. И тут я, дяде назло, спросил Коржау, сколько же всего девочек учится здесь.

— Пока девяносто три, а нынешней осенью должны принять еще тридцать.

— И все казашки?

— Так ведь наша школа казахская. У нас только около двадцати мальчиков других национальностей, да и они хорошо знают казахский язык.

Дяде, вероятно, не очень хотелось продолжать эту беседу, и он поторопил нас в общежитие девушек.

Там было еще чище, еще красивее, чем у юношей. Я вспомнил Батес. Как бы радовалась она, если бы ее устроили здесь.

После осмотра общежития мы распрощались с Коржау Муздыбаевым.

На обратном пути дядя большей частью молчал, а говорил я. И говорил, зная, что дядю заденут за живое мои слова:

— Некоторые ругают Советскую власть, но ты только посмотри. Пусть многое еще не сделано, но разве не удивительно то, что мы сейчас видим.

Я поймал хмурый взгляд дяди, почувствовал его нежелание продолжать разговор, понял, что мои слова пришлись ему не по вкусу. Понял, но не подал вида. И спокойно:

— Царское правительство двести лет властвовало в нашей степи. Но разве оно так заботилось о казахских детях. Они были такими бедными, покойные цари, что и школ не могли строить.

Я замолчал, ожидая, что дядя скажет: «Правильно». Но он даже не поднял головы.

— А вот Советская власть существует немного, но как она думает о детях.

Дядя и на этот раз не поддержал меня.

Некоторое время мы шли в молчании.

— Дядя, а где работал прежде этот Коржау?

— Коржау? Он — учитель. А еще раньше, в восемнадцатом году, когда был сформирован полк Алаш, служил там офицером.

— И в войне участвовал?

— И зачем это только нужно знать тебе? — рассердился дядя, и я прекратил свои расспросы.

У Жакыпбека и Таслимы я пожил всего пять-шесть дней, а потом решил перейти в общежитие. Дядя не препятствовал. У меня для этого были веские причины. Когда я начал заниматься в опытно-показательной школе, очень скоро убедился, что отстал от своих сверстников. Чтобы догнать их, мне надо было и учиться и жить вместе с ними.

Мне было очень трудно первое время, особенно на уроках русского языка. Я сидел за партой как на иголках, сгорал от стыда. Я так коверкал русские слова, что каждый мой ответ вызывал дружный смех товарищей. Тогда я обратился к Муздыбаеву, и он прикрепил меня к русскому учителю Антону Антоновичу для дополнительных занятий.

Антон Антонович был прекрасный педагог и чудесный человек. К тому времени ему исполнилось пятьдесят пять лет. Судьба его просто поразительна. Его, беспризорного сироту, где-то на базаре в городе Троицке покупает русский офицер Анцуферов. Бездетный, одинокий человек, он занялся воспитанием горемычного мальчугана и дал ему свое имя и фамилию.

Когда мальчик подрос, Анцуферов определил его в Харьковскую учительскую семинарию и, когда он в двадцать один год ее успешно окончил, помог устроиться учителем в Оренбургскую русско-киргизскую школу. «Ты должен послужить своему народу», — говорил Антону Антоновичу его приемный отец.

С той поры он непрерывно учительствует в Оренбурге. Он хорошо изучил казахский язык. Ученики его просто обожали.

И я был по-сыновнему благодарен ему. С педагогическим умением, с добрыми чувствами закладывал он во мне семена, которые давали обильные всходы, как урожай на целине. Я делал быстрые успехи, и к началу нового года довольно хорошо говорил, читал и писал по-русски.

В то время в Оренбурге было немало учебных заведений. Я сперва легко запомнил три института, их сокращенно называли КИНО, ТИНО и БИНО. Полные их названия — Казахский институт народного образования, Татарский институт народного образования, Башкирский институт народного образования. Любители пошутить объединяли их вместе, говорили: «У нас в городе есть три НО» В каждом институте училось по триста-четыреста молодых людей, съехавшихся из Казахстана, Башкирии, Татарии.

В Оренбурге в те годы открылись еще четыре школы: советско-партийная школа, рабфак, военное училище и школа милиции. Среди учащихся этих школ было немало казахов.

Я встречал в городе среди учащихся много джигитов из нашей Тургайской степи. Особенно мне понравился Нурбек Касымов. Он был всего на пять лет старше меня. Я так с ним подружился, что очень скоро он мне стал совсем родным. Его отец — бедняк Касым — жил неподалеку от нас. Во время восстания тысяча девятьсот шестнадцатого года Касым примкнул к сарбазам Амангельды и погиб от пули карателя. Нурбек был единственным сыном Касыма. Тяжело прошло его детство, но он с малых лет полюбил песню, полюбил домбру и вырос в общительного, веселого джигита. Высокий, стройный с худощавым красивым лицом, деятельный и подвижный, он не расставался с музыкой и в милицейской школе. Горячее участие он принимал и в художественной самодеятельности. У него была любимая песня «Майра». Многие в Оренбурге его так и называли «Майра». Можно было не знать ни его фамилии, ни имени, но стоило произнести одно это слово, как все понимали, о ком идет речь.

Несмотря на то, что наши отцы враждовали друг с другом, находились в разных станах, мы подружились очень крепко и встречались чуть ли не каждый день.

Через Нурбека в школе милиции я познакомился еще с одним тургайским джигитом — Найзабеком Самаркановым. Ему уже было не так далеко до тридцати. Он носил густые черные усы, придававшие его скуластой смуглой физиономии строгое, порой даже злое выражение. Найзабек сам сражался в отряде Амангельды и навсегда сохранил чувство ненависти к баям, алашордынцам, к моему отцу.

Как-то он зашел к Нурбеку в комнату и застал там меня.

— Оказывается, и щенок степного волка приехал в город. — И обжег меня презрительным враждебным взглядом.

Это знакомство дорого обошлось мне.

Весною тысяча девятьсот двадцать четвертого года стало известно, что в опытно-показательной школе будет проведена чистка. Среди учащихся скрывалось немало байских детей, и среди преподавателей встречались люди с чуждыми взглядами. И в самом деле в школу нагрянула комиссия по чистке во главе со вторым секретарем обкома партии Абдоллой Асылбековым.

Я видел его раза два-три. Плотный, рябоватый, он казался мне строгим и решительным человеком. От дяди и его друзей я узнал, что Абдолла участвовал в Октябрьской революции и Гражданской войне, был одним из тех, кто устанавливал Советскую власть. Но больше всего говорили у дяди, как беспощаден Абдолла к буржуям, баям и, в особенности, к алашордынцам.

Комиссия очень быстро освободила от должности Коржау Муздыбаева, а на его место заведовать нашей школой назначила секретаря комсомольской организации Казахстана Ергали Алдонгарова. Мы только тогда узнали горькую правду: наш вежливый тихий Муздыбаев был самым жестоким офицером в полку Алаш. Он сам рубил шашкой пленных бойцов и командиров Красной Армии, попавших к нему в руки… Вместе с Коржау в школе преподавало еще несколько таких же алашордынцев. И всех их вывели на чистую воду.

Комиссия по чистке и среди учащихся обнаружила многих детей крупных баев и алашордынцев; большинство из них числилось в списках беспризорными. Меня Коржау тоже внес в этот список. И теперь, когда обнаружилась истина, когда секрет многих «безнадзорных сироток» был раскрыт, я не знал, куда деваться от страха.

Я пошел искать защиты у дяди. Но он меня не обрадовал:

— Тут я тебе ни в чем не смогу помочь. Этот Асыл-беков беспощаден. Переубеждать его бесполезно. С казахскими обычаями он не считается. Я, говорит, принципиальный. Я — коммунист. Его с места не сдвинешь. Узнают, кто твой отец, не очень надейся, что оставят в школе.

— Что же мне делать, что?

— Терпи, верь в свое счастье!

Вот все, чем меня утешил дядя. Я вспомнил слышанные где-то слова: «Когда тебя захватило теченье, ищи дерево, чтобы за него держаться». Где же это мое дерево, где мое спасение? Ведь без него я могу захлебнуться. И вдруг я понял: Это Еркин Ержанов. Кажется, один он сможет меня выручить. Но как далек он сейчас от меня. Не дотянуться до него моими руками. И в этом виноват не Еркин, а я, Буркут.

И надо же было так случиться, что Еркин почти одновременно со мной приехал в Оренбург, сдавал экзамены и поступил в совпартшколу. Как-то мы встретились и начали сближаться, но об этом узнал дядя и стал меня предостерегать:

— Ты ему не верь. Он притворяется, что хорошо относится к тебе. Он ненавидит баев и прежде всего — твоего отца. Надеяться на него — это ждать, что звезда упадет тебе в ладонь. Лишь капкан он может тебе приготовить. Попадешь в него — он съест тебя со всеми потрохами.

Легковерный по своей юности и неопытности, я после этого разговора стал избегать Еркина, даже делал вид, что не замечаю его, когда встречал на улице.

Такое мое поведение огорчило Еркина. Однажды он сказал Нурбеку, что я зря сторонюсь его. Дескать, передай Буркуту: ничего плохого я ему не сделаю. Я сам советовал ему учиться. Зачем же теперь я буду под него подкапываться? Исключить из школы — легче легкого. Труднее бороться за человека.

Нурбек передал эти слова мне, я — дяде. Но дядя и на этот раз стоял на своем. Мол, если тебя кто-нибудь выгонит из школы, так это только Еркин.

Однако я волновался не зря. Комиссия еще не закончила своей работы, а мне уже шепнули:

— Знаешь, и на тебя, кажется, есть материал.

У меня дрогнуло сердце:

— Интересно, кто это сделал?

— Вот уж этого не знаю…

Неужели Еркин? Неужели дядя оказался прав? Неужели он только притворялся моим другом? А если он мне враг, что я должен сделать?

К счастью, мои опасения были напрасными. Да, заявление действительно есть. И в нем подробно написано о хозяйстве и делах моего отца. Есть и подпись под заявлением: Найзабек Самарканов.

Я опять побежал к дяде. Он не изменил своего мнения:

— Это все равно Еркин. Он только спрятался за спину Найзабека.

Комиссия продолжала свою работу. Она вызывала одного за другим всех сомнительных «беспризорных». Дошла очередь и до меня. Завтра я должен был предстать перед комиссией. Я волновался как никогда. Убежденный, что меня исключат, в какие-то мгновенья я слепо соглашался с дядей и, во всем виня Еркина, искал с ним встречи, а сам нащупывал в кармане нож. Я подкарауливал его неподалеку от общежития милицейской школы. И, действительно, он прошел мимо меня, окруженный друзьями. А я даже не окликнул его.

Тогда я отправился к Жайыку, подошел к проруби и уже готов был броситься в воду. Но нет. Я не в силах был расстаться с жизнью. И вдруг словно кто-то шепнул мне: не отчаивайся, погоди. Позавчера комиссия оставила одного сына бая. А завтра, может быть, оставят тебя.

Так надежда осторожно взяла меня за руку и по речному льду привела к берегу. Возникла мысль пойти к Нурбеку. Ведь он же один из самых близких друзей Еркина. И не поговорить ли нам втроем. Я пришел к общежитию школы милиции, но был слишком поздний час, и меня просто не пустили. Что ж, подумал я, встретимся утром.

Ночь я провел не смыкая глаз. Взошло солнце, я вновь отправился в школу милиции. Но не дошел и повернул обратно. Будь что будет. Никого не стану упрашивать.

Словом, в назначенный мне срок я уже входил в комнату комиссии по чистке. Бог мой, рядом с Асыл-бековым сидел Еркин. Как у меня застучало сердце. От волнения я не поздоровался и застыл у порога. Асылбеков хмуро уставился на меня своими раскосыми калмыцкими глазами.

— Как его фамилия? — обратился он к членам комиссии.

— Жаутиков, — опередил других Еркин.

Асылбеков круто повернулся к нему:

— Значит, это тот самый мальчик, о котором ты мне говорил?

— Тот самый, — тихо сказал Еркин.

«Ишь, тихоня! Сделал свое дело», — зло подумал я.

В калмыцких глазах Асылбекова я увидел вдруг живые добрые огоньки:

— Вот что я тебе скажу, милый мой. Ты сын такого плохого человека, что тебя можно выбросить из школы без всяких разговоров. Но Еркин Ержанов, — знаешь его, конечно, — спас твою душу. Иди, учись!

Я разрыдался. Безмерная радость и слезы помешали мне вслух поблагодарить Асылбекова и Еркина. Моего хорошего Еркина, в котором я, к стыду своему, сомневался. Я закрыл лицо ладонями и пулей вылетел в коридор. «Вот кто мой настоящий спаситель», — думал я, давая волю слезам.