Мы гостили недолго и вернулись домой. Но теперь я был, точно заарканенная лошадь, привязан к колышку в ауле Мамбета. Под разными предлогами я навещал Батес. Пусть хитрая Калиса и подозревала нас во всяческих грехах, но наши отношения по-прежнему оставались чистыми, как у брата с сестрой.

Дружба с Батес снова приблизила меня к той крепости, к которой я недавно не хотел и близко подходить — к ученью. Я возненавидел коммуну Ак-Мечети. Раньше я считал, что именно в школе воспитываются справедливость и честность. Но столкнувшись в Ак-Мечети с Аралбаевым и другими так называемыми образованными людьми, я убедился, что подлости в них больше, чем достаточно. Напрасно я стремился найти у них хоть искорку честности. Настоящий свет впервые вспыхнул для меня, когда я увидел Гани Муратбаева. Но за короткий срок я не мог до конца понять, что он за человек. Я просто поверил в его честность и чистоту.

«Что из меня будет? Надо же, наконец, учиться? А не поздно ли?»- вот о чем я раздумывал в эти дни. У меня была хорошая память. Я вспомнил рассказ о бие Толе. Этот бий уже в девять лет разбирал тяжбу. И наш Абай с тринадцати лет помогал своему отцу в его делах султана. Принято думать, что только достигнув совершеннолетия молодые люди обретают разум и могут избрать себе специальность. Но если это правда, как же быть с бием Толе и поэтом Абаем? А прославленный казахский ученый Чокан Валиханов записал песню «Едиге» со слов акына Курлеут-Кипчак Жаманкула, когда ему было только пять лет!..

Значит, не всегда надо дожидаться совершеннолетия, чтобы решать свою судьбу. Ведь иногда умственное развитие опережает возраст человека. Доказательства я уже привел. Но это вовсе не значит, что я и себя причислял к великим. Я даже не думал, что из меня со временем получится большой человек…

Но кем же все-таки буду? Мне часто приходилось задумываться над этим. Из моей недолгой жизни можно видеть, что я с малых лет пошел по извилистому пути. Мне кажется, что уже в десять лет я научился по-настоящему думать. И с той поры мне представляется, что наш родной дом похож на воронье гнездо, свитое на ветке засохшего дерева. Оно постоянно колеблется на ветру и вот-вот упадет: стоит только буре сильнее разыграться. Мой бедный отец хорошо понимал это и всегда думал о том, как бы спасти свою семью и себя. Не находил выхода и метался туда и сюда. Уже ни на что не надеясь, вернулся в родные Тургайские края и обосновался здесь. Слабую надежду вдохнул в него лишь дядя Жакынбек. Он говорил:

— Сейчас в России возникло направление под названием «Новая экономическая политика» — НЭП. Это — борьба богатых и бедноты на хозяйственном фронте. Вождь большевиков Ленин уверен в своей победе. Но откуда он это знает? Конечно, он надеется победить, иначе и не начинал бы борьбы. Но ведь и мы не отказываемся от нее. Может быть, еще найдем выход и победим большевиков.

Отец перекочевал от Сырдарьи в родимые места словно для того, чтобы услышать эти дядины слова. Это мне стало понятно во время встречи отца с его друзьями из Тургая. А я то ли по молодости, то ли по неразумению своему, а может быть, потому, что верю лишь своим глазам, считаю напрасными дядины надежды. Все прежние баи и бии Тургая, о которых говорили, что «у них клыки в шесть вершков», испугались бы одного Еркина Ержанова. Стоит только сказать — он идет — как они разбегутся и попрячутся!.. Я видел жизнь бедного люда со времен восстания 1916 года. Сейчас беднота стала намного сильнее. А как же иначе? Разве Советская власть не ее власть?.. Советская власть не давала себя сломить вооруженному врагу, не даст она победить себя и врагу невооруженному. Она опирается на громадное большинство, на трудящихся. И это большинство не позволит победить себя меньшинству — эксплуататорам. А что же ожидает их, эксплуататоров, если они не смогут победить?..

Такие мысли овладевали мной в пору начала моей сознательной жизни. Но чем больше я думал об этой борьбе, тем труднее мне было представить ее исход, тем неяснее становилось мое собственное будущее. Временами мне казалось, что я стою перед неприступной горой и никогда не одолеть мне ее вышины. Что же делать? Сперва я решил, что моей главной опорой в жизни будет ученье. Но я уже рассказывал, что разочаровался и в ученье и в учителях. Потом я захотел остаться в ауле. Мол, поживу, а там будет видно, что дальше.

И вот теперь встречи с Батес снова заставили меня думать о необходимости учиться.

— Почему? — спросите вы.

Я так подружился с Батес, что уже не находил себе места, когда оставался один. Но было неудобно постоянно ездить к ней, не давая даже остыть копытам своего коня. Я не понимал вначале, что со мной происходит, но зато это прекрасно поняли окружающие. Пересуды и разговоры доходили до меня. Я был бы рад не обращать на них внимания, но понял, что в конце концов может возникнуть нехорошая сплетня…

Что же все-таки предпринять.

И ответ пришел сам собою — учиться!

Теперь надо рассказать, что же это за школа, куда я собрался ехать.

Читателю должно быть известно, что с именем Ибрая Алтынсарина связано начало широкого просвещения в казахской степи. Он и родился здесь, в Тургайском ауле, а отсюда поехал учиться в Оренбург. Когда Ибрай стал образованным человеком, он начал создавать школы, которые назывались русско-казахскими. Ибрай тогда заезжал и в наш аул; в эти дни, говорят, родился мой отец Абуталип. Ибрай будто бы сказал нашему деду Жаману: «В честь рождения сына откройте в ауле школу». Дед был человеком несговорчивым. Он не сказал ни да, ни нет, а попросил Ибрая посоветоваться с уважаемыми людьми и обещал поступить так, как скажут они. Дескать, окажутся они единодушными в своем решении, тогда и просьба Алтынсарина будет выполнена. И рассказывают еще, что некий человек по имени Танатар произнес тогда такую речь:

— Состоятельные аульные люди не отдавали своих детей в школы. Иной раз русским чиновникам удавалось отвозить на ученье бедных сирот. И нашелся среди неграмотных темных казахов бий Байгожа, который сам отвез своего внука Ибрая в Оренбург в русскую школу. Многие в аулах тогда окаменели от гнева. Дескать, бий отрекся от своего ребенка и крестил его. Теперь перед нами Ибрай, и вы видите сами, что он остался настоящим казахом и его никто не крестил. Зачем же теперь мы будем отказываться от доброго дела. Давайте поступим так, как предлагает Ибрай, и откроем школу.

Танатара уважали, к его словам прислушивались.

— Где же мы откроем школу? — спросили тогда у Ибрая.

— В ауле Танатара, на берегу Сарыкопа, там больше всего народа, — отвечал Алтынсарин.

С Ибраем все согласились. В 1875 году в ауле Танатара началось строительство школьного здания из жженого кирпича. Здание строили пять лет. В 1880 году из Оренбурга приехали два учителя — казах и русский. В числе первых учащихся — шакиртов из окрестных аулов был и мой отец. Я пошел в него: он не очень-то хотел учиться и, немного разобравшись в грамоте и письме, бросил посещать школу. Не в пример отцу многие другие закончили учение, на смену им приходили новые учащиеся. Школа в Сарыкопе многим открыла глаза, приобщила к источнику знаний. Из ее стен вышли люди, ставшие впоследствии первыми образованными людьми в нашем краю.

Сарыкопская школа просуществовала до восстания 1916 года. В это время и прекратила свою работу. Царские войска, сражавшиеся с повстанцами Амангельды, белые войска в годы Гражданской войны превратили школьное здание в казарму и испакостили его вконец.

После окончательной победы Советская власть взяла в свои руки и ремонт школ. Летом 1922 года, когда мы перекочевали в Тургай, заканчивался ремонт здания и в Сарыкопе. Учащихся мелких аульных школ, закрывавшихся на ремонт, предполагалось перевести в эту большую школу.

Так со школой Сарыкопа неожиданно связались мои мечты и желания. Я вспомнил одну из песенок нашего Кайракбая:

Школа в ауле Танатар помогала мне ежедневно, ежечасно видеть Батес, быть постоянно рядом с ней. Здание школы было почти новым. Но трудно было в этом ауле разместить всех учащихся. Многим школьникам пришлось обосноваться где-нибудь поблизости, в окрестных аулах. Так решил сделать и я и поселился в ауле Мамбета.

Батес закончила три класса начальной школы, примерно такие же знания были и у меня. Поэтому мы поступили в четвертый класс и сели вместе за одну парту.

Заведовал школой Балкаш Жидебаев. И кроме него было еще два учителя. Как говорится, было и уютно и тепло. Ученье пошло хорошо, жизнь стала радостнее, веселее!

Мой дорогой друг! Я не знаю, сколько вам было лет, когда вы полюбили свою невесту. Если верить сказаниям о Баян-Сулу и Козы-Корпеш, о Меджнуне и Лейле, то они полюбили друг друга чуть ли не с самого рождения. А я? Когда же полюбил я?

Вспоминая сейчас дни, которые я проводил вместе с Батес, я начинаю думать, что любил ее совсем не как брат любит сестру. Во мне пробудилась грешная любовь джигита к девушке. И когда я понял, что со мною происходит, смущение овладело мною, я стал бояться самого себя.

А почему так, спросите вы?

Мне стыдно говорить об этом откровенно, но все-таки попробую объяснить. Часто бывая в юрте хитрого Кайракбая и его такой же хитрой жены, я уже давно был обучен тем житейским «азам», до которых так охочи подростки. И посматривал я на Батес совсем не безгрешно. Калиса, прекрасно разбирающаяся во всех этих делах, быстро раскусила меня. Однажды я сидел у нее дома, и она, любящая побалагурить, стала смущать меня нескромными намеками.

— Я-то думала, что ты простодушный наивный ребенок, а ты, мальчик, начинаешь юлить, как лиса…

— Почему ты так решила? — с наигранным удивлением спрашиваю я, еще не зная, куда поведет дальше свою речь хитрая Калиса.

— Я уже с первой встречи заметила, что ты мальчик бывалый. И сейчас в этом убеждена.

— Бывалый! Ты скажи яснее.

— Да и так ясно. Такие баловни, как ты, созревают рано. Но я понимаю и другое. Созреть ты созрел, но ты еще невинный. Вот у тебя не хватает решимости совершить задуманное.

— И откуда ты только взяла это, Калиса?

— Ты, наверное, считаешь, милый мой мальчик, что у тебя одного есть глаза, а у меня их нет. Неужели я не вижу то, что происходит у меня на глазах.

— Ну, если ты видела, так расскажи! — отвечал я Калисе. — В вашем ауле много девушек, моих сверстниц. И когда я встречаюсь с ними, то люблю пошутить, побалагурить, побаловаться.

Я приготовляюсь бывало слушать Калису, уверенный, что она будет говорить именно об этом. Она начинает издалека, потом словно поддакивает моим мыслям и вдруг неожиданно сворачивает в сторону:

— Светик мой, ты, кажется, очень полюбил нашу Еркежан, — называет она Батес ее мальчишеским именем, а сама играет своими красивыми черными глазками.

Я заикаюсь от смущения и говорю, что это так, но сам рассчитываю, что Калиса начнет допытываться дальше. Уж тут-то я ей объясню, что мы просто дружим. Но хитрая Калиса минует расставленные мною силки:

— Разве твой взгляд что-нибудь скроет, — многозначительно говорит она и делает паузу. — Но, милый мой, думаю, рано еще, рано…

— Что рано? — выпаливаю я.

— Рано смотреть на нее, как на девушку!

— Боже мой! — испуганно произношу я слова, которые часто повторяла бабушка. Они у меня вошли в привычку.

— Не бойся, мальчик! — голос Калисы становится тверже, она отбрасывает всякую хитрость. — Ведь не я одна заметила, что ты смотришь на нее влюбленными глазами, есть и другие в доме. Например, младшая жена — токал Жания. Я очень хотела сказать тебе об этом. Вчера, когда ты, не отрываясь, любовался Еркежан, токал мне шепнула: «Скажи, невестка, этому мальчишке, чтобы он вел себя пристойно. Заметят старшие — опозорят его. Ему и дня нельзя будет оставаться в нашем доме».

Может, Жания и вправду произнесла эти слова или Калиса выдумала все это, бог ее знает. Но я не посмел отрицать правды и оробел, смутился.

Почувствовав мою робость и как бы желая меня подбодрить, Калиса заговорила иначе:

— Знаешь, мальчик, ты оставь Батес. А если тебе хочется раньше срока стать настоящим джигитом, мы найдем выход. И что ты будешь возиться с ребенком, если у этого ребенка есть взрослая старшая сестра. Я уж вам помогу сблизиться…

— О ком ты говоришь? — недоумевал я.

— Пока мы с тобой наедине, я могу сказать. Какен, Какежан. Она твоя ровесница. Уговорить ее легко… Хочешь?

— Да ну ее к черту! — разозлился я и вышел из отау Калисы.

После этого разговора жить в семье Мамбета мне стало очень трудно. Мне казалось, что все пристально следят за мной, ловят каждый мой взгляд, брошенный в сторону Батес. Я постоянно смущался и не знал, куда себя деть. От смущения я вынужден был в конце концов переселиться на время в отау Кикыма. Сама Калиса подсказала мне этот шаг. Да нашелся и хороший повод: Кикым уехал в Тургай по каким-то хозяйственным делам, и Калисе было страшновато оставаться одной.

И в один из вечеров она продолжила тот, выбивший меня из колеи разговор.

— Да, мальчик мой. Теперь я не сомневаюсь, что ты влюблен в Еркежан. Скажи мне, будь откровенен. Я понимаю, что и в твоем возрасте влюбляются. Но если ты повидал жизнь, то ведь она еще младенец, не оторвавшийся от материнской груди. Пусть у тебя настоящая страсть, — не торопись, сдержи ее. Помни слова, сказанные акыном:

Хорошие слова! Не правда ли? И помни еще, что казахи говорят: в тринадцать лет — хозяйка дома. И до этого срока немного осталось. Положись на меня! Я сумею сделать так, чтобы ты порадовался и повеселился, пока ее не проводят отсюда.

— Ее? Проводят? — Как мне вдруг стало горько. Я сразу догадался, в чем дело. — Калиса, неужели уже есть человек, заплативший за нее калым?

— А разве ты не слышал?

— Нет!.. И в мыслях у меня этого не было…

— Эх ты! Разве тебе неизвестно, что казахи сватают невест еще в люльке. И у нее давно есть сват и жених. Ты хочешь узнать кто? Я тебе скажу — бай по имени Сасык.

— Откуда он только взялся?

И вдруг Калиса, по своему обыкновению, сделала крутой поворот в разговоре и начала успокаивать меня.

— Все будет по-твоему, Буркут. Время царя Миколая прошло. Девушек сейчас не увозят насильно. Надо только, чтобы ты понравился Еркежан, а остальное придет само собой. Только будь осторожен, не выдавай себя…

Я принял этот совет хитрой Калисы и стал осмотрительней и серьезней. Я глубоко погрузился в ученье. И скажу без хвастовства, что скоро занял первое место среди учащихся нашего класса. Мне даже поручали, когда болел учитель, заниматься со школьниками младших классов.

Дни наши обычно проходили так: первым в доме, на рассвете, просыпался Мамбет. Он шел совершать утреннее омовение. Вслед за ним просыпался я. Завтракал я почти всегда у Калисы. Потом одевался и выходил из юрты навстречу Батес. В зимнее время мы отправлялись в аул Танатар на санках, запряженных верблюдом. Скажешь ему: «Стой!» — он останавливается. Крикнешь: «Шу!» — медленно зашагает. Произнесешь: «Шок!» — покорно ложится на землю. Смирное, послушное животное. Мы уютно скользим в широких санках, плотно устланных соломой. На крутом сугробе санки порой опрокидываются, мы падаем в снег. И тогда верблюд спокойно застывает на месте, ожидая, пока мы установим санки и устроимся в них.

Четырехверстный путь между аулом Святого и аулом Танатар проходит по льду озера, густо заросшего камышом. Скупой Кикым, жалея верблюда, не позволял другим ребятам садиться в наши сани. И нам нравилось это одиночество, нравились эти утренние и вечерние поездки. В тот год камыш на озере был особенно высоким. Не сразу можно было заметить и всадника, едущего навстречу. Пушистые султаны камыша, забеленные обильным инеем, склонялись друг к другу, сливались друг с другом и казались издали белыми холмами. Ветер не проникал в озеро. Где-то в степи бушевал буран, а здесь была удивительная тишина. Верблюд, словно подражая камышу, густо заиндевел, особенно там, где густая шерсть — на шее, холке и ногах. Издали может показаться, что движется не верблюд, а сложенный в стог камыш. Пока мы так едем, лисицей подкрадывается мороз и хватает нас за щеки. Бледноватое лицо Батес от укусов мороза становится румяным, алым, как степной весенний тюльпан.

Нет, ни ей, ни мне не страшны укусы мороза. Ехать нам недалеко, а одежда у нас теплая. Верблюд никогда не сбивается с дороги. Мы часто ему даем свободу, и он катит пустые санки. А сами — сворачиваем на узкую тропинку в камышах. То бегаем наперегонки, то взберемся на бугор и скатываемся по снежному насту, то — после снегопада — зарываемся в пушистый сугроб. Когда же устанем — догоним свои санки, сядем рядышком и, обнявшись, поем, поем громко, во весь голос…

Я помню: мы, как обычно, возвращаемся дорогой, зажатой в камышах. День веселый, радостный. Еще по-зимнему румяное солнце уже разогревало землю. Снег слегка подтаял, а к закату снова подмерз и немного пожелтел. Верблюд ступал медленно, плавно покачивая наши санки. Его неторопливость начинала нас раздражать. Мы сошли на дорогу и наперегонки пустились бежать к бугорку. Я поднялся первый и, оглянувшись, увидел, что Батес поскользнулась на обледеневшем снегу, упала и с трудом выкарабкивается на бугорок. Я бросился ей на помощь, но поскользнулся сам и полетел вниз. Мы переменились местами. Теперь Батес была на бугорке, а я подымался ей навстречу. От мороза, беготни, от смешного происшествия щеки девушки ярко алели.

Батес крикнула мне с крутого бугорка.

— Поймай меня. Сумеешь?

— Прыгай, Батесжан.

И в это же мгновение она оказалась в моих руках. Я приник губами к ее губам и вдруг почувствовал касанье горячего нежного языка. Мы пили поцелуи, как мед, хмельной и сладкий. Мы забыли обо всем и, бог знает, сколько бы продолжалось это блаженство, если бы нас не спугнул резкий насмешливый возглас:

— Поздравляю! Да множатся поцелуи.

Острым ножом полоснули нас язвительные слова. Мы разомкнули губы, разжали руки, отшатнулись в страхе друг от друга. Батес, задыхаясь от стыда, закрыла лицо ладонями и побежала догонять санки. У меня хватило самообладания обернуться, чтобы увидеть обидчика. В джигите, догнавшем нас на резвом иноходце, я сразу узнал Жумана, сына Саудабая…

— Я тебя поздравляю, мырза. Да множатся поцелуи! — с нагловатой улыбкой повторил он, выпростав руки из варежек и поглаживая черные усы.

Я сразу понял: с Жуманом справиться мне не под силу. Он часто принимал участие в схватках и даже считался палуаном — богатырем. Будь бы это кто-нибудь послабее, я бы вышиб его из седла и затоптал ногами.

Обозленный жестокой обидой, сознавая свое бессилие, я ничего не ответил Жуману и пошел вслед за Батес. Умный верблюд остановился, Батес, спотыкаясь на обледенелых кочках, приближалась к санкам. Но Жуман не пожелал отстать от меня. Его иноходец шел вровень со мной. Неожиданно обидчик схватил меня за подбородок.

— Постой! Надо поговорить.

— Пусти! — отвел я его руку.

— Говорю я тебе, постой!

— Ты что привязался ко мне, разве я что-нибудь должен твоему отцу?

— Что ты такое говоришь, милейший? — Жуман побагровел от злобы и поднял камчу. — Ты, должно быть, хочешь, чтобы я тебя перетянул разок-другой. А?

— Хватит смелости, так ударь!

В ярости Жуман замахнулся камчой, и в этот же миг дрогнул и вяло опустил ее. Он, понятно, испугался не меня, почти мальчика, а моего отца.

— Хорошо, подожди, милейший, — процедил он сквозь зубы, — я еще подкараулю тебя. Я лягу змеей поперек этого твоего пути. Хватит ли у тебя сил перешагнуть.

И с этими словами он круто повернул коня и помчался в сторону аула Танатар.

А наш верблюд далеко оттащил санки. Батес еще не поравнялась с ним. Я догнал ее, взял на руки, прошел еще сотню-другую шагов и бережно усадил Батес в санки.

Верблюд, чуя близость дома, ускорил шаги.

Весь оставшийся путь до аула мы не проронили ни слова. Когда мы наконец приехали, грустная, обиженная Батес ушла к себе, даже не взглянув на меня. В доме Кикыма я застал только Калису. Она была уже в шубе, собиралась куда-то в гости. Как только смогла она разглядеть в сумерках, что со мной что-то случилось?

— Светик мой, ты что-то не в духе, что с тобою? — с тревогой расспрашивала она.

— Да ничего… Голова разболелась, — невнятно отвечал я, но в голосе моем, наверно, звучало другое.

— С чего бы это голова у тебя заболела? — уже с некоторым недоверием спросила Калиса.

А я продолжал свое бормотанье:

— Да вот уроки. Вчера долго не спал. Сегодня рано проснулся.

Калиса сделала вид, что поверила мне:

— Ты, бедный мальчик, слишком увлекся ученьем. Голова твоя разболелась оттого, что ты ее не поднимаешь от книг и тетрадей. Смотри, ты даже худеть начал. Вот что, милый. У меня всякие дела по хозяйству, а ты пока приляг и поспи до ужина. Я сама тебя разбужу. После сна и голова пройдет.

Она постелила в углу мягкое теплое одеяло, дала мне под голову подушку и вышла, убедившись, что я задремал.

Бывало, стоило мне прилечь после занятий в школе, как я тут же засыпал. Но на этот раз спасительный сон, как ни звал я его к себе на помощь, и близко не подходил ко мне. Я не соврал Калисе, что поздно лег и рано встал. Но меня мучили стыд и злость. От всего этого в самом деле заболела, закружилась голова, а когда я коснулся лицом подушки, то понял, что весь горю.

Я лежал, не в силах собраться с мыслями. Вскоре скрипнула дверь, и я услышал осторожные знакомые шаги Калисы. Я закрыл глаза и засопел, притворяясь спящим. Калиса почти беззвучно ступала в потемках, потом остановилась, прислушиваясь к моему дыханию, и вполголоса, чтобы не нарушать моего покоя, пробормотала: «А он и впрямь занемог, бедный мальчик». Она зажгла у печки керосиновую лампу, прикрутила фитиль. И только тогда, сбросив шубу, на цыпочках подошла ко мне и погладила своей холодной ладонью мой разгоряченный лоб. Тут я сделал вид, что проснулся.

— Ах, боже мой, зачем я тебя разбудила? — воскликнула Калиса и с тревогой спросила:- Ну как, тебе не лучше, мой светик?

— Лучше, — без раздумья отвечал я, — только еще голова немного побаливает.

— Вот подожди, выпьешь крепкого чаю и совсем здоровым будешь.

И она выгребла из печи горячих углей для маленького желтого самовара.

— А знаешь, у меня и беляши с кониной приготовлены. Словно на тот случай, если ты приболеешь. Поспеет самовар, и они, горяченькие, тебе придутся по вкусу. Поешь беляшей, напьешься чайку, и болезни как не бывало.

Калиса умела уговаривать. И с ней было приятно сидеть за вечерним ужином. С таким удовольствием маленькими глотками пила она крепкий чай, аппетитно закусывая кусочками поджаристых, тающих во рту беляшей.

Но какою хитрой была она!

— А ты знаешь, мне ведь все известно, — вдруг произнесла она, отставляя пиалку.

— Что, что тебе известно? — заволновался я.

— Жуман мне все рассказал, светик.

— Жуман?! — и я почувствовал, как дрогнуло мое сердце.

— Ишь, как испугался, — улыбнулась Калиса, лукаво всматриваясь мне в глаза, — разве ты забыл, что я обещала в сердечных делах быть твоей помощницей. Разве я не говорила тебе — подожди, не торопись, а ты взял и поторопился. Но теперь ничего не поделаешь. Уж если так случилось, крепись, дорогой. Будь твердым, как булат. Давай вместе подумаем: что же надо предпринять, чтобы не разгорелся пожар.

Я не мог скрыть своей растерянности, а Калиса между тем продолжала:

— Не я ли тебе давно говорила, что нашу Еркежан уже сватают. Нашелся такой человек. Помнишь? Так вот, этот Жуман и приходится племянником ее свату. Теперь тебе понятно? Потому-то Жуман и охраняет девушку, как свою собственную невесту. Особенно от тебя. Кому не известно, что ты в прошлом году часто бывал в ее доме. А уж теперь, после того, как ты здесь стал жить, учиться, только и говорят, что о тебе и Батес. Я слышала от верных людей, сват так сказал Жуману: «Будь моими глазами и ушами». Жена Жумана Бикен так и норовит зайти к нам. По делу и без дела. Они мне уже намекали: ты, дескать, их сводишь, сближаешь! Смотри, не замести тебе следы. Я уже знаю, что будет дальше, раз Жуман вас поймал. Встретит меня Бикен и скажет: ну, вот, любуйся — это же ты их сводила. Как им заткнуть глотку, чтобы они молчали? Как избежать позора? Ведь растрезвонят на всю степь, взбаламутят все аулы вокруг.

Мне показалось, что Калиса преувеличивает.

— Ах какой ты еще ребенок! Неужели тебе непонятно? — с досадой обрушилась она на меня. — Ведь эти слухи не остановишь. Они проникнут и в твой дом и в семью Кожа-аты. Ой, как трудно вам придется.

Я снова подумал, что Калиса придает слишком большое значение и Жуману и слухам. Но шаг за шагом она убеждала меня в своей правоте:

— Прошлый год был тяжелым годом. Годом свиньи. Ты ведь это знаешь. Джут, бескормица пришла в степь. Падеж скота. Разорился твой отец. Разорился и этот дом. Как говорится, с одной уздечкой в руках остались. Только Сасыка не тронул джут. Кожа-ата попросил у него помощи. И Сасык пригнал ему целый косяк лошадей. Когда дела стали поправляться, табун хотели вернуть Сасыкбаю.

— Обойдусь как-нибудь, не возвращайте, — ответил Сасык, — я вот слышал, что у вас подрастает малютка. Она, говорят, стоит сорока семи голов. Это полный калым за невесту. И у меня мальчишка скоро джигитом будет. Наречем их женихом и невестой. Благословляешь?

Из рассказа Калисы я понял, что Молда-ата согласился, и осенью состоялся сговор. Косяк лошадей Сасыка очень помог хозяйству. От него пошло все нынешнее богатство в доме. Молда-ага и Сасык стали так дружить, что поглядишь со стороны — ну, прямо нетронутые сливки!

— Ты, мальчик, пойми, — продолжала Калиса. — Многие ругают сына Сасыка. Ну и что из этого! Разве люди, верные старым обычаям, посмотрят на то, что он плох. Сватовство, считают они, святое дело. Вот только Советская власть устанавливает другие порядки. А то бы у них не было никаких препятствий. Но обычаи пока сильнее. Власть запрещает калым, многоженство, не позволяет рано выдавать девушек замуж. Может быть, дальше так оно и будет. Но кто сейчас подчиняется этим законам? Все пока осталось по-старому: и калым платят, и девчонки плачут, когда их выдают насильно замуж, и у стариков-баев жен больше, чем пальцев на одной руке.

Конечно, Калиса говорила правду. Но зачем она так подробно растолковывала ее мне? В общем, все это мне было известно и раньше.

— Эх, Калеке! Скажи лучше, что мне сейчас делать?

Лукавая тетушка Калиса умиротворенно взглянула на меня.

— Что, спрашиваешь, тебе делать? Надо прежде всего успокоить Жумана, заставить его замолчать.

— Но как это сделать, Калиса?

— Проще простого. Подсластить. Подарочек ему сделать.

— Да примет ли он его?

— Еще как примет. За доху из шкуры жеребенка он свел одного богача со своей родной сестрой. А ведь сестра ему дороже Еркежан.

— Чем же мне его умаслить? — я уже понял всю доброжелательность Калисы, а заодно вспомнил, что и мой брат Текебай некоторыми своими проделками походил на Жумана. — Посоветуй, пожалуйста.

— Придумаем. Я подскажу тебе. Но ты заранее знай: подарком ты ему заткнешь рот. Он будет молчать. А уж об остальном надо самому позаботиться. Ты подожди, пока Батес станет, как говорят, хозяйкой дома. Она ведь еще девочка, да и ты совсем молоденький. Ты посмотри на себя, Буркут. Повремени, дорогой, наберись терпения.

— Ойбо-о-ой, Калеке! — протянул я. — Какая же это долгая история!..

— Попробуй, найди историю покороче, — отшутилась Калиса, — но прежде всего пойми, что надо заставить Жумана замолчать. Иначе плохо тебе придется. Он — злой и болтливый человек. Он всюду будет рассказывать о том, что видел. И не просто рассказывать, а привирать. Такого наговорит, что тебе не то, что жить в этом доме, переступить его порог нельзя будет. Близко подойти не придется. Ты об этом подумал? И, самое главное, что будет с Батес? Ты — мальчик, тебе нечего страшиться дурной славы. А ведь она может себе загубить всю жизнь. Тебе не приходилось слышать, как невесту отсылают обратно в аул, посадив задом наперед на черного ишака и дав ей в руки горящую головню. Она ведь на побои будет обречена до самой смерти. Ты об этом подумал?

Мне стало так жалко Батес, что я едва не заплакал.

— Подскажи, тетушка Калиса, что же мне делать. Договорись с Жуманом.

И Калиса пообещала мне договориться.

Утром я узнал, что Батес лежит в жару: так тяжело переживает она вчерашний случай.

Что касается Калисы, то она выполнила свое обещание. Жуман дал слово молчать, а от меня потребовал за это жеребенка-трехлетку. Я должен был ехать в отцовский аул и весною, когда начнется откочевка на жайляу, вернуться сюда с жеребенком, предназначенным для Жумана. Разумеется, жителям аула надо было сообщить, что трехлетка не подарена ему, а продана.

— Я согласен, пусть будет так, — говорил я Калисе. — Но объясни мне, почему я должен уезжать из аула сейчас, если никто ничего не знает, кроме Жумана и тебя, тетушка.

Калиса взглянула на меня раздраженно и, пожалуй, даже жалеючи.

— Ах ты, мальчик, мальчик! И ничего то ты не понимаешь. Нам с тобой едва удалось потушить опасную искру. Но ведь дальше ты не сможешь скрывать своих чувств. Перед твоими глазами постоянно будет Батес, нежный птенчик лебедя. Тебе самому еще невдомек, что ты вчера натворил. Не будь ребенком. Уезжай, чтобы тайна твоя была с тобой. Школа подождет. И кому какое дело, — ездишь ты на занятия или нет. Ты сам же просил, чтобы я договорилась с Жуманом. Значит, и тебе надо выполнить наш уговор. Не показывай пока здесь своего носа. А там будет видно.

На другой день Кикым отвез меня в родной аул.

Меня сразу забросали вопросами: почему ты вернулся, Буркут? И, важничая, я отвечал, что до конца года в этой школе уже не будет уроков, на которых я мог бы узнать что-нибудь новое.

А на самом деле в моих мыслях была только Батес. Неужели я не увижу ее до лета? Неужели я смогу перенести долгую эту разлуку? Я помнил вкус ее губ, доверчивый огонек в глазах. Милая Еркежан! Она была в моих мыслях и днем и ночью.

Так поется в народной песне. Я часто повторял эти строки в полусне и наяву, вспоминая Батес. С каждым днем мне все больше и больше хотелось ее увидеть. С каждым днем росла моя любовь. И она же внесла раздор в мои отношения с отцом. Все это закончилось опрометчивым поступком, которого я до сих пор себе не простил.

Прошло немного времени после моего возвращения в отцовский аул. Все заметнее таял снег, зазвенели ручьи, весеннее тепло пришло в степь. Я сказал домашним, что мне обязательно надо съездить в аул Танатар, побывать в школе. Я уже облюбовал себе верховую лошадь — стройного жеребенка темнобурой масти, такого упитанного и крупного, что, казалось, ему же три года, как было на самом деле, а все пять. Но отец и слышать не хотел о моем отъезде. Он решительно отказался дать мне лошадь. Я долго спорил с отцом, но напрасно. Тогда я задумал уехать, не посчитавшись с его запретом. Однажды я уже оделся в дорогу и вышел к лошадям. Передние ноги моего жеребенка были в путах. И неожиданно — я столкнулся лицом к лицу с отцом.

— Кто наложил путы на моего жеребенка?

— Я. — Отец уставился на меня тяжелым сердитым взглядом. — Я здесь хозяин. И у меня нет лошадей для темных грязных дел.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, отец?

— Значит, ты думаешь, я ничего не слышал? — Он еще ближе подошел ко мне, словно желая пронзить меня холодными злыми глазами.

Тут я начал догадываться, что отцу все уже известно, но на всякий случай спросил:

— О чем же ты все-таки слышал, отец?

— Ты отвечай мне прямо: почему ты бросил школу?

Врать было бесполезно. Откуда он только узнал, думал я, а вслух бессмысленно повторил его вопрос:

— Почему я бросил школу?

Отец взглянул на меня мягче и спокойнее:

— Оставь эти темные дела, мой мальчик. Ни к чему хорошему они не приведут.

— Темные дела? Я не знаю за собой никаких темных дел.

И я открыто посмотрел отцу в глаза.

— Ах, мальчик, неужели я ничего не понимаю? Неужели мы для тебя не найдем свободной девушки? А ты связался с чужой невестой, за которую уже уплачен калым.

— Калым, невеста… Какая невеста, отец? — продолжал я упрямиться.

— Не препирайся, Буркут. Не надо спорить с отцом. Пойми, мы только-только начинаем по-настоящему жить после откочевки. У нас еще мало сил. Мы не можем вести борьбу с такими воротилами, как Сасык.

Отец меня уже уговаривал, стремясь склонить на свою сторону. В голосе его не было грозных нот. Но я не мог, не хотел согласиться с ним. Врожденное упорство и желание видеть Батес взяли верх.

— Ты не волнуйся, отец, — прервал я его, — ты лучше поверь мне, что у меня есть дело в школе. Разве я не имею права взять из твоего табуна верховую лошадь?

— Если это не темное дело, бери хоть весь табун. — Отец снова вышел из себя.

— Скажи мне только, дашь лошадь или нет?

— Не дам, не дам! — в ярости закричал отец.

Я еще раз попробовал его переубедить, но все было бесполезно. Он догадался обо всем.

— Не для Жумана, сына Саудабая, я собирал и выращивал скот. Не будет по-твоему.

И отец решительно пошел к дому.

— Подожди, подожди! — крикнул я ему вслед.

— Как сказал, так и будет! — Он даже не обернулся, не замедлил шагов.

Я не отдавал себе отчета в том, что произошло дальше. Сам не помню, как в моих руках оказался складной нож, который я никогда не вынимал из кармана. Сам не помню, как сильным взмахом я распорол правый бок трехлетки. Бедный жеребенок взвизгнул и, взбрыкивая ногами, рухнул на землю. Отец бежал ко мне, а я, не выпуская из рук ножа, выкрикивал:

— Не подходи!

Но сам отошел немного в сторону и смотрел исподлобья на отца, окаменевшего над жеребенком. У несчастного темно-бурого конвульсивно вздрагивали ноги, а земля вокруг потемнела от крови.