Мы подъехали к колодцу, называвшемуся Катын-Казган — выкопанный женщиной. Здесь, у восточного подножья Кызбеля, мы останавливались и в прошлом году.

Сейчас было начало лета, ярко зеленели высокие и густые травы. Легкий и свежий ветерок разносил повсюду их крепкий и нежный запах. Казалось, он звал отдохнуть. Хотелось остаться здесь навсегда.

Наши немногочисленные верблюды и лошади щипали сочную траву. Наконец-то измученные долгой дорогой животные могли свободно пастись. И впрямь, когда верблюд ложился на землю, трава достигала его спины. Бедный верблюд! Он устал от долгого пути и тяжелой клади. Ему так хотелось отдохнуть, он прилег и удобно вытянулся, но тут сладкий запах трав приятно защекотал его ноздри. Верблюд поднял голову, чихнул, зашлепал губами. И, не вставая, принялся с хрустом пережевывать сочные стебли.

С нежностью я взглянул на мать. Истосковалась она по родной земле, устала ждать возвращения. И теперь, вдохнув знакомый до боли воздух Тургая, вдруг припала к травам грудью, распростерла руки, словно обнимая степь, и заголосила, запричитала от радости.

И я, как жеребенок, сорвавшийся с привязи, забегал, запрыгал, не чуя ног под собой. Катался по земле, снова вскакивал, мчался к колодцу, заглядывал в его темную глубину и шевелил ртом, будто втягивал в себя холодную чистую воду.

Другие тоже восхищались Тургаем, только сдержаннее, скромнее, как подобает серьезным людям. «Да, чудесно! Чудесно! Здесь можно жить!» И лишь отец ни жестом, ни словом не проявлял восторга. Он опустил глаза и угрюмо глядел себе под ноги. Должно быть, он вспомнил о коммуне «Искра», которая угрожала его спокойствию, и теперь думал, как бороться с ней. Причитания матери и моя беготня помешали его размышлениям.

— Перестань визжать, вставай! Никто у тебя не отбирает твоего щенка! — злобно крикнул он.

Мать в тот же миг замолчала, испуганно подняла голову.

— Пора ставить юрты! — буркнул отец.

Все принялись за дело. Работа не спорилась, решетчатый остов юрты расползался, и было сущим мучением натягивать на него соединяющие обручи. Тем временем нас окружили какие-то пешие и конные люди. Должно быть, их аулы уже расположились во впадинах — оврагах Кызбеля. С прошлой осени жизнь в Тургае стала налаживаться. И поэтому весной почти все тургайцы прикочевали на джайляу Кызбеля.

С помощью земляков мы установили, наконец, наши юрты, разгрузили и убрали вещи, полакомились еруликом — угощением в нашу честь. Ведь мы прибыли на джайляу позже всех. Гостеприимно встретила нас родная земля, близкие нам люди. Конские тропы, ведущие к нашему аулу, как говорится, не остывали от копыт.

В гости к нам приехала Батсапы, родная сестра моей матери. Мать и тетя были удивительно похожи друг на друга. Только мать моя, хотя и была старше Батсапы лет на пять, на шесть, выглядела значительно моложе. С грустью они вспоминали юность, расспрашивали друг друга о житье-бытье. По новым морщинам, по седине в волосах младшей сестры мать догадывалась, что нелегко ей пришлось в эти годы.

Батсапы приехала не одна: она привезла с собой младшего сына. Его звали Мусапыр. Он был изящен, тонок, щеголял в городской одежде. Его продолговатое, мягких овальных линий лицо было бы совсем приятно, если бы не нос, чуть крючковатый, как у хищной птицы. Я был значительно крупнее и крепче его, но все же Мусапыр выглядел взрослее. Да он и на самом деле оказался старше меня на четыре года. Мусапыр учился в Оренбурге.

В детстве я был драчун и забияка. Не было случая, чтобы я не отколотил мальчишку, гостившего у нас, не довел бы его до слез. Уж такой у меня был вздорный характер. Мусапыра, наверное, постигла бы эта же участь, если бы не его безропотность и тихий нрав. В душе я не чувствовал к нему большой симпатии, но он ни разу не давал мне повода вступить с ним в драку. Мусапыр многое унаследовал от своей матери, такой тихой женщины, о каких у нас в народе говорят: до того кроткая, что и у овцы не решится отнять травку. И хотя сын был в нее, мне все равно хотелось порой побить его. Но что поделаешь, если он мне всегда подчинялся. А ведь даже собака не кусает лежачего.

Особенно любопытной чертой Мусапыра было его умение угождать. Стоит только во время какого-нибудь незначительного разговора взглянуть ему в глаза и беспричинно улыбнуться, как и он улыбнется в ответ. Стоит тебе снова принять серьезный вид, холодно посмотреть на него, как и он становится серьезным, выражение его лица можно настраивать и менять, как настраивают струны домбры перед тем как проиграть мелодию.

Когда Мусапыр пытается мне пересказывать содержание прочитанных книг, его речь становится плавной, как река. Он любит декламировать стихи. Пожалуй, чаще всего рассказывал он мне о далеком Оренбурге, всячески расхваливал его и убеждал меня непременно ехать туда учиться. Но редко его слова доходили до моего сердца.

Едва Батсапы с Мусапыром уехали, как к нашим юртам стали прибывать новые гости. Так Батсапы проторила дорогу к нам сородичам и знакомым.

Однажды около нас остановились трое: верхом на двугорбом верблюде сидела женщина; этого верблюда вел за повод мужчина-верховой; за первым верблюдом на привязи медленно переступал ногами молодой верблюд-производитель — буыршын, через его спину был перекинут большой кожаный бурдюк, из него торчала мешалка для взбалтывания кумыса. Этот маленький караван замыкал мальчуган на саврасом жеребенке-трехлетке с укороченным хвостом и остриженной гривой. Только челка коня оставалась нетронутой. Всадники привлекли мое внимание, когда я находился в степи. Они подъехали ближе, и я внимательно разглядел их. Грузное тело пожилой темнокожей женщины едва умещалось между двумя горбами верблюда. Лицо ее было таким жирным, что не только глаза, но и нос заплыл. Ее голова, повязанная платком, казалась огромной, как котел. Что касается верхового, который вел в поводу верблюда, то его немудрено было принять за четырнадцатилетнего подростка, — таким он был низкорослым. Но густая вьющаяся черная борода говорила о прожитых годах. Пристально взглянув на мальчугана, замыкавшего караван, я удивился: лицом он больше походил на девочку.

Неподалеку от наших юрт они остановились. Чернобородый коротыш легко спрыгнул с седла и заставил лечь на колени отчаянно ревевшего верблюда. Он попытался снять женщину, но вероятно скоро понял, что одному это не под силу. Он стал оглядываться, словно в поисках помощника. В это время я подошел к ним и, хотя в душе посмеивался над низкорослым коротышом, но по обычаю отцов приветствовал его.

— Алейкум ассалам, — не очень приветливо ответил коротыш, бросив на меня недоброжелательный взгляд. Коротыш был озабочен тем, что ему не помогают снять старуху. — Ты чей сын?

— Отцовский! — не мог я сдержать своего озорства.

— Да разве бывают дети без отцов? Как ты со мной говоришь? Что ты болтаешь? Лучше помоги ее снять, — и коротыш показал на старуху. Но тут из юрты вышел отец и подбежал к путникам.

— Боже мой, да ведь это Кареке!

— Абеке! — низким мужским голосом воскликнула черная старуха. Боясь упасть, она старалась не шевелиться. Отец обнял ее, попытался снять, но и ему это не удалось. Только подоспевшая на помощь мать и еще несколько человек с трудом сняли толстую женщину. И среди мужчин и среди женщин я видел много толстых, но такой огромной и высокой толстухи до сих пор не встречал!..

И она и коротыш так удивили меня, что я и не заметил, как мальчуган слез со своего жеребенка и подошел к нам. Взрослые шумно здоровались со старухой по имени Кареке и с коротышкой Кикымом, а я всматривался в ребенка, смущенно стоявшего в стороне. Ну, конечно, это девочка!.. Глядя на тонкие приятные черты ее лица, на стройную, высокую фигурку, на длинные, изящные пальцы, сжимавшие камчу, я подумал, что она либо ровесница мне или же на какой-нибудь годик моложе. Словом, она была в том возрасте, которому приличествует наряд казахской девушки. Но почему же в таком случае она в одежде мальчика?

Матушка моя, здороваясь с Кареке, по обычаю попричитала, а потом, вытирая платком выступившие слезы, заговорила спокойнее, пока не увидела девушку-подростка.

— Боже мой, да ведь это Батесжан. Иди сюда, милая!

И крепко обняв ее, совсем смущенную, принялась целовать в лоб и щеки.

— О новостях, о своем житье-бытье давайте поговорим в юрте, — пригласил отец. — Кареке, должно быть, устала в дороге, да и день сегодня душный. Ну, заходите, прошу вас.

Кареке и впрямь выглядела уставшей, нездоровой. Она едва держалась на своих толстых ногах. Отец и мать подхватили ее под руки и повели в юрту. Девочка пошла вслед за ними. Только коротышка Кикым остался у верблюдов и вместе с Кайракбаем разнуздывал их и разгружал кладь с угощением, которое привезла с собой Кареке.

Маленький Кикым ступал тяжелыми шагами, словно стараясь прибавить себе важности и веса. Всем своим видом он говорил: «Я свое дело сделал, остальное устроится само собой, без меня».

— Кто они такие? — спросил я у Кайракбая, который вел к юрте отвязанного верблюда.

— Ты видел в прошлом году в Тургае Мамбета-хожу, потомка святого Жампы? Значит, видел. Так вот, эта толстая женщина Каракыз его старшая жена, байбише. А бородатый коротыш — родной младший брат Мамбета — Кикым. Девочка, одетая, как мальчуган, должно быть, вторая дочь младшей жены Мамбета. Твоя матушка зовет ее Батес. Старшая дочь, кажется, Катима, а по домашнему Какен. Имя же этой девочки, если я не забыл, Батима. Чаще ее называют Батес. Она всего на год моложе Какен, а Какен твоя ровесница.

Если мне память не изменяет, имя ее матери — Жания. Слышал я, в их доме принято говорить, что мать Батес — не токал, младшая жена, а старшая жена — байбише Каракыз. Помни это, и смотри не проговорись. Иначе ты смутишь девочку и обидишь байбише!

— Ладно, запомню! — сказал я, и мы с Кайракбаем разошлись по своим юртам.

Когда казахи собираются в гости к уважаемым людям, они по обычаю надевают самую лучшую, красивую одежду, будь она летней или зимней. Я сразу обратил внимание, что и наши новые гости разрядились вовсю: Кареке была в лисьей шубе с суконным верхом. Кикым натянул на себя чекмень из толстого сукна и самодельные сапоги с войлочными чулками. Девочка поверх камзола надела шубу из белого мелкозернистого каракуля. Когда я вошел в юрту, наши гости уже сбросили свои тяжелые зимние одежды. Степной свежий воздух проникал в юрту из-под приподнятой у основания кошмы. Разгоряченные красные лица гостей постепенно стали приобретать обычный вид. Темным и сухим становилось лицо Каракыз, еще недавно казавшееся мне багрово-черным. Бледной, белолицей выглядела Батес, розовость быстро сошла с ее щек. Без шубки, в тонком вельветовом камзоле, перетянутом в талии поясом, Батес была удивительно хрупкой и тонкой. Я смотрел на нее и думал: пошевельнется она, нагнется — и переломится. Вначале ее шея показалась мне чуть коротковатой по сравнению с высокой фигурой. Но сейчас я убедился, что и шея тоже соразмерна. Единственный недостаток нашел я в ее круглом красивом лице — это чуть узковатые глаза. Но, признаться, и глаза мне понравились — чистые и прозрачные, они блестели как ягоды черной смородины среди зеленых листьев.

Дней пять-шесть жили гости в наших юртах. Я присмотрелся к ним и привык. Каракыз была женщиной крутого и властного нрава. В семье она чувствовала себя хозяйкой, мужчиной — и не каким-нибудь замухрышкой, а сильным уважаемым человеком. Часто слова ее звучали приказом. Знайте, мол, наших и не вздумайте перечить. Коротышка Кикым тоже упорно стремился произвести впечатление крепкого, сильного человека, не гвоздя со шляпкой, как говорили у нас в аулах. Он рассказывал, что с малолетства занимается тренировкой скакунов и что кони, обученные им, во время байги всегда приходили первыми к финишу. Должно быть, он немного прихвастнул. Иначе бы во время беседы о скакунах не вспоминал так часто Калису. Я полюбопытствовал, кто она такая. И сведущий Кайракбай сказал, что Калиса — жена Кикыма, женщина вдвое выше его, статная, красивая, чистоплотная щеголиха, избегающая черной домашней работы.

— Хозяин дома совсем не этот коротыш, а его жена, — говорил мне Кайракбай. — Девушкой она не хотела идти замуж за Кикыма, но «святой» Жампа переубедил ее. До свадьбы она себя вела вольно, даже после замужества не изменила своим привычкам. Кикым знал об этом, но боялся, что если разведется, другой такой жены у него не будет. Злой, как хорек, буян, не дающий людям прохода, он ходит перед женой робким тетеревом, никогда ей не перечит. Эта Калиса командует не только своим мужем, но и всей аульной молодежью. Не было случая, чтобы во время игр какой-нибудь юноша или девушка выходили из ее повиновения. Не понравится ей поступок джигита, участника игр, Калиса скажет: «Ну, нам пора!» и поднимается с места, а вслед за ней уходят девушки и молодухи. Джигиты, знающие, что девушки подчиняются Калисе, стремятся прежде всего понравиться и угодить ей. А джигиту, который угодил ей, помогает сам бог. Никто лучше и скорее Калисы не сумеет познакомить его с приглянувшейся девушкой.

Так мне рассказывал Кайракбай. Но меня больше всего интересовала Батес. На первых порах мы чуждались друг друга, смущались, но мало-помалу сблизились.

Вначале она обычно отмалчивалась, а перед отъездом стала лучшей моей советницей. Батес часто напоминала мне детеныша дикой козы, которого мы около года воспитывали дома. Сперва очень пугливый, не подпускавший к себе людей, козленок постепенно стал самым ласковым домашним животным. Стоило его позвать, и он уже мчался к тебе, начинал бодаться, взбрыкивать, ласково тыкался мордой в колени и обижался, когда с ним переставали играть. Я очень привязался к козленку, даже полюбил его. И очень хорошо помню, как горько было у меня на душе, когда его растерзала хромая борзая наших соседей. Несколько дней я не мог ничего есть и безутешно плакал. Наконец, я решил отомстить; положил иголку в сырое мясо и подбросил борзой. Собака проглотила мясо и вскоре сдохла. Смерть ее была мучительной. Она делала судорожные движения глоткой, но есть уже не могла. Посмотрев на ее мучения, я понял, что мой козленок отомщен.

Как похожа была Батес на того козленка, и капризного, и ласкового. Она водила меня за собой как верблюжонка-двухлетку на поводу. Она делала то, что ей хотелось, и я никогда не смел ей прекословить. Не впервые я видел девочку, одетую мальчишкой. Помню, когда мы жили на берегах Сырдарьи, я встретил такую девочку. Ее прозвали Еркекшора — слуга мужчины. «Если ты сегодня мужчина, что ты будешь делать завтра?», «И кем ты будешь, если тебя выдадут замуж?»- вслух посмеялся я тогда над щеголеватой кичливой девчонкой.

Моя дерзкая выходка обидела не только девочку. Ее отец и мать поссорились с моей семьей. Поэтому здесь, у подножья Кызбеля, мои родители опасались, что я, по складу своего характера, могу оскорбить и Батес. Первое время они настороженно наблюдали за нами, но затем успокоились, убедившись в нашей дружбе. Так мы вместе играли, вместе разъезжали верхом в Тургайской степи.

Перед отъездом Кареке пригласила отца и мать приехать к ним в гости вместе с «братишкой-женихом». Подобные приглашения бывали и прежде. Порою я ездил вместе с родителями, порою оставался дома. Не знаю, как бы случилось на этот раз, если бы не одно обстоятельство. Вместе с отцом я поехал проводить гостей. Прощались мы далеко в степи. Сойдя с лошади, Батес мне сказала:

— Буркут, ты тоже приезжай, — не приедешь — обижусь! — и погрозила мне тонким своим пальцем.

И я ей пообещал.

В назначенный срок отец, мать, я, Кайракбай и еще человек пять-шесть поехали в аул Мамбета-хожи. Он находился на западной стороне Кызбеля, в урочище Таскудука — Каменного колодца. Вокруг виднелись и другие аулы. Юрты аула хожи приятно выделялись своей белизной. Особенно центральная юрта, возвышавшаяся над остальными, как огромный одногорбый верблюд. Такие богатые светлые юрты редко встречаются в наши дни. Как показалось мне, в окрестностях аула паслось очень много скота. Особенно коней и верблюдов. Отец даже вздохнул с печальной завистью:

— Ведь вот как живут люди! Они не меняют стоянок своего аула, они знают свои угодья… Не то что мы! Кочуем туда-сюда. Посмотрите на их скот и на наш!

Уже совсем недалеко от аула хожи двое верховых галопом вылетели нам навстречу. Я не думал о том, кто был вторым всадником, но первой — я не сомневался — мчалась Батес. Я разгорячил коня и оставил далеко позади отца и его спутников.

Было это мальчишество или другое чувство, но так или иначе — я думал только о Батес. Я поравнялся с ней и, крикнув на ходу: «Давай состязаться!»- проскакал дальше. Оглянувшись через несколько мгновений, я увидел, что Батес мчится за мной, и голова ее лошади почти касается хвоста моего коня.

Казахи любят игру, называемую «кыз-куу». В ней участвуют верховые — девушка и джигит. Джигит догоняет девушку. Он получает право поцеловать ее, если догонит до определенного игрой места. В противном случае джигит резко поворачивает коня назад. Девушка скачет за ним. Догнав джигита, она стегает его камчой до финиша.

Нынешняя скачка с Батес представилась мне этой игрой. Мой скакун не раз побеждал на байге. Отец приобрел его у одного из самых близких своих друзей. Дам я волю коню, — он победит и в этой скачке. Да вот беда, уж очень самолюбива Батес. Я изучил ее характер в прошлый приезд. Если будет не так, как ей хочется, она может жестоко обидеться.

Попробуй только я ее обогнать или не позволь ей себя догнать, она расстроится, будет злиться. Ну, а я, понятно, не огорчусь, оказавшись побежденным. Вот поэтому я и придержал своего коня, пропустил всадницу вперед и только делал вид, что изо всех сил стремлюсь не отстать. Так мы проскакали больше версты. Залаяли аульные собаки, встревоженные конским топотом. Самая отчаянная из них бросилась на моего коня и укусила, должно быть, за голень. Испуганный конь на скаку взбрыкнул ногами и сбросил меня с седла. Оглушенный сильным ударом, я с трудом поднялся. Болела голова, по лицу текла кровь. Аульные собаки, словно злорадствуя, сидели неподалеку от меня, навострив уши. Увидев подъезжающую ко мне Батес, я прикрыл ладонью лицо.

— Что с тобой случилось? — Батес была совсем рядом. Она спрыгнула с лошади, подошла ко мне. — Что с тобой случилось? Ты не поранил глаз?

— Нет, глаза целы, — и я отнял ладонь.

Из нагрудного карманчика она достала маленькое зеркальце и поднесла к лицу. Я увидел, что над правой бровью содрана кожа. Какие-то люди подошли к нам и стали меня успокаивать. Мол, с кем это не случается. Голова цела, кости на месте, маленькая ранка заживет. Кто-то уже поймал моего коня. Подъехал и отец. Он был недоволен, даже обижен. Как же так?! Его сын, джигит, упал с лошади перед самым аулом.

— Ну, сынок, садись на седло и не вздумай падать еще раз.

Да что отец! Я сам был раздосадован своей неловкостью, сам был готов сгореть от стыда. Я сел в седло и тихо поехал к аулу.

Так мы наконец достигли большой белой юрты. Кареке, несколько мужчин и женщин вышли к нам. Они видели, как я упал, теперь донимали меня своими жалостливыми расспросами.

— Не тяжело ли ранен бедный мальчик?

— Голова, наверное, сильно болит?

В юрту нас пригласила Карекен, и я подумал, что хозяина, значит, нет дома, иначе бы он тоже встречал нас. Я скромно шел позади старших.

В юрте, на почетном месте — торе сидели три-четыре аксакала. В правом углу, на подстилке из шкур, расстеленной перед кроватью, сидел пожилой большеголовый человек. Кровать была украшена казахской резьбой по кости. Я по привычке стал присматриваться к этому человеку. Он носил коротко подстриженные усы и необычную — в три клинышка — бородку. Из-под нависших бровей смотрели большие навыкате глаза. У него был большой нос, короткая толстая шея и тяжелое массивное тело. Смуглой кожей и резко очерченными чертами лица он походил на узбека. Это сходство довершалось и одеждой: черной тюбетейкой, желтым чапаном, расшитым шелком, белыми широкими штанами. Когда мой отец и его спутники поздоровались с ним за руку, я без знака старших присел у порога. Это не понравилось отцу: он искоса, неодобрительно посматривал на меня. А похожий на узбека великан и внимания не обратил на мою ребяческую невежливость. Ему, как видно, было не до меня.

Скоро я понял, что он приходился Мамбету-хоже родным братом. Коныр, так звали его, был первым и по возрасту и по уважению среди потомков «святого» Жампы. Разговаривал он мало, тягучим и медлительным голосом и все время пыжился, напускал на себя суровый вид, сидел неподвижно, как вбитый в землю кол. Но, самое удивительное, — Коныру было семьдесят восемь лет, хотя и сединки нельзя было обнаружить в его иссиня-черных волосах, и все зубы — крупные и желтые — были целы.

Когда мы уже освоились с обстановкой и неплохо чувствовали себя в прохладной юрте, приехал Мамбет. Он остриг свою пышную, как у Коныр-хожи, бороду, но зато так отпустил коротенькие прежде усы, что их концы закручивались. Причина такой перемены объяснялась просто: прошлой осенью в Тургае он закончил месячные курсы учителей и зимой в своем ауле занимал должность государственного учителя.

За короткое время я успел здесь перезнакомиться со всеми. Прежде всего я узнал родную мать Батес — Жанию, хотя при мне ее не называли по имени. Всеми своими чертами и фигурой Батес была точная копия матери. И меня поражала та убежденность, с которой Батес называла родной матерью эту черную чужую старуху, на которую она и отдаленно не походила.

Что я узнал еще? Жания рожала после Батес несколько раз, но все ее дети умирали в младенчестве, кроме мальчугана Сеила, которому к этому времени исполнилось четыре года. Но и Сеил тоже считался ребенком черной старухи.

Жанию можно было принять за пожилую женщину, хотя на самом деле ей было всего тридцать лет. Ее муж был старше ее на девять лет, а выглядел особенно рядом с ней совсем молодым: у него были такие розовые румяные щеки, что, кажется, дотронься до них — и брызнет кровь.

Дочь бедняка Жания была привезена в юрту Мамбета, когда ей исполнилось всего четырнадцать лет. За нее Мамбет уплатил полный калым — сорок семь голов скота. Но вручал калым не он сам, не сам ездил за невестой. Для хожи, аткаминера и богатого торговца ехать к бедняку считалось унизительным. И он послал за Жанией старшую свою жену — байбише.

Если женщина в доме, где заждались детей, приносит то сына, то дочь, — значит в семью пришла удача. Если к тому же она энергична и расторопна, то ее очень скоро начинают уважать. Но я довольно скоро приметил, что Жанию совсем не уважают в этой семье. А работает она больше всех — встает с рассветом и до темноты занята домашним хозяйством. Сколько труда вложила бедная Жания в семейное богатство! Но сама она не заработала себе и на праздничное платье, ее обычная одежда — какое-то латаное тряпье.

Даже дочь, родная дочь Батес избегает ее, считая своей матерью Каракыз.

Хозяйством Мамбета по его поручению управлял Кикым, человек деловой, «крепкий», как говорили про него. Он умел держать в руках наемных работников и наблюдать за тем, как пасутся и множатся стада.

Но настоящим правителем на деле оказалась Калиса — жена Кикыма.

Это была одна семья, хотя и жила она в двух юртах. Продукты питания и домашняя утварь в каждой юрте были своими. Юрта Кикыма и Калисы считалась младшей юртой — отау.

В обычные дни Калиса не вмешивалась в жизнь большой юрты. Когда же приезжали гости — о них заботились все сообща.

Доход был общий, но поровну его не делили. Жизнь в ауле Мамбета-хожи отличалась еще одной особенностью. Несмотря на то, что богатство было сосредоточено в большой юрте, именно там было неряшливо и неуютно. А отау напоминала расцвеченную — всеми красками деревянную чашу. Каждая вещь занимала в ней свое место и выглядела красивой. Аккуратно и приятно одетой была и сама Калиса. Казахи говорят, что малое потомство бывает у самых породистых. И у лебедя и у орла — а среди птиц нет выше их — самки приносят по два яйца. Царица зверей — львица — рожает только двух детенышей. Должно быть, и Калиса была особой породы. За девять лет замужества она родила только одного сына — Актая. Его, пятилетнего мальчика, она одевала по-городскому красиво, заботилась о том, чтобы он был всегда чистым, подстриженным. Рядом с ним маленький Сеил, одетый в тряпье, выглядел сыном раба.

— Отчего это так? — спросил я у Кайракбая.

И он мне объяснил, что дело здесь совсем не в неряшливости или небрежности родителей, а в некоторых казахских обычаях. Долгожданному сыну дают плохое имя, чтобы его не коснулось дурное слово. Спасибо еще, ребят не принято называть собачьей головой Итбас или богатым свинопасом — Шошкабаем. И плохую одежду надевают на ребенка, чтобы его не сглазили!

В этот свой приезд я еще ближе познакомился с Батес. И чем внимательнее я присматривался к ней, к ее поведению, тем чаще думал: «Она ведь держится как и подобает девушке. Почему бедняжка до сих пор считает себя мальчиком?»

Своими осторожными движениями, своим еще спрятанным в глубине души характером она напоминала мне нераскрывшийся бутон ландыша. Тонкая, нежная, чувствительная к холоду, она была и впрямь цветком, еще не подставившим лучам солнца свои свернутые лепестки. Какой она станет завтра? Может быть, она пышно расцветет как городской, заботливо выращенный цветок с широкими лепестками, но лишенный настоящего аромата. Но я верю, что она будет скромным небольшим цветком наших степей, цветком с душистым нежным запахом. Но что бы там ни было, как походила она сейчас на только что завязавшийся душистый бутон ландыша!