Отец, стремившийся разбогатеть и на отдаленных берегах Сырдарьи и в пыльном Тургае, сам едва не попал в капкан. Наутро после разговора с Еркином он начал собираться в обратный путь. Жить в городке было и опасно, и бессмысленно.

Одну из наших трех лошадей отец продал и купил вместо нее верблюда, на которого удобнее навьючивать кладь. Верблюд предназначался Кайракбаю. Кайракбай, как обычно, пробовал пошутить по этому поводу. Но в то утро отцу было не до балагурства. Кровь отлила от его лица, ставшего бледным и злым. К отцу трудно было подступиться не то что Кайракбаю, но и пожилому уважаемому человеку. Кайракбай заегозил, как молодой бычок, помахивающий издали хвостиком перед грозным быком. Он даже не решился спросить у отца, какой дорогой мы поедем, и попросил меня узнать об этом. Но отец и мне сердито ответил:

— А тебе не все ли равно, ты ведь не знаешь дороги.

Я обиделся, но не оробел:

— Скажешь, тогда буду знать.

Отец, чтобы отвязаться от меня, нехотя рассказал:

— Вначале будем ехать вдоль озера Сарыкопа, потом пересечем джайляу Кызбеля, через Аксуат, возьмем направление на леса Аман-Карагая и святое озеро — Аулие-коль, оттуда доберемся до Кустаная. Там пересядем на поезд…

Я передал разговор Кайракбаю. Как он обрадовался, что скоро увидит родную степь! Как он просиял!

— Только жаль, что мы не остановимся у Сарыкопа. Он ведь ничего тебе не сказал об этом. Там наша зимовка — кыстау. Хорошо бы отдохнуть у озера денек-другой. Может, попросим его завернуть?

Но я посоветовал Кайракбаю не докучать просьбами и без того раздраженному отцу.

Мы стали собираться в дорогу.

Вначале наш путь проходил по глинистому скучному плато — такыру. Часто встречались белые, как пролитое молоко, солончаки. Кайракбай рассказывал мне, что именно сюда Амангельды заманил царские войска и здесь, в безводном пустынном краю, наголову их разбил. В этом сражении был ранен и мой отец.

За такыром пошла ковыльная степь. Ковыль мягко и ритмично колыхался под ветром. Степь здесь напоминала простор Аральского моря. Прошлым летом мы ездили с отцом к Аралу. На рыбачьем паруснике поплыли к острову «Барса-Кельмес» («Уйдешь-не вернешься»), расположенному далеко от берегов, чуть ли не на середине моря. В первый день наше плаванье было спокойным. Суденышко слегка покачивалось на волне. Но, когда мы отдалились от берега, белопенные волны становились выше и выше. Мы то стремительно подымались на гребне яростного вала, то снова ныряли в морскую пучину. Порою думалось — утонем, не вернемся домой…

Ковыльные тургайские волны были мягче и спокойное. Но, как и в Аральском море, невысокие и редкие у берегов, они сгущались к центру. Углубляясь от юговосточного края такыра и Сарыкопа, мы неожиданно почувствовали себя в безбрежном ковыльном просторе. Если там, у такыра, гривы ковыля при легком дуновении ветра начинали едва слышно перешептываться, то здесь они шумно закипали, как морские буруны, и голова томительно кружилась от однообразного гула… Я слышал, что морские волны подымают со дна драгоценные камни и порой выбрасывают их на берег. Вот так и ветер Тургая, раскачивая ковыль, подымает пряный запах трав и наполняет упругий степной воздух ароматами мускуса. Ойпырой, как ты прекрасна, степь!.. Ойпырой, как целебен и вкусен твой воздух!

Мы ехали неподалеку от восточного берега Сарыкопа. Щадя не слишком откормленных коней, не спешили, делали стоянки и к исходу дня достигли урочища Катын-Казган, названного так по имени колодца на джайляу у подножья Кызбеля. Здесь давно уже не останавливались кочевые аулы, и земля заросла густой свежей травой. Волнение Кайракбая оказалось напрасным. Отец не торопился. Он давно тосковал по этим местам и без наших просьб задержался на джайляу. Он бродил со мною и Кайракбаем по сочной, зеленой после дождей траве и любовался открытым простором. Но самым привлекательным был для нас сам колодец, у которого мы провели два дня.

Как рассказал отец, я родился у этого колодца весной, когда наш аул только приехал на джайляу. Поэтому меня особенно тянуло к нему и теперь. Лежал на земле верблюд, остывали разгоряченные кони. А я достал из переметной сумы ведро для варки пищи, привязал к его ручке веревку и позвал Кайракбая к колодцу испить воды.

К колодцу не было тропинок, давно люди не утоляли здесь жажду. Мы заглянули вглубь и увидели темную воду. Я закинул ведро, и оно сразу наполнилось доверху. Вода была прозрачная, как слеза, холодная, как лед, сладкая, как медовый напиток. Я закрыл глаза от наслаждения и пил, не переводя дыхания. И вдруг что-то скользкое, неприятное коснулось моих губ. Я посмотрел и увидел дохлую мышь. Без всякой брезгливости я ее выбросил из ведра и с прежней жадностью припал к воде.

— Как только ты можешь? — удивился Кайракбай. Но я оставил его слова без ответа. И только почувствовав, что утолил жажду, сказал:

— Материнское молоко всегда остается вкусным. И мышь его не испортит. Не правда ли?

Кайракбай согласился со мной и даже вздохнул.

Вода Катын-Казгана для меня всегда будет сладкой, как материнское молоко!

Два дня мы здесь отдыхали. Ранним утром в час отъезда я пошел попрощаться с колодцем. Первые алые лучи солнца скользнули по его краю и осветили высохшую твердую землю глубокого ствола. Эта земля впервые показалась мне темно-красной. Я сковырнул пальцем несколько сухих песчаных комков и растер их на ладони. Я подумал, что эта земля впитала мою кровь, кровь моих предков. Когда вскоре мы уезжали, и я взглянул в сторону колодца, то убедился еще раз: красноватый теплый оттенок не исчез. Это был цвет моей земли. Больно было мне с ней расставаться!

Родная моя земля…

Такой же безлюдной была степь, таким же густым и волнистым ковыль. И вдруг на горизонте показались незнакомые мне очертания синеватой стрельчатой каймы. Мне сказали, что это и есть Аман-Карагай, но я не сразу поверил. Только когда мы подъехали ближе, я действительно увидел лес, большой лес, где вперемешку росли березы и сосны. Ни прежде, ни после не доводилось мне видеть такого чудесного леса. С прямыми медными стволами сосен соперничали своей стройностью и красой серебристо-белые стволы кудрявых берез. А когда мы въехали в тень деревьев, я залюбовался солнечными лучами, которые просачивались сквозь листву и хвою, колеблемую ветерком со степной стороны. И, казалось, по земле медленно прокрадываются пятнистые барсы. Стоит соскочить с коня и пойти по траве среди кустарников, как заметишь под мелкими листьями темно-алые ягоды малины, пахучие, сладкие, щекочущие язык.

Извилистая лесная дорога привела нас к светлому озеру, круглому и довольно большому. В это время легкие облака заволакивали небо. Облака отражались в озере, затенили его, и вода поэтому казалась темной и блестящей, как ртуть.

— Вот это и есть Аулие-коль! — сказал отец, и я вспомнил его прежние рассказы, что в глубине Аман-Карагайского леса спрятаны семь озер с чистой пресной водой и, что на их берегах раскинулись поселки крестьян-переселенцев, обосновавшихся здесь лет сорок тому назад. А еще раньше на берегу одного из семи озер была кыстау — зимовка одного уважаемого человека по имени Жампыхожа.

— Те, кого называют хожой, считаются потомками пророка Мухаммеда, — говорил отец. — Имя Жампы было Жан-Мухаммед. Но казахам было трудно произносить это имя полностью, и его стали звать кратко Жампы. Он приехал со стороны Туркестана к хану Младшего жуза Абулхаиру, и хан сделал его своим имамом. Казахи были плохими мусульманами, и он обучал их посту — уразе и молитве — намазу, предсказывал будущее, учил детей, лечил больных заклинаниями и нашептываниями. Поэтому его стали считать святым, и озеро назвали Аулие-колем.

— Помнишь, — продолжал отец, — мы видели в Тургае Мамбета. Отец Мамбета — Карахожа, потомок Жампы, нашему деду приходится племянником. Но Карахожа знал немного. Обряды вроде обрезания, и сбор на мечети — зекет и кушыр. Ум у него был небольшой, красноречием он не отличался, любил угощаться, но не любил угощать. Сын его, Мамбет, мало чем походил на отца. Рос он способным, бойким. Дома узнал первые азы грамоты, но решил учиться дальше. Упросил, чтобы его послали в медресе ишана Зейнуллы в Троицке. Там он хорошо усвоил и старую грамоту — кадим, и новую грамоту — жадши.

Женился он на Каракыз, младшей сестре известного в тех краях бая из рода кипчаков — Смаила, сына Жаманшала. Каракыз была уже в возрасте — около тридцати лет. Женихи в синих сапогах, люди состоятельные, ее не брали, а женихам в сыромятных сапогах — бедноте — отказывали ее родители.

Женившись, Мамбет стал приказчиком в большом торговом деле, связанном с Москвой и Петербургом, Бухарой и Хивой, Омском и Семипалатинском. Мамбет разбогател, но ему пришлось вернуться на родину, когда обанкротился Смаил и их общему имуществу грозила конфискация. Мамбет, продолжая заниматься торговлей, принял на себя и обязанности муллы. Во время восстания шестнадцатого года он был против Амангельды. Повстанцы угнали у него скот так же, как у нашей семьи. Но он, лишившись своих табунов и отар, оставался куда богаче моего отца. И если бы не революция, он разбогател бы опять. Во времена Алаш-Орды он снова стал подниматься и был избран имамом. Но тут установилась Советская власть, и все его планы рухнули.

— Теперь он, бедняга, в чужие дела не вмешивается, таится дома, — размышлял вслух отец. — И только одна надежда сейчас у него, как и у всех состоятельных: присвоить часть скота, присланного для голодающих…

Отец обижался на Мамбета, часто наезжавшего прежде к нему в гости. После дел, затеянных Еркином, Мамбет сразу скрылся и не предупредил нас. И вот теперь отец к нему не заехал, хотя его дом был на нашем пути.

Однако на берегу Аулие-коля отец не раз вспоминал и родичей Мамбета и его самого.

— Вообще-то хожа не всегда бывает богатым, — говорил он. — Но если много земли, то и скот легче приумножать. А в Аман-Карагае много пастбищ с высокой сочной травой. Вот и сын Жампы — Акхожа и сын Акхожи — Карахожа из года в год увеличивали свои стада, отары и табуны. Одних лошадей у Карахожи было до двух тысяч. Но пришел черный год джута «Такыр-коян» и погибло много скота — и только сотня лошадей осталась у Карахожи. Вот и пришлось ему взяться за ремесло муллы — обрезание. И Мамбет после падения Алаш-Орды тоже занимался этим малоприбыльным делом. Да и чем ему было заниматься: байбише Каракыз не принесла ему детей. Младшая жена — токал рожала только девочек. И только в наше беспокойное время дождался он сына. А ведь дочки — не опора очага! И вот теперь, пожилой и небогатый, он занялся, чтобы как-то существовать, ремеслом своего отца.

— Впрочем, — добавил отец, — его смиренности я не очень-то верю. Он найдет способ жить безбедно.

…Мы пробыли в Аман-Карагае около недели, гостили и в русских селах и в казахских аулах. С неохотой я отправился дальше. Будь бы моя власть, я жил бы здесь все лето. Все здесь есть — густой лес, и озеро с родниковой чистой водой, и освежающий воздух. К конским гривам липнут лесные ягоды. Не бывает здесь докучливых комаров и слепней. И хотя холод проник в аулы этого края, жить здесь все-таки легче, — выручают русские крестьяне Семиозерного. За все эти дни мы не встречали в Аман-Карагае пухнущих с голода, не видели просящих милостыню…

…Кустанай оказался небольшим городком на высоком берегу Тобола. Среди деревянных рубленых домов двухэтажные попадались очень редко. На широких улицах в сыпучих песках росли низенькие деревца.

— Городу лет семьдесят-восемьдесят, — просвещал меня и Кайракбая отец. — Костанаем его назвали по имени матери знатных людей из рода кипчаков Кангожа и Бальгожа. Могила Костан-ай, одной из двух близнецов, находилась на том самом месте, где заложен город.

У отца и в Кустанае был один родственник — богатый бай Мынайдар, ему принадлежали дом, магазин, мечеть и медресе — почти целый квартал.

Кустанайские баи тучнели от праздности — целыми днями пили пиво и играли в девятку. Отец тоже примкнул к картежникам и неожиданно для меня — прежде он соблюдал мусульманский запрет на спиртные напитки — все эти дни был под хмельком. Ему повезло в карты. Он выиграл целый мешок денег. Впрочем, в ту пору они ценились очень дешево.

Из Кустаная мы поездом доехали до Челябинска, и оттуда через Кинель к себе домой…

Так говорил великий Абай. Вот и нам казалось, что мы только вчера выехали из дому. Хотя нигде долго не задерживались, не гостили, а лето уже прошло.

Зима на берегах Сырдарьи начинается поздно, зато осень приходит рано и длится почти до декабря. У нас в Тургае к жатве обычно приступают в конце августа или в первых числах сентября, а здесь к этому времени весь хлеб бывает уже в закромах.

К нашему приезду жатва кончилась, и между нашей семьей и жителями местных аулов вспыхнули распри и ссоры. Я уже говорил, что отец весною многим одолжил семенное зерно из своей потайной норы, а осенью рассчитывал получить в пять-шесть раз больше.

Пришла пора получить долг, но должники, как сговорились, вернули отцу только то, что он давал. Будь бы это в старые времена, перед войной, когда отец был болысом — волостным, все бы обстояло иначе. Должники бы в дом принесли пшеничку. Не то бы он так уселся им на плечи, что никто бы и пискнуть не посмел. Но те дни миновали. Что же оставалось делать отцу? Он поехал в Ак-Мечеть к своему постоянному советнику Аралбаеву и очень быстро вернулся с казахом Лаумуллиным и еще двумя милиционерами. Лаумуллин, как поговаривали, был начальником штаба уездной милиции. Ему было лет тридцать пять, но, судя по всему, он прожил трудную жизнь. Во рту у него поблескивали вставные зубы, он припадал на правую ногу. Его смуглое в оспинках лицо наливалось кровью, когда он кричал, сжевывая слова. Но как ни крут был Лаумуллин, должники оказались тоже не робкого десятка. Их волю не могли бы сломить и кокандские наместники. Они не отступали. А когда милиционеры попытались применить силу, их самих едва не избили. Словом, долги отец так и не получил. Лаумуллин ни с чем вернулся в Ак-Мечеть.

Но и на этом дело не кончилось. Люди, обиженные отцом и милицией, написали заявления не только руководителям Туркестанской республики, но и в Москву. В начале зимы из Ташкента приехала комиссия. Отца посадили в тюрьму. Выручить его сумел только Аралбаев.

Опять из рук ушел достаток, приобретенный хитростью. Злился отец отчаянно. А тут на его беду и в семье у нас стало неблагополучно. Отец решил выдать замуж двух оставшихся сестер, с корыстной целью получить калым, и просватал их довольно ловко. Мать заупрямилась. Но все-таки старшая, Береп, была отдана жениху. Но когда пришла очередь Булис, отец ничего не мог поделать. Мать защищала ее как тигрица. Отец попытался силой вырвать дочку из материнских рук, но за мать и сестру стали горой мы с Текебаем. Волей-неволей отцу пришлось смириться.

«Счастье улетает оттуда, где гнездится раздор». Справедливость старинной казахской поговорки мы все чувствовали на себе. Ладу не было и в помине в нашем доме. После ссор, связанных с дочерью, и говорить никто не мог друг с другом спокойно. Есть такое изречение:

И еще говорил один акын:

Отец, казавшийся грозным всем посторонним, уже не страшил мать. У нее после долгих лет молчания развязался язык, и она не давала себя в обиду.

Думаю я о своем доме и снова вспоминаю изречение одного аульного острослова:

Словом, старые раздоры разгорелись костром, и мать не только в злости и напористости перестала уступать отцу, но и в своем властолюбии.

После этих распрей отец еще чаще стал отлучаться из дому. Перед самой весной он взял меня с собой в Ташкент. Мы остановились у знакомого узбека Балат-хана, который в царское время вел торговлю в Иргизе и Тургае. И в каждом этом городке он имел не только магазины, но и дома и семьи. Впрочем, жены и магазины были у него и в других местах. Мой отец, давний приятель Балатхана, не так давно отдал ему в жены свою молоденькую племянницу. Балатхану ко времени нашей встречи было уже семьдесят. Седой, морщинистый, обрюзгший, он медленно передвигался, опираясь на палку, и уже ничего не видел без очков. А отцова племянница, его жена, оказалась такой молодой, полнотелой, красивой… Она только раз выходила к нам, скрываясь все остальное время на женской половине. Старый Балатхан ко всем ее ревновал.

Нас обильно угощали и здесь и у других знакомых, чаще всего образованных влиятельных казахов. И несмотря на то, что я был мальчуганом, присматриваясь к этим людям, слушая их беседы, я многое начинал понимать. В Ташкенте осели сливки Алаш-Орды. Здесь был главарь алашордынцев Западного Казахстана Жиханша Досмухамметов, восточноказахстанский главарь Халил Габбасов и центральноказахстанский — Айдархан Турлыбаев. Всех не счесть. Были здесь и известные писатели — Магжан Жумабаев и Жусыпбек Аймаутов.

Нет, они не просто гуляли. В Ташкенте шла напряженная работа. Я слышал разговоры о статьях и стихах в местной газете «Белый путь» и журнале «Звезда». Но особенно удивился я рассказам о басмачах. Они прячутся в горах Памира и Тянь-Шаня, а руководит ими турецкий паша Ануарбек. У меня даже мороз по коже пробежал, когда я услышал произнесенные шепотом слова, что этот Ануарбек в начале зимы тайно приезжал в Ташкент и совещался со здешними националистами.

Один из новых знакомых напрямик сказал отцу:

— Чем так жить, гонимому ветром, скрываться в оврагах, не лучше ли тебе перебраться к басмачам.

Отец заколебался:

— А как это можно сделать?

— Ты только решись, остальное не так уж сложно. Хочешь — иди в басмачи, хочешь — перейди границу — афганскую или иранскую.

Отец продолжал колебаться, а уже потом сказал мне:

— Не все алашординцы съехались в Ташкенте. Среди них нет твоего дяди. А он и хитростью, и умом, и знаниями никому здесь не уступит. Почему, интересно, он в стороне?

Вскоре отец узнал, что мой дядя из Чингистау перебрался в Оренбург и устроился там на службу. Отец стал задумываться — почему это произошло. Прощаясь со своими ташкентскими друзьями, он пообещал им скоро вернуться и сообщить свое решение.

В поезде он неожиданно сказал мне:

— Ты сойди на станции Джусалы и отправляйся в аул. Скажи всем, что я задержался в Ташкенте. А я поеду в Оренбург и повидаюсь с дядей. Смотри, никому об этом!

Возвратился отец только через месяц.

— Летом здешние зажиточные люди будут кочевать в Каракумы. Мы вначале присоединимся к ним, а потом незаметно продвинемся дальше дорогой Сазан-бая. Там через Ак-коль к Тургаю и вторую половину лета проведем у своего Кызбеля.

Так говорил отец.

И перед моими глазами маревом проплывали родные края. Они и во сне мне снились, они звали наяву. Но тяжкая власть отца связывала меня, как заарканенного жеребенка. Поэтому я был рад предстоящей поездке в Тургай на джайляу Кызбеля.

Жди меня, родная земля. Скоро, очень скоро я снова увижу тебя.