Весной мы присоединились к аулам, кочевавшим в сторону сырдарьинских Каракумов. И хотя мы хранили в тайне решение навсегда покинуть туркестанские края и возвратиться в Тургай, соседи, кажется, разгадали наши планы. Уж слишком тщательно готовил отец верблюдов и снаряжение. Было ясно, что он задумал далекую кочевку. Он ничего не хотел оставить в кармакчинском ауле, вплоть до изгороди для загона скота. Он навьючивал на верблюдов даже жерди — мол, пригодятся, не забыл подпорки и даже кизяки. Что не под силу было увезти, он продал по дешевке.

Собирались, можно сказать, открыто, но никому не выдавали своих намерений.

Я спросил у отца:

— Зачем мы играем в прятки? Неужели надо скрываться от своих соседей?

— Заткни глотку! — прикрикнул отец. — Или ты хочешь, чтобы нас ограбили?

Караваном в десять верблюдов мы тронулись в путь. Через пять-шесть ночевок мы уже достигли Каракумов. Нам пришлось пересечь безводную широкую степь, поросшую полынью, житняком, заячьей костью. Чаще и чаще попадались заросли саксаула и колючего тростника — жынгыла. Колодцы встречались редко. Тропки к ним знали только старожилы этих мест. Нещадно палило солнце.

Когда остались позади сыпучие песчаные бугры, снова повеяло весенней прохладой. Здесь было вдоволь корма. Два года в эту сторону Каракумов не кочевали аулы. Может быть, поэтому здесь и поднялась такая высокая сочная трава. Хорошо было за песчаными буграми и с водой. Стоило выкопать неглубокий колодец, как он заполнялся водой до краев. Рассказывали, что в низинах, поросших кугой, степные козы передними копытами выбивают ямки, и на дне таких ямок сразу выступает вода. Я как-то наблюдал, как этим же способом и лошадь добывала воду. Отощавший на берегах Сырдарьи скот разбредался по пастбищам и быстро нагуливал жир. Кисло-сладкие каракумские травы куда питательнее сырдарьинских. Мясо и молоко скота, откормленного в Каракумах, и вкуснее и полезней. Гуще и слаще сливки, пьянее кумыс.

В этом году в песках было много дичи, но отец забросил охоту и неутомимо продвигался вперед. К исходу лета мы уже вышли на окраину Тургайской степи. И первый ковыль засверкал на солнце, как брызги пены близкого ковыльного моря. Вовсю заливались жаворонки, степные соловьи. Они, словно с почетом встречая нас, тысячами подымались в глубокое голубое небо и, невидимые, распевали свои песни. Погода была почти все время ясной. Только однажды приплыли с севера белесые облака, и редкий дождичек прибил пыль на дорогах.

Как никогда много зорманов — сусликов было в это лето в Тургайской степи. Раньше за ними охотились, гоняли их, и они встречались очень редко. Теперь же они, как столбики, вбитые в землю, неподвижно возвышались вдоль дорог и тропок. И только когда мы вплотную приближались к ним, скрывались в норках, вильнув хвостом. От их норок шел приятный мускусный запах, смешанный иногда с полынной горечью. Я узнал, что девушки и щеголи-джигиты в нашем краю зашивали хвосты сусликов в рукав с той же целью, с какой нынешние франты пользуются одеколоном и духами. Запах назывался жупар.

Любуясь красою родных мест, я с особенным восторгом наблюдал за стадами пасущихся дроф. Они тоже перестали бояться человека. Но когда мы подъезжали к ним совсем близко, они убегали, хлопая широкими крыльями. Порою они взлетали на высоту человеческого роста и снова опускались неподалеку от нас. Отец раньше готов был охотиться на дроф с утра до ночи. Теперь же он не обращал на них внимания.

Другие баловни степи — журавли кружились в небе и перекликались между собой.

— Видишь, обучают летать птенцов, — говорил мне отец, — нет другой птицы, которая в степи летала бы так высоко!..

Так встречали нас птицы и звери. Но люди Тургая, — среди них так много знакомых, — до сих пор не встречались на нашем пути.

Мы проезжали берегами белого озера, Акколя. Я много слышал о нем, но увидел впервые. Много птицы гнездилось в его камышах, а у самого берега, затянутого водорослями, кишела рыба. И все это богатство пропадало даром!

Гладкая прямая дорога привела нас от озера к речке Кенжаик, впадавшей в родное Сарыкопа. Мне казалось, я знаю здесь каждый кустик, помню запах каждой травинки. Весною Кенжаик заливает берега, а летом входит в свое русло. В густой прибрежной траве может спрятаться жеребенок. Шелковым узорным ковром расстилаются цветы. Чего только здесь не найдешь: и дикий лук, ароматный и сладкий, и буылдык с белыми цветами на длинных стеблях. Испеченная в золе луковица буылдыка — вкусное лакомство. Она так и рассыпается, так и тает во рту.

Еще в прошлом году в Тургае до нас дошел слух, что земли вокруг Кенжаика заняла коммуна «Искра», созданная Еркином. И когда теперь наш караван приблизился к Сарыкопа, отец велел поставить малые походные юрты, а сам решил посмотреть своими глазами, что происходит на Кенжаике. С отцом поехал и я.

Мы не поверили своим глазам. Густые высокие посевы зеленели вокруг. Это был рис, он еще не вызрел. Мы шли вдоль границ посевов, ведя за собой лошадей. От видневшегося на горизонте поселка к нам приближался всадник. Мы сели в седла и поскакали ему навстречу. Отец оторопел. Это был Еркин. Поздоровались сдержанно, даже отчужденно. И только когда Еркин тепло пожал мою руку и спросил о здоровье, отец, словно спохватившись, произнес слова традиционного приветствия:

— Здоровы ли твои близкие, здоров ли ты, здоров ли твой скот?

Мне было стыдно за отца. Он мне всегда казался одним из самых сильных, самых смелых людей, но как он юлил, каким жалким был он сейчас перед Еркином.

И чтобы как-то смягчить напряженное состояние, я спросил, указывая на зеленые рисовые посевы:

— Какому баю они принадлежат?

Еркину понравился мой вопрос. Он посмотрел с улыбкой на меня и ничего не ответил.

А отец, преодолев смущение, стал говорить о том, как он тосковал по родной земле.

— Особенно вот он рвется домой. — И отец показал на меня. Я взглядом подтвердил, что это так.

— Короче говоря, переезжаете? — в упор спросил Еркин. — А где же ваше кочевье?

— У нас уже нет кочевья, как прежде… Всего две семьи — моя и Кайракбая. Мы остановились около того оврага… Когда же узнали, что здесь есть аул, решили, по обычаю, проведать земляков…

— Что ж, ладно, — сказал Еркин, — не будем жариться на солнце. Поедем, посмотрите, как мы живем.

Отец только и ждал этого вынужденного приглашения: уж очень ему хотелось взглянуть на коммуну.

Мы ехали рядом, и Еркин, почти не обращая внимания на отца, рассказывал о себе, о жизни аула.

Осенью тысяча девятьсот восемнадцатого года Еркин присоединился к отряду Красной гвардии, воевавшему с атаманом Дутовым. Весной двадцатого года, когда враги Советской власти были разгромлены, он вернулся на родину. По пути заехал в Омск и неожиданно для себя поступил на двухмесячные курсы по подготовке советских и партийных работников. После курсов через Кустанай возвратился в родной аул. Около четырех лет Тургайская земля была фронтом гражданской войны. Она разорилась, обезлюдела. Многие далеко откочевали и только сейчас стали возвращаться обратно. Маленькие кочевые хозяйства за четыре года войны совсем пришли в упадок. Только теперь, когда установился мир, люди стали приходить в себя, заботиться о скоте, о посевах. Надо было им как-то помочь, объединить их, позвать в новую жизнь.

— Вот поэтому я решил обосноваться здесь и поехал в центр Тургайской губернии — Оренбург, — продолжал Еркин. — Я увидел, как строится дом Тургайской автономной республики. Дело, можно сказать, оставалось только за крышей. Мне предлагали остаться в Оренбурге. Но я отказался, решил быть со своими аульными товарищами. Вот так я и вернулся на родину… Я коммунист с осени девятнадцатого года. И когда узнал, что в разных местах Советской России создаются коллективные хозяйства — коммуны, решил и у себя провести такой опыт. Я посоветовался с бедняками своего аула, с другими бездомными людьми, прикочевавшими сюда на землю дедов. Вот мы и обосновались у берега Сарыкопа… Первой в Тургае коммуной…

Отец кивал головой, будто в знак одобрения, но ему трудно было скрыть зависть и злобу.

Еркин рассказал и о том, что значительную часть скота и имущества помещика Чушкина, жившего в Семиозерном, государство передало коммуне. Коммуна получила двадцать две дойных коровы, восемь быков-производителей, молодняк, семь лошадей…

Тут отец, прислушивавшийся к каждому слову Еркина, не скрывая своего раздражения, буркнул:

— Да-а, немалая добыча!

А Еркин спокойно продолжал, словно подливал масла в огонь:

— Есть еще у нас двухлемешные плуги, сеялка, брички и все другое снаряжение.

— И это пригодится!.. Бесплатно ведь получили!.. — Отец вздыхал так тяжело, будто его имущество стало имуществом коммуны. — Значит, вы уже в сборе, хозяйство идет на лад.

— Да, — нехотя отвечал отцу Еркин, — ваш Кенжаик оказался самым подходящим местом — и для посевов и для поселка.

— А сколько у вас домов?

— Семьдесят три. Можно сказать, у нас люди сорока родов, а живут дружно. Весной прошлого года посеяли в Кенжаике две десятины проса, две десятины пшеницы, одну десятину овса. Мы оросили посевы водой Сарыкопа. Урожай получили хороший: проса по сто пятьдесят пудов, пшеницы — восемьдесят, овса — сто десять. Посеяли на пробу около десятины картошки, моркови, огурцов, арбузов и всякой другой зелени. И все удалось. Люди остались довольны.

Нелегко это было слушать отцу, который когда-то сам сеял на этой земле и овес и пшеницу. Даже оросительные каналы прокапывал от озера к посевам.

Так, за разговорами, мы незаметно подъехали к аулу.

Саманные домики, вытянутые в два ряда, образовали подобие улицы.

Еркин остановился около одного такого плоскокрышего дома, крашенного желтой глиной и, слегка свешиваясь с седла, заглянул в маленькое оконце.

— Апа! — негромко крикнул он. — Выходи сюда, апа, родственники приехали.

Пока мы привязывали коней к столбу у ворот, из дома вышла женщина в стареньком коричневом халате. Я сразу узнал мать Еркина Казину. О ней когда-то говорили как об очень красивой женщине. Моя мать не без основания ревновала когда-то к ней отца. Постарела с тех пор Казина, но морщины не портили ее лица, и сухощавая фигура сохраняла молодую стройность. Я посмотрел в ее чистые и прозрачные глаза. В них можно было прочитать все. Сейчас они выражали недоумение: мол, кто такие приехали.

— Апа, узнаешь этих людей? — спросил у матери Еркин, указывая рукой на нас.

Она растерянно смотрела на отца, ущипнула пальцами щеку и наконец воскликнула:

— Боже мой, никак это Кесир!

— Да, Кесир и есть, — и отец шагнул к ней.

Она назвала его старым прозвищем Кесир — Вредный. Оно произносилось только за глаза, но, конечно, отец хорошо знал эту свою аульную кличку. И даже потому, что пожилая женщина без всякого смущения вслух произнесла оскорбительное прозвище, отец понял, как переменились времена.

Времена переменились, но люди еще оставались верными законам родства. Иначе бы Казина вряд ли поздоровалась с отцом так тепло, как предписывает обычай. Казина, как было исстари принято в аулах, заплакала с причитаниями. Только она не голосила, а приглушенно бормотала какие-то жалостные слова. О чем она плакала? Может быть, вспоминала повешенного Нуржана?

Потом, вытирая пальцами слезы, она взглянула на меня и удивилась еще больше:

— Да это никак Буркутжан!

И поцеловала меня в лоб.

— Каким ты стал настоящим джигитом. Тьфу, тьфу чтобы не сглазить!

Когда вошли в дом, Еркин отозвал меня в сторону.

— Буркут, погоди немного! Есть у меня жирная коза, я ее хочу зарезать для вас. Пусть откушает вся ваша семья, а ты — я тебе дам провожатого, привези с собой мать и всех, кто кочует с вами.

Я поблагодарил Еркина, а сам подумал: «Неужели он и вправду хочет быть близким человеком для нас?»

Вместе с джигитом из коммуны я поскакал к нашему кочевью. Поднявшись на холм, я увидел, что без нас уже успели поставить юрту совсем недалеко от «Искры».

Мать с беспокойством спросила об отце. Узнав, что он остался у Еркина, удивилась и огорчилась. А когда я неосторожно назвал имя Казины, даже озлобилась. Губы ее задрожали, по лицу пробежали тени, как с порывом ветра пробегает рябь по глади озера; глаза вспыхнули, как воспламенившиеся спички.

И напрасно я ей передал привет и приглашение Еркина. Она и видеть его не захотела.

— Передай отцу, — гневно сказала она, — пусть он будет там сколько ему влезет. А мы все равно утром двинемся прямо в Кызбель!..

Я понял, что сам испортил все, и уговаривать мать было теперь бесполезно. Молча поскакал я обратно в «Искру».

…Еркин и отец уже успели напиться чаю, в котле варилось мясо козла. В доме стоял гул от разговоров. Я выпил чашку кисловатого просяного напитка — коже, вышел на улицу и примкнул к мальчишкам, которые и здесь, как в любом ауле, обычно собираются в стайки.

Я слышал народное изречение:

Не знаю, какими глазами смотрел я на аул коммуны — глазами ли птенца беркута или щенка, но все, что я увидел вместе с мальчишками, меня очень интересовало.

Пока меня не позвали к обеду, я побывал во многих домах. Байского изобилия, когда на голову собаке льется кислое молоко, здесь еще не было, но люди жили уже в достатке и возлагали большие надежды на осень.

Еркин был здесь самым главным. Такой молодой джигит, ему было всего двадцать два года. А вот его ровесник и наш родственник Текебай и свою-то голову едва носит на плечах, где уж ему быть опорой для других?

Как шутил один акын:

Далеко ушел Еркин от нашего Текебая.

…Я проснулся и увидел, что в комнате больше никого нет. Лучи полуденного солнца просачивались в окно. Я оделся, вышел во двор. Отец сидел в тени и беседовал со стариками. Я не хотел ему мешать и опять стал бродить по аулу. Скоро мне повстречался озабоченный хозяйственными делами Еркин.

— Так значит ты, мальчик, интересовался вчера нашей жизнью? Смотри, наблюдай. Приезжай еще к нам. Обязательно приезжай! Мы стараемся открыть дорогу новой жизни. И кровь проливали ради этого. Знаешь, почему мы так назвали нашу коммуну? Первую в Тургае коммуну. Это искра, которая должна уничтожить старину. Но есть еще много людей, которые стремятся ее потушить. Только разве хватит у них сил?

Я подумал про себя: да, такие люди есть. И среди них мой отец.

Когда мы уже выезжали из аула, отец мне сказал:

— А знаешь, осенью Еркин собирается в Оренбург. На три года. Учиться. Образование-то у него маленькое.

— Это, наверное, хорошо, что он поедет.

— Очень хорошо! — И тут я увидел в отцовских глазах знакомые мне злые огоньки. — Пока он будет в Оренбурге, мы уж добьемся, чтобы рухнула его коммуна.

Страшными показались мне эти его слова.

— Зачем ты так говоришь?

— Молод ты еще, чтобы понять это.

Я не мог догадаться, какую беду задумал приготовить «Искре» отец. Но мне стало ясно, что он ни перед чем не остановится. И у меня дрогнуло сердце в предчувствии несчастья. Но ведь Советская власть, победившая врагов, куда сильнее отца. Она и его сомнет.

Нет, так не будет. Меня, как степную травинку, вырванную из материнской почвы, швыряет ветром с малолетства. Но я нашел свою судьбу, я снова стал зеленым ростком, укоренившимся в Тургайской степи. Я чувствую, как во мне растет светлая любовь к родному краю. И такой близкой стала мне искра, зажженная Еркином. Она подожгла и мое мальчишеское сердце.