Все прелести Сырдарьи пришлись не по душе моей матери. Она все сильнее скучала и чаще приставала к отцу, умоляя его вернуться в родной Тургай.

— Ты же сам говорил, что тревожные времена позади, и теперь народ успокоился. Почему бы нам не вернуться в Тургай? Сыт ли, голоден — лучше жить в родных краях, чем на чужбине.

Отец вначале ее отговаривал:

— Что ты торопишься возвращаться на родину? Там у нас ничего нет, кроме разоренного жилья. Нечего нам пока делать в нашем Тургае. Правда, и здесь у нас нет особенного богатства, но, слава аллаху, живем неплохо. Стол наш не опустел — едим масло, пьем чай, — а что будет дальше — кто знает?

Однажды отец сказал:

— Вчера встретился со знакомым человеком — он только что приехал из Тургая. Рассказывает, на пять овец или одну корову можно обменять только пуд пшена; скот весь истощен, народ бедствует. А ты все свое: Тургай да Тургай.

Мать как будто бы отступила перед этими вескими доводами отца и не докучала больше ему своими просьбами.

Осенью стало голодно и на побережье Сырдарьи. Появилось много нищих — беженцев из разоренных мест. Не в каждом доме могли приютить нищего и вволю накормить его — жить становилось все труднее.

Наша семья, как могла казаться, жила очень скромно, едва сводя концы с концами. Но это было не совсем так.

Как я уже рассказывал, отец, отправив в Ташкент старших дочерей — Жибек и Меруерт, получил от их мужей много отрезов дорогих тканей. Эти отрезы он спрятал в ура — яму для хранения хлеба, вырытую под печью.

Однажды ночью отец с помощью Кайракбая и Текебая вынул из ура все ткани и втроем они стали докапывать и расширять и без того глубокую яму. Они ее делали похожей на лисью нору с ответвлениями в разные стороны. А мы, дети, выносили глину и сваливали ее во дворе нашего дома. Тут же присыпали мусором, чтобы никто не мог догадаться, в чем дело. Нам строго-настрого велено было молчать.

Так мы работали несколько ночей.

Скоро мы узнали, зачем отцу понадобилось тайком от всех рыть такое большое хранилище.

Каждый день, едва наступали сумерки, к нам стали приходить неизвестные люди.

Позднее я узнал, что это были служащие из Дома для сирот и сумасшедшего дома в Ак-Мечети. Они приносили мешки с зерном и другое продовольствие, взамен зерна отец давал им одежду и мануфактуру. До наступления зимы отец реализовал большую часть мануфактуры и заполнил яму хлебом. Не раз мать приставала к отцу с расспросами — откуда приносят эти люди столько хлеба и зачем нам этот хлеб? Отец загадочно улыбался и говорил:

— У бабы волос долог, а ум короток. Не понимаешь разве, каждое зерно превратится в крупинку золота! Эта пшеница еще поможет нам собрать счастье.

Отец хорошо знал, что делает.

Но как ему удалось разбогатеть в этот раз — увидеть мне не пришлось. На берегах Сырдарьи появилось все больше и больше нищих и голодных. Опухшие, бледные, они тянулись и в наш аул за милостыней. И чтобы избавить меня от этих невеселых картин и дать мне возможность к тому же подучиться грамоте, в начале зимы отец повез меня в Ак-Мечеть. Он собрался поместить меня в «Коммуну для сирот».

Я не знал, что такое «коммуна», но слово «сирота» мне было понятно. Одно только мне было невдомек: как же так — у меня есть отец, и мать, и родные, а меня хотят поместить в сиротский приют?

Я приставал с расспросами к отцу, но отец ничего вразумительного мне так и не сказал. Подробно мне все разъяснил Аралбаев, у которого мы остановились, когда приехали в Ак-Мечеть.

Щуря хитрые маленькие глазки, подергивая бровями, Аралбаев принялся мне объяснять все по порядку.

— Чтобы тебе было понятнее, заменим слово «коммуна» простым словом «дом» — «Дом для сирот». В этом доме сейчас воспитывается четыреста пятьдесят детей, но это дети зажиточных людей — таких, как твой отец. Настоящих сирот там человек пятьдесят, не больше. С этими детьми ты будешь теперь жить и учиться.

— Не хочу в дом для сирот. Я не сирота, у меня есть отец и мать.

— Занятный у тебя сын, — сказал Аралбаев, обращаясь к отцу.

— Ну, а учиться ты хочешь? — Аралбаев нахмурил свои широкие брови и вонзил в меня свои злые змеиные глазки.

— Хочу, — сердито буркнул я. Чем дольше я смотрел на этого человека, тем больше он мне не нравился.

— А ты знаешь, что Советская власть не любит детей богатых? Что будешь делать, когда нас начнут преследовать, кто пустит тебя, байского сынка, в школу? Пока есть возможность — учись в коммуне, послушайся совета старших! Тебе хотят добра.

Не в силах разобраться в том, что внушал мне Аралбаев, я обратился к отцу, как бы ища у него защиты. Но отец был на стороне Аралбаева — он тоже считал, что мне надо остаться в коммуне.

На другой день меня отвезли в большой красивый дом с обширным фруктовым садом. Это было поместье известного узбекского богача, который после падения Кокандской автономии бежал за границу. В тысяча девятьсот двадцатом году дом был передан детской коммуне.

Странное зрелище представлял собою этот так называемый «Дом для сирот».

Вместе с маленькими трех-четырехлетними детьми здесь жили совсем взрослые девушки и парни. Настоящих сирот было много только среди малолетних; взрослые же, как правило, принадлежали зажиточным семьям. Они стеснялись грубой казенной одежды и если выходили в город, надевали свою, взятую из дому.

Все, что я видел в коммуне, в первые дни меня очень мучило. Я не мог понять, как случилось, что в коммуну, созданную для настоящих сирот, голодных, обездоленных детей, гибнувших десятками на улицах города, попали эти байские сыны и дочки. И почему, наконец, меня отдали сюда же? Правда, я охотно учился, мне нравилось ходить на занятия, но ведь я не был ни голоден, ни разут, ни раздет!

В конце зимы пришла весть о том, что к нам из Ташкента едет проверочная комиссия во главе с Гани Муратбаевым, человеком, уже известным в наших краях. Рассказывали, что сейчас ему всего восемнадцать лет, что он — секретарь ЦК комсомола Туркестанской республики.

В коммуне поднялся переполох. Испугались не только наши руководители. Сами «сироты» тревожно перешептывались по углам, строя разные догадки и предположения.

В день приезда комиссии нас одели в одинаковые костюмы и выстроили в ряд в широком коридоре. Заведующий предупредил нас, что когда гости будут входить в дверь, раздастся команда «смирно». По этой команде мы должны вытянуться в струнку и на приветствие ответить громким и дружным салемом.

У меня сердце готово было выскочить из груди — так я волновался. Внезапно прозвучавшая команда «смирно!» подействовала на меня как удар грома. Я вздрогнул и в тот же момент я увидел незнакомых людей, идущих по коридору. Это и была комиссия. У меня было такое ощущение, что комиссия непременно сейчас подойдет ко мне, все остановятся и произойдет нечто страшное, непоправимое. Я стоял красный, как рак, с опущенными глазами, из которых вот-вот брызнут слезы. Мне было стыдно.

Кто-то взял меня за подбородок. Я поднял голову.

Передо мною стоял совсем еще юный джигит с едва пробившимися усиками, черноволосый, черноглазый, с открытым умным лицом.

— Как тебя зовут, мальчик? — сказал приветливый джигит.

Заведующий коммуной выдвинулся вперед, льстиво изгибаясь и заискивающе посматривая то на меня, то на джигита:

— Это, мальчик, наш старший товарищ, наш ага. Его зовут Гани Муратбаев.

Но джигит решительно отстранил заведующего:

— Не мешайте нам. Мы сами сумеем поговорить. И не стесняйся, мальчик. Итак, как тебя зовут?

— Буркут Жаутиков, — смело и громко проговорил я.

— Хорошее имя — Буркут. А родители у тебя есть?

— Есть.

— Твой отец очень беден? Что-то ты не похож на сына бедняка? Но бойся, говори честно!

У меня перехватило дыхание, и я почти против своей воли выпалил:

— Мой отец — бай!

— Спасибо за правдивый ответ, — сказал джигит. — Ты хороший мальчик.

— А ну, дети, поднимите руки, у кого нет родителей?

Я оглянулся. Над шеренгой робко поднялось несколько детских рук.

— Я так и знал, Султеке, — сказал джигит, обращаясь к одному из своих спутников, — на десять байских сынков здесь приходится один сирота. Мне все ясно — теперь идемте в канцелярию, нам предстоит много поработать!

Когда члены комиссии ушли, меня вызвали к заведующему коммуны и стали отчитывать:

— Что же ты наделал?!

Чаша моего терпения переполнилась — мало того, что они сами врали на каждом шагу, — они и от меня требовали лжи. Они хотели, чтобы я обманул Гани Муратбаева и притворился сиротой!

На другой день я убежал из коммуны и поехал в Кармакчи. И правильно сделал: вскоре оттуда выгнали всех байских детей.

Кое-как добрался я домой. Отец сперва очень удивился и разволновался. Но, выслушав меня, успокоился. Он был отчасти даже доволен тем, что мы так легко отделались.

…В жизни нашей семьи за время моего отсутствия произошли серьезные перемены. Первое, о чем я узнал, едва переступив порог нашего дома, была весть о предстоящей женитьбе Текебая, моего старшего брата, которому было уже двадцать лет.

Невеста уже была у нас в доме. Она, как я узнал, еще не достигла совершеннолетия; отец долго скрывал все это от меня и не хотел мне даже ее показывать. Он купил ее за полпуда пшена у каких-то бедняков, опухших от голода. Родители девушки решились на этот страшный шаг ради спасения дочери и себя.

Мне стало не по себе от жестокости отца. Но все же хотелось посмотреть на девочку. И в этом мне помогла жена Кайракбая — Катира, я доводился ей младшим шурином. Согласно казахским обычаям, она могла показать мне невесту моего старшего брата — нужно было только сделать ей коримдик — подарок за право посмотреть невесту.

Выбрав удобный случай, мы проникли в дом, где жила девочка. Катира распахнула занавес — и я не поверил своим глазам.

Это была очень красивая худенькая девочка. Чем-то она походила на большую куклу. Мне она показалась удивительно светлой. Я даже не знал, сколько лет можно было дать Шинар — так звали ее. Восемь? Десять? Двенадцать? Одета она была в сильно поношенную, большую, не по росту одежду.

Катира только посмеивалась, глядя на мое изумление.

Однако мне было не до смеха.

Чем старше я становился, чем больше понимал, тем больше удивлялся жадности и жестокости моего отца. Зачем ему понадобилось отправлять меня в коммуну? Зачем он так несправедливо поступил с этой девочкой, отобрав ее у родителей? Каждый день в его голову приходили все новые и новые затеи, одна злее и коварнее другой.

Так думал я, глядя на эту маленькую светлую невесту. Неожиданно в комнате появился отец. Я его попросил выйти для разговора наедине и твердо сказал:

— У меня есть одна большая просьба, агеке! Я хочу, чтобы эту куколку, которую здесь называют «келин», сегодня же отвезли отсюда.

Отец удивился моей смелости и моим словам:

— Куда, почему? Я не понимаю тебя, Буркут.

— Я прошу отвезти Шинар в дом для сирот. А почему? Надо ли об этом говорить, отец. Но если ты не выполнишь моей просьбы, я уйду сам из дому. Ты спрашиваешь, куда? Уйду — и все. И никто не узнает, куда я уйду.

Пытаясь изменить мое решение, отец называл меня самыми ласковыми словами, но сам бледнел и злился.

— Ты правда все обдумал, в своем ли ты уме, мой сын?

— Я хорошо помню твои слова, агеке: «Бог не много дал нашему роду, но в твердости он нам не отказал». Что я сказал, то сказал, агеке. Выбирай в доме меня или келин. И если ты спрашиваешь «почему», я тебе отвечу. Постеснялся бы ты за полпуда проса покупать этого бедного ребенка…

Как мне ни хотелось держаться твердо, я тут сбился и захныкал. Я ведь тоже был еще мальчиком.

— Постеснялся бы ты, отец, так покупать жену для своего родного сына.

Отец пробовал подавить свой гнев. Его рот скривился, мускулы лица мелко дрожали, словно кипящий в котле курт. И особенно жестокими были его скрещенные руки: окаменелые сжатые кулаки были готовы вот-вот нанести удар. Но неожиданно он размяк, неопределенно махнул рукой, показывая куда-то в сторону пустыни:

— Ну что ж, убирайся!

И я пошел, сам не ведая куда. А он закричал мне:

— Подожди, остановись!.. Ты ведь всегда слушался меня.

— Что сказано, то сказано, — отвечал я сквозь слезы, — если ты не хочешь устроить девочку в дом сирот, то я, агеке, оставлю твой дом.

— А если я не отпущу ни тебя, ни ее? — В голосе отца звучала усталость.

— Что ты, меня веревкой привяжешь? Я упрям, отец. Не удастся убежать — брошусь в Сырдарью или повешусь!

— И что ты нашел в этой…

Тут отец грубо и несправедливо обругал бедную эту девочку:

— Чего тебе страдать из-за нее…

— Издеваешься ты над человеком, агеке. Она же человек…

Отец замолчал. Он потянулся ко мне, словно испытывая прилив отцовской нежности, простонал, но снова взял себя в руки и окаменел.

Почувствовав недобрый его взгляд, я снова пошел из аула.

Неподалеку от нашего дома начинались густые сырдарьинские камыши. В них были протоптаны конные и пешие тропы. Этой весной, раньше, чем тронулся лед на реке, стаял снег и почти просохла земля. Я брел к Сырдарье узкой тропинкой. Не знаю, много ли я прошел, когда услышал за собой стук копыт. Конечно, это меня догонял отец.

— Бокежан! — назвал он мое самое нежное имя.

Но я не ответил. Он обогнал меня, спешился и загородил путь:

— Довольно дурить, сын! Надо возвращаться домой.

И хотя слова были самыми обыкновенными, в отцовском голосе слышалась необычная теплота. Я ему так же тепло ответил, что вернусь. Лишь бы он исполнил мою просьбу.

— Сынок, зря ты так переживаешь! — еще мягче заговорил отец. — Ты не смотри на молодость Шинар. Ей уже четырнадцать лет. А деды говорили, что девушка и в тринадцать уже хозяйка юрты. Мне же приходилось видеть, как приходят в дом и десятилетними. Поначалу ведут хозяйство, а потом становятся женами.

— Не те времена сейчас, агеке…

— Ах ты глупый! — Отец, кажется, даже улыбнулся. — Разве она уже не была несколько месяцев женой твоему старшему брату? Как же быть? Если мы ее отпустим — это будет настоящий грех!

— Никакого греха не будет! В детском доме она себя лучше почувствует.

— А вдруг она сама откажется уйти?

— Так она может отказаться только из страха. А не побоится и пойдет, где ей лучше, — полетит, как годовалый верблюжонок.

Все-таки отец продолжал настаивать на своем.

— Давай, агеке, не будем хитрить, — вспылил я. — Мне уже двенадцать! И не ты ли сам мне говорил: «Я в десять лет уже сам отвечал за себя». А мне теперь двенадцать. И я дал себе клятву. Ты должен справедливо поступить с девочкой.

Неожиданно для меня отец сдался.

Он, правда, еще постоял в суровом раздумье, помолчал, тяжело вздохнул и наконец произнес:

— Пусть будет по-твоему, сын мой. Только надо сделать так, чтобы никто не посмеялся над нами… Мы дадим ей возможность самой убежать.

— Нет, агеке, так нельзя. Уж если ты не хочешь поехать в Кармакчи, тогда я поеду туда и обо всем договорюсь…

На следующее утро мы с отцом уехали. Отец занялся какими-то своими делами, а я пошел в детский дом, познакомился с его заведующим — приветливым пожилым человеком. Все подробно рассказал. Он похлопал меня по спине:

— До чего же ты хороший паренек. Приму вашу келин, обязательно приму. Она растворится среди ребят и станет хорошей девочкой.

Прошло еще три дня, и Адамбеков — так звали заведующего детским домом — подъехал к нашему дому, и я своими руками усадил келин Шинар на арбу.

Кстати сказать, она согласилась уехать в детдом довольно быстро.

Одно меня огорчило — это скупость моих родителей: всю ее одежду они оставили дома. Шинар уехала от нас в старом залатанном платьице.

В эти же дни я узнал, что все зерно, спрятанное в нашем ура, отец роздал в окрестные аулы с тем, чтобы осенью каждый вернул ему пшеницу в пятикратном размере. В тот год необычайно широко разлилась Сырдарья и ждали хорошего урожая. А сеять было нечего — где возьмешь зерно в такую пору? У отца брали зерно с радостью, несмотря на хищнические условия, которые он поставил.

Наступило лето, и отец объявил матери, чтобы она приготовила его и меня в дорогу.

Мать, не любившая внезапных отъездов, стала расспрашивать отца, куда он едет. Но он, по своему обыкновению, только прикрикнул на нее.

— Еду — значит, есть дело. А ты лучше помалкивай. Будут спрашивать, куда уехал, говори в Тургай.

Ни мне, ни Кайракбаю отец тоже ничего не сказал. Только на станции железной дороги мы узнали, что поедем по направлению к Оренбургу, на станции Челкар сойдем, на подводах доберемся до Иргиза, а оттуда — в родной Тургай.

На станции Челкар уже выстроились в ряд подводы, груженные продовольствием для голодающих Иргиза и Тургая. Подводы тянули тощие лошади и верблюды, погонщики шли рядом с ними. К ним присоединились и мы.

Трудным и безрадостным было это путешествие!

С самого утра начинало нещадно палить солнце, так что обессиленные верблюды не могли двигаться. Они ложились вместе с людьми на песок и так лежали до захода солнца. Когда наступали сумерки, караван поднимался на ноги и до самого рассвета двигался вперед. Изголодавшиеся погонщики еле волочили ноги — на день им выдавали по небольшой деревянной чашке пшена — вот и весь их паек. Они варили из него жиденький суп и этим довольствовались.

Не хватало воды — вокруг ни пресного озера, ни речки. На протяжении пятисот километров, разделяющих Челкар и Тургай, мы встретили только два озера — Иргиз и Тургай, но вода там была мутная, горячая и соленая.

Досада, злоба, ненависть кипели во мне — зачем понадобилось отцу гнать нас по этой бесплодной степи, переносить мучительную жару, голод, жажду! Какая недобрая затея гнездится в его голове, почему он не хочет рассказать нам о цели этого путешествия?

Я поделился с отцом своими мыслями. Но моя досада не произвела на него никакого впечатления. Отстав немного от погонщиков, он наконец раскрыл мне все, что задумал.

— Твой нагаши, дядя по линии матери, сообщил мне через верных людей, что казахи Семипалатинской и Акмолинской губернии гонят скот для голодающих Тургая. Если приедем вовремя, достанется и нам немалый куш.

— Ойпырмай, отец, — воскликнул я, — не стыдно ли нам вырывать кусок у голодных!

— Э-э, мой дорогой, совсем ты еще ребенок, как я посмотрю! Что же здесь стыдного? Скота много, хватит и голодным и сытым.

На том наш разговор и кончился. До самого Тургая я старался не вступать в разговор с отцом. Мне почему-то вспоминался эпизод с Гани Муратбаевым, когда он так мягко взял меня за подбородок, задал несколько вопросов, и я не смог ему солгать. Что, если и здесь кто-нибудь подойдет ко мне, посмотрит мне в глаза и спросит:

— Ты очень голоден, мальчик?

Что я скажу? И что будет делать мой отец?

В Тургае мы остановились у дальних родственников отца. Тургай с Ак-Мечетью нельзя даже сравнивать… Ак-Мечеть — настоящий город с каменными и деревянными зданиями, а в Тургае почти все дома, как в аульных зимовках, — глиняные, невысокие, с плоскими крышами.

В Тургае был детский дом на пятьсот человек, но в эту голодную зиму не многие дети уцелели — часть разбежалась, многие умерли голодной смертью. Голодно было и в самом городке и в окрестных селениях. Тургай находился далеко от железной дороги, и суровой долгой зимой обозы с продовольствием не могли сюда пробиться по глубоким сугробам сквозь степные метели.

Отец в первые недели после приезда жил в Тургае тихо и незаметно. Он редко покидал дом и обо всех событиях обычно узнавал от Кайракбая и отчасти от меня. В эти дни я убедился, что до сих пор мало знал Кайракбая, хотя часто бывал с ним вдвоем. Прежде он казался мне балагуром, простаком и верным коноводом отца. Нет, я ошибался. Это было далеко не так. Кайракбай отличался хитростью, изворотливостью, умел входить в доверие к незнакомым людям и ловко, неприметно узнавал их секреты.

А отца интересовали друзья и враги Амангельды, кто из них сейчас на виду, пользуется уважением, кто притаился, бедствует…

Отец шаг за шагом убеждался, что врагам Амангельды живется совсем не плохо. Порою они сильнее друзей. Но и многие друзья пошли в гору.

В Тургае нам рассказали о том, что Еркин Ержанов, бывший во время Гражданской войны правой рукой Амангельды, в прошлом году на нашей родине в Сарыкопа организовал коммуну. Он собрал в ней около пятидесяти бедняцких семей. В этом году коммуна получила от Советской власти семена и посеяла на берегах Сарыкопа около десяти десятин проса и пшеницы. Говорили еще, что Еркин провел к посевам арыки от озера. И урожай обещал быть хорошим.

Коммунары, строя жизнь на бывшей нашей земле, не любили нас, прежних хозяев, и даже отправили бумагу в Ак-Мечеть с просьбой прогнать нас с берегов Сырдарьи.

Подробно рассказывали нам и о том, с какой жестокостью убили Амангельды, хитростью заманив его в ловушку. А его заклятые враги пробрались сейчас в советские учреждения Тургая и Оренбурга и спокойно работают там.

Многие обстоятельства казались очень странными. Соратники Амангельды, сражавшиеся плечом к плечу с ним и в повстанческих отрядах и в Красной гвардии, писали заявления с просьбой наказать его врагов, его убийц. Но их заявления остались без ответа. Отцу удалось узнать еще, что один из алашординских главарей Ахмет Байтурсунов осенью тысяча девятьсот девятнадцатого года ездил в Москву с повинной головой и договорился с видными советскими работниками, что алашордынцам простят их прежние ошибки. Сейчас их уже не наказывают за старые дела. Да и сам Ахмет Байтурсунов, говорят, вступил в партию и стал Наркомом просвещения.

После этих известий отец уже не стал прятаться и часто ходил по улицам Тургая. Нас постоянно приглашали в гости. И хотя народ голодал, в зажиточных домах и бурдюков с кумысом и ягнят было вдоволь. Черные тросточки — кара-таяки именитых казахов мелькали то тут то там. Бывали на этих сборищах и домбристы, и певцы, и шутники-острословы. Среди них и наш Кайракбай.

Через несколько дней в Тургай пришла весть о том, что вот-вот сюда пригонят со стороны Акмолинска и Семипалатинска огромные стада скота — преимущественно коров, лошадей, верблюдов.

Немедленно Тургай был наводнен жителями всего уезда — здесь были и голодные и сытые, слетевшиеся, точно вороны на добычу. В городке и места всем не хватило. И многие располагались, как на кочевках, на берегу реки.

Отец начал обживаться в Тургае и купил лошадей для себя, меня и Кайракбая. Себе — крепкого резвого коня, скакуна — Кайракбаю, мне — смирную трехлетку. Он уже ждал своей доли скота. А как без коней гнать его в родные места.

Мы, понятно, были среди сытых. И, слушая разговоры отца и его единомышленников, я невольно видел их волчьи повадки. Волк приучает своих волчат, как только у них прорежутся зубы, красть козлят. Мой отец тоже был настоящим хищным зверем: как только мы приехали в Тургай, он никуда не отпускал меня; посвящал в свои тайны, планы, секреты.

Сытые замышляли страшное дело: им хотелось поднять бунт голодных против Советской власти. Поэтому они и хотели сделать так, чтобы скот не попал в руки бедняков. Для этого они решили угнать его по волостям, раздать баям, всеми правдами и неправдами пробравшимся к власти. Был даже составлен список баев, для которых предназначался этот скот. Мой отец и Кайракбай числились в этом списке голодными, прибывшими из сырдарьинской стороны.

Когда стало известно, что стада приближаются к восточному берегу Тургая, от «Комитета в помощь голодающим» была послана целая комиссия навстречу погонщикам. В комиссию вошел и Кайракбай.

Мы уже знали со слов Кайракбая, что в Тургай пригонят тысячу шестьсот сорок три головы скота, в том числе двадцать одного верблюда, четыреста сорок две лошади, триста шестьдесят две коровы, восемьсот шестнадцать баранов. Среди тех, кто сопровождает скот, был один из образованных семипалатинских воротил — Жунысбек Мауытбаев.

Такой точный подсчет велся неспроста. Ведь каждый хотел побольше урвать себе. Отец с Кайрак-баем были убеждены, что им выделят коров по десять.

Незадолго до этого Кайракбай вместе с тургайскими аткаминерами и каратаяками разработали довольно хитрый план. По этому плану погонщики приглашались в город; для них, как для самых почетных и желанных гостей, на берегу Тургая устраивали той, игры, скачки и всевозможные увеселения; на широкой площади в центре города организовывали митинг с пышными речами и приветствиями. Скот же тем временем верные люди должны были разделить на небольшие стада и погнать его в разные стороны.

Приближался срок исполнения этого плана. Но внезапно мой отец начал беспокоиться. Дело в том, что в городе он встретил Ер кина Ержанова и боялся, как бы не вышло какой-нибудь неприятности.

Отцу стало известно, что и Еркин узнал его. И не только узнал, а сообщил, что среди «сытых» ходит и Абеу Жаутиков, раненный в боях с Амангельды, бежавший на Сырдарью. Еркин подозревал, что в хитрых делах со скотом участвуют и уездные работники. Он сказал: пусть пеняют на себя, если обидят голодных. И пригрозил, что мой отец не уйдет живым отсюда, если вмешается в дележ.

Отцу было не по себе, он изрядно испугался, но пока еще продолжал надеяться на лучший исход. Он снова произнес свое любимое:

— Посмотрим, что скажет элип.

В эти дни и мне удалось увидеть Еркина. Он очень изменился — стал мускулистее, раздался в плечах. Округлился лицом. Прежде и пушка не было у него над губами, а сейчас он отрастил красивые тонкие усы. В старой армейской шинели, перехваченной ремнем, в солдатских сапогах, с наганом в кобуре, он, молодцеватый и стройный, выглядел мужественным и воинственным.

Я искренне восхищался джигитом, хотя не решился к нему подойти. Все-таки я думал, что он враг нашей семьи, и где-то в глубине души питал к нему злобу.

Наконец, погонщики прибыли в Тургай. Их сразу повели в дом одного из баев. Там началось пиршество, произносились речи. Особенно красноречив был Жунусбек Мауытбаев, низенький, полный, в халате из верблюжьей шерсти и богатой шапке. Ему в то время исполнилось тридцать лет.

Он знал все: и как жили в старину наши прадеды, и как будут жить наши внуки при коммунизме. В старину жили богато, вольготно, а при коммунизме все будет общее: и скот, и еда, и жены, и дети. Жунусбек был мастер говорить, и слушали его, затаив дыхание. Когда же он стал рассказывать о том, что такое коммунизм, в просторном доме богатого бая поднялся невообразимый шум. Всех так ошеломили слова Жунусбека, что многие, кажется, забыли и о главном для всех сейчас — о пригнанном скоте. Люди теснились к Жунусбеку и выпытывали у него разные подробности жизни при коммунизме, но Жунусбек твердил одно: все будет общее.

А рано утром на городскую площадь стал стекаться народ. На некоторых страшно было смотреть — такие они были оборванные и худые, едва ноги волочили. Никто из зажиточных на площадь не явился, ибо таков был уговор: на площадь не идти, делить скот тайно, без участия голодных и тайно гнать его по волостям. Поэтому мой отец остался дома, и мы с Кайракбаем отправились на площадь.

Толпа гудела, как растревоженный улей. Посреди площади был сооружен высокий помост. Откуда-то со стороны появилась группа всадников; среди них были председатель уездного совета Алимбетов и уже знакомый нам Мауытбаев. Толпа раздалась, образуя проход. Всадники спешились и, пройдя сквозь толпу, взошли на помост.

Наступила тишина. Первым взял слово Алимбетов.

— Сейчас не время много говорить, — начал он. — Семипалатинская и Акмолинская губернии, желая помочь голодающим Тургая, пригнали к нам большие стада скота. Скот надо поделить — но не здесь, на площади. Если будем делить здесь, выйдет неразбериха. Надо быть справедливыми! Весь скот мы решили распределить по волостям Тургайского уезда, а волости будут его распределять для каждого.

— Неправильно говоришь, товарищ! — крикнул кто-то, и на помост взобрался Еркин Ержанов. Он взмахнул своей красноармейской фуражкой. — Скот надо распределять здесь, только здесь — между этими голодными людьми. Ни в коем случае не гнать по волостям! Пусть каждый сам гонит свою долю к себе! Так дело будет вернее.

— Правильно! Правильно! — поддержали Еркина.

— Перестаньте! — раздался густой хрипловатый голос.

Гул несколько приутих. Алимбетов хотел познакомить Еркина с Мауытбаевым, но Еркин усмехнулся:

— Придемся друг другу по вкусу, успеем познакомиться. Сейчас надо закончить дело…

— Я хотел дать слово этому товарищу…

— После, когда народ будет сыт, он скажет десять своих речей.

— А кто заставил их голодать? — сказал Мауытбаев. Ему не понравилось поведение Еркина.

— Царь!.. Белые!.. Алашординцы!.. — выкрикнул Ержанов.

— Ну и придирайся к ним!

— Нет, я придерусь и к тебе и к твоим друзьям. Вы сами последыши и царя, и белых, и алашординцев!..

— И я? — в упор спросил Алимбетов.

— И ты!

— Можно подумать, что ты, а не я председатель ревкома, — крикнул он Еркину Ержанову. — Ты распоряжаешься, а отвечать буду я. Так получается? Так кто же председатель?

— Ты!.. Но ты волк, прикрывающийся овечьей шкурой!.. Мы знаем, что ты был среди тех, кто тайно убил Амангельды…

— Был! — загудела толпа.

Дальше уже ничего нельзя было разобрать.

— Ойбай, уйдем! — дернул меня за рукав Кайракбай. Он был не только бойким, но и трусливым. Я пробовал упираться, но верный вестовой отца насильно поволок меня домой.

…Назавтра стало известно: Алимбетов и его сообщники бежали из Тургая от народного гнева.

В ту же ночь из Оренбурга в Тургайский ревком пришла телеграмма: «Пока не прибудет комиссия Джангильдина, скот запрещается раздавать. Комиссия выезжает на автомобиле. Охранять скот поручено военному гарнизону города…»

События на этом не кончились. Местных и приехавших баев стали арестовывать и привлекать к суду. Отец понял, что надо немедленно бежать. И мы бы уехали сразу, но днем нельзя было обращать на себя внимание, и отец с нетерпением дожидался ночи.

Длинным показался этот день отцу. Солнце взошло, поднялось к зениту и неподвижно застыло. Отец метался по комнате, будто под ним горела земля. Он был плохим мусульманином, не читал намаза, не соблюдал поста — уразы. Ему не было дела до бога, но сегодня он непрестанно повторял: «Боже мой! Боже мой! Спаси меня, аллах».

Под вечер хозяин дома пригласил нас к чаю. И только мы расселись вокруг самовара, как в комнату без стука вошли вооруженные люди. И среди них был Еркин. Отец побледнел, сузились его ноздри, потускнели, посерели глаза. Он хотел подняться и не мог, словно привязанный ремнями. Он хотел что-то сказать, но голос не повиновался ему.

— Погоди! — сказал Еркин. — Ты заволновался не зря. Тебя надо было бы убить сейчас, на месте. Но на этот раз я тебя не трону. И не ради тебя. Ради сына твоего, Буркута.

По щеке отца прокатилась слеза, но Еркин и не взглянул на него.

— Мальчик! — обратился он ко мне. — Я ведь узнал тебя вчера на площади. Ты стоял почти рядом со мной. Я скажу тебе, что мне хотелось давно тебе сказать. В шестнадцатом году, когда вешали моего старшего брата Нуржана, только ты один хотел помешать казни. Только ты один плакал. А ведь Нуржан был в руках твоего отца. Но ради тебя я не пролью крови.

— Дорогой, зрачок моих глаз, карагым! — отец протянул руку Еркину.

— Где у тебя совесть? Убери поганую руку! — разгневался Еркин. — Ты приехал с далекой Сырдарьи грабить голодающих. Вы степные волки! Вы находите друг друга по вою, и в Тургае сбились в одну стаю. Но вы не знали, что здесь для вас приготовлен капкан. Еще раз тебе говорю: я не пролью твоей крови ради сына. Но убирайся, покуда цел. Убирайся сегодня ночью.

И уже повернувшись к своим, добавил с ехидной усмешкой:

— Они хотели устроить той в этой суматохе. Не вышло! Кончился их той. Ну, пошли, товарищи. Здесь нам больше нечего делать.