Глава 21

Разрушенное тело, собранная душа

Если Хань Цзишэ думал, что буквально родился после отравления тем напитком, то нынешнее его состояние вообще не поддавалось никакому описанию. Он потерял счёт времени и в какой-то момент не просто лишился сознания от боли, но и в моменты прояснения перестал воспринимать окружающее. Вокруг была только боль, боль, боль и боль.

Боль. Боль стала верной спутницей, не желающей выпускать его из своих крепких объятий. Будь он жив, то, наверное, помер бы пару раз. Хань Цзишэ отчего-то не сомневался, что в какой-то момент действительно умер, а потом Диюй вновь выплюнул его, как пережёванную блоху. Если бы не это чудотворное влияние Диюя, он бы точно тронулся умом.

Хотя не исключено, что и вправду тронулся.

Хань Цзишэ просыпался несколько раз, однако ему не хватало сил даже подумать о том, что нужно открыть глаза и осмотреться. Тело превратилось в иссушенный кусок плоти, которому не требовались ни вода, ни уход; он словно застыл во времени, как мошка в окаменевшей смоле.

С трудом верилось, что пытки подошли к концу. Или, как называл их Нань Гуацзы, дар, преображение. Во что он пытался переродить его, Хань Цзишэ едва ли понимал, а сейчас и подавно понятия не имел, что с ним стало, что ему довелось приобрести, а что потерять.

После попыток, которым он потерял счёт, сон наконец-то ослабил свои объятия, позволяя Хань Цзишэ осознать себя в реальности. Голова казалась неподъёмной, тело гудело и ныло от бесконечных судорог, которые ему пришлось пережить, и только странное тепло, циркулирующее внутри вместе с кровью, помогало быстрее прийти в себя.

Задаваться вопросом, сколько прошло времени, Хань Цзишэ пока не торопился. Мысли с трудом цеплялись одна за другую, пока он пытался разлепить веки и отбиться от навязчивых объятий сна. Хватит лежать безвольным куском мяса. Собравшись с духом, Хань Цзишэ заставил себя перевернуться на бок, а затем и на живот, чтобы, опираясь о предплечья, приподняться с кана.

С кана… Опухшие веки не позволяли сразу открыть глаза, но в приглушённом свете бумажного фонаря Хань Цзишэ увидел перед собой подушку и матрас, который, на удивление, оказался довольно мягким и чистым. В нос уже не ударяла сырость, отдающая гнилью и землёй, в какой-то степени Хань Цзишэ испытывал чувство некоторого комфорта, но что-то его смущало. Но что – этого он не мог понять.

Наверное, за время его раздумий сгорела бы половина палочки благовоний. Он уставился на свои запястья, освобождённые от деревянных колодок. Не осталось даже красных следов, кожа зажила, словно и не было никаких увечий.

Хотелось бы знать, как Нань Гуацзы удалось снять с него колодки, ведь у Хань И, которой сломали хребет во время одного из испытаний, они никуда не исчезли после оживления. Но это уже казалось не столь важным.

С трудом сев на кане, Хань Цзишэ осмотрелся – всё тот же мрачный интерьер, только теперь его окружали деревянные стены, а не холодный камень промозглой пещеры. Вместо импровизированного алтаря из десятков оплавленных свечей скромную, чистую комнату освещал одинокий фонарик, обтянутый бумагой. Словно загипнотезированный, наблюдая за рассеянным светом и слушая лишь звон в голове без единой мысли, Хань Цзишэ довольно долго разрывался между желанием упасть обратно в постель и выйти из комнаты.

Решив, что хватит потакать своим слабостям, он рывком поднялся с кана и тут же рухнул на пол, больно ударившись коленями. Закряхтев и скривившись, Хань Цзишэ невольно подумал, что в таком измотанном состоянии его способен поразить даже слабый ветер^[121], так что не стоило и думать о побеге. Его если не нагонят, то он сам свернёт себе шею, банально запутавшись в своих ногах.

Найдя на столе сложенный нижний халат, Хань Цзишэ накинул его на плечи, чтобы не разгуливать с голым торсом. И только когда тонкая хлопковая ткань коснулась тела, он обратил внимание на чёрные узоры татуировок, покрывающие его от груди до живота. Осторожно прощупав их подушечками пальцев, Хань Цзишэ лишь устало выдохнул. Он ничего не чувствовал – ни злости, ни страха, ни обеспокоенности. Минувший кошмар опустошил его не только физически, но и морально, поэтому он покинул свои покои, оставив ненужные переживания.

Судя по всему, он оказался в постройке сыхэюань, поскольку коридоры всё никак не заканчивались и будто шли по кругу. Все двери в этих бесконечных мрачных коридорах были заперты, и в какой-то момент Хань Цзишэ начало казаться, будто кто-то удерживал их изнутри. Об этом свидетельствовали шепотки, которые он улавливал обострившимся слухом. Тихие хрипящие голоса доносились из мрачных углов, куда не доходил свет фонариков. Он служил лишь ориентиром, помогавшим не врезаться в стену или дверь.

Хань Цзишэ реагировал на посторонние шумы с мрачным недоверием. Останавливаясь, чтобы прислушаться и присмотреться к источнику голосов, он замечал полупрозрачных существ, напоминавших не то злых духов, не то цзао шэней^[122]. Поначалу пришла мысль, что духи хотят напугать его или просто понаблюдать за ним, но когда они понимали, что Хань Цзишэ смотрел на них, то с испуганным урчанием убегали. Мысль о том, что эти мелкие твари боялись его, отчего-то вызвала у него лёгкое раздражение и в какой-то степени даже презрение.

Пробродив по поместью так долго, что ноги налились слабостью – в общем-то недолго, однако Хань Цзишэ показалось, что прошла целая вечность, – он наконец отыскал двери, ведущие на улицу. Деревянные створки отворились со скрипом, от которого, вероятно, проснулись все обитатели дома, и холодный ветер ударил ему в лицо. Глубоко вдохнув, Хань Цзишэ почувствовал прилив лёгкой бодрости. Прохлада спасала от жара, который мучил его долгое время.

Прикрыв глаза и позволив себе насладиться моментом безмятежности, Хань Цзишэ чувствовал себя заново родившимся.

Выйдя из сыхэюаня через открытые ворота, Хань Цзишэ оказался на широкой дороге, идущей вниз между рядами мрачного леса. Всё ещё ощущая на себе взгляды прячущихся во тьме странных существ, которые продолжали наблюдать за ним, он безразлично хмыкнул и неспешно двинулся вперёд. Пасмурная погода с тяжёлыми чёрными тучами и мелкой моросью радовала его куда больше, чем любой намёк на солнце и тепло, – странно, ведь он всегда любил лето и ясное небо. Теперь же будто всё его существо наполнилось сыростью и мраком, содрогаясь от одной мысли о солнце.

Дорога оказалась недолгой и вывела Хань Цзишэ к бескрайнему бурому морю, берега которого скруглялись и исчезали за дремучим лесом. К запаху сырости добавился лёгкий смрад. В носу защипало, в желудке начались спазмы. Отойдя к ближайшему дереву и оперевшись о его массивный ствол, Хань Цзишэ переборол накатившую дурноту, которая сопровождала его на протяжении прогулки.

Давление в среднем даньтяне усилилось, разгоняя энергию по меридианам и наполняя тело опасным жаром. Лёгкость, охватившая Хань Цзишэ после выхода на улицу, лопнула, подобно мыльному пузырю. Закашлявшись и вонзив ногти в шершавую кору, Хань Цзишэ с отвращением почувствовал, как усилилась пульсация в области желудка. Он с трудом сдержался, чтобы не опорожнить его, а когда приступ отступил, с удивлением отметил, что его пальцы продавили ствол, словно под ладонью была не жёсткая древесина, а мягкие опилки.

– Вижу, тебе уже лучше, брат Хань.

Внутренне содрогнувшись, но сохранив видимое спокойствие, Хань Цзишэ медленно выпрямился, а вот чтобы выдрать пальцы из дерева, пришлось приложить усилие. Нахмурившись, он приготовился одарить Нань Гуацзы мрачным, ненавидящим взглядом, но когда обернулся, его лицо вытянулось в смятении. Вместо привычного утончённого юноши перед ним предстал бледный молодой мужчина в тёмных мешковатых одеждах, чьи чёрные длинные волосы струились водопадом из-под высокой чиновничьей шапки.

Воспоминания пробили голову острым клином, перед глазами замелькали всполохи пламени, а нос уловил запах гари, из-за чего, покачнувшись, Хань Цзишэ едва не упал. Прислонившись к дереву, он сгорбился и враждебно уставился на злого духа, высматривая в нём черты Нань Гуацзы. И как он мог не заметить их сходства в ту ночь? Неужели так обезумел от страха, что за ароматной травой не учуял вони^[123]?

На губах Нань Гуацзы заиграла снисходительная улыбка, которой обычно родители одаривали своих упрямых детей.

– Ты… – прохрипел Хань Цзишэ, вспоминая всё, что ему рассказала Шу Дуньжу об этой твари. – Ты – Хэй Учан, чиновник Диюя, так?

– О-о, – тёмные брови взметнулись вверх, подчёркивая приятное удивление Нань Гуацзы. – Ты не можешь не радовать, брат Хань. Хотя тебе стоит теперь привыкать и к своему новому имени, и к моему официальному.

– Что?

– Ну как что? – хохотнув, Нань Гуацзы склонил голову набок. – Я ведь говорил, что ты получишь особую силу, благодаря которой сможешь помочь госпоже Хань, разве нет? Догадываешься, что это за сила? Всё не так сложно. Раз этот достопочтенный – Хэй Учан, то ты…

Нань Гуацзы выдержал драматичную паузу, чтобы Хань Цзишэ сам высказал догадку, но он молчал, уставившись на собеседника так, словно тот предлагал ему сожрать лягушку. А затем, вздрогнув и сбросив оцепенение, Хань Цзишэ действительно задумался над происходящим. Далось это непросто, после пережитого кошмара в голове всё ещё царил хаос, а накатывающая дурнота не упрощала задачу.

– Нет… нет, бессмыслица какая-то. Мы же видели его тогда, на третьем судилище. Бай Учана.

– И?

– И… – Хань Цзишэ растерялся.

Чем больше он думал, тем хуже ему становилось, и в какой-то момент рвотные позывы стали настолько жгучими, что его стошнило. Он схватился за дерево, чтобы не упасть, когда его начало выворачивать наизнанку в приступе тошноты. На глаза навернулись слёзы, слюни и желчь испачкали подбородок, но как бы противно ни было, он продолжал сплёвывать дрянь, пока не стало легче. А когда зрение прояснилось и Хань Цзишэ увидел, что из него вышло, он в ужасе отшатнулся и, споткнувшись, упал на землю. В луже его рвоты копошились жирные белые черви, напоминающие опарышей.

– Что за?.. – утерев подбородок, прохрипел Хань Цзишэ, отчего вновь чуть не вывернуло наизнанку от отвращения.

– Ну… – в задумчивости протянул Нань Гуацзы. – Вполне ожидаемая реакция тела, когда душа поглощает износившуюся душу, служившую сосудом силы. Если без предисловий, ты сожрал двадцать шесть духовных пилюль, сделанных из предыдущего Бай Учана, – поглотил как его оболочку, некогда бывшую душой, так и его силу.

– …

– А то, что из тебя выходит, – это остатки оболочки, – с мрачной грустью подметил Нань Гуацзы, а затем и вовсе добил Хань Цзишэ: – Останки того, что осталось от моего дорогого брата.

Хань Цзишэ посмотрел немигающим взглядом на Нань Гуацзы, затем опустил глаза к белым личинкам и, не удержавшись, вновь прочистил желудок. Казалось, чем дольше он думал о том, что этот ненормальный ублюдок скормил ему своего брата, тем сильнее становились приступы рвоты, и даже когда внутри ничего не осталось, Хань Цзишэ хотелось вылезти из своей кожи.

Стоя на четвереньках и тяжело переводя дыхание, он уже и не знал, что ему делать, как правильно реагировать на происходящее. В мыслях царил штиль, в то время как тело разрывала буря.

– Помнишь, я рассказывал тебе о своём брате? О нашей жизни? – нарушил повисшую тишину Нань Гуацзы своим успокаивающим нежным голосом. – Он не знал, когда нужно отступить в поисках правосудия, и когда я нашёл себе покровителя, счёл это посягательством на мою свободу. В итоге меня замучили прямо у него на глазах, а затем пристрелили и его, после чего вывезли в лес в холодную зиму и выкинули, словно мусор. Мы тогда находились в западной Цинь^[124] рядом с горами… так что мы тоже попали в Диюй, оказавшись рядом с обителью всевышних, – с невесёлой ухмылкой заметил Нань Гуацзы.

Подойдя к Хань Цзишэ и убедившись, что тот не собирался драться или ругаться, он присел рядом и с заботой старшего брата вытер его лицо рукавом своего одеяния.

– Мой брат чувствовал огромную вину за случившееся, и даже после смерти продолжал винить себя. Нам с ним удалось миновать семь судилищ, прежде чем наши кандидатуры заинтересовали Учанов. Они хотели отправиться на круг перерождения, а я – жить и осознавать себя. Для меня Диюй стал театром, в котором старший брат пытался получить искупление терзающей его вины. Но с каждым годом его сознание угасало, сила Бай Учана захватывала его душу, пока он просто не обратился сосудом, управляемым волей Диюя.

Вздохнув и поднявшись с травы, Нань Гуацзы протянул руку Хань Цзишэ, который с подозрением посмотрел на неё и не сразу решился принять помощь.

– То, что ты поглотил, – это оболочка из духа моего брата, которая содержала силу Бай Учана. – Улыбнувшись тому, что Хань Цзишэ не оттолкнул его, он на мгновение сжал его ладонь в знак благодарности, а затем отступил ближе к берегу. – Обычно Учанов выбирает владыка Диюя или сама воля Диюя. То, что я сделал… наверное, вызовет бешенство у владыки Диюя. Но о смене Бай Учана узнают не сразу. Он и так вызывал у многих вопросы своим поведением, так что…

– Опустим лирику, – прервал его Хань Цзишэ, поравнявшись и наградив суровым взглядом. – Зачем ты дал мне эту силу?

– Потому что мне нравится брат Хань. Я нашёл его наиболее достойным среди всех, кого встречал у первых врат Диюя.

– За сто лет ни одного не нашлось, что ли?

– Ох, более чем сто лет, – снисходительно улыбнулся Нань Гуацзы. – Не забывай, брат Хань, что время здесь течёт иначе.

– И ты всерьёз предлагаешь поверить, что это единственный критерий оценки? Предупреждаю, дурить меня сейчас – вообще не лучшая идея.

– Ты особенный, брат Хань, особенный в моей ситуации. И ты мне нужен, чтобы установить порядок во внешнем море Диюя. Охотники стали уж чересчур влиятельны и сильны, а учитывая состояние Бай Учана, которому хотелось только играть с душами, он уже был не в силах выполнять свои обязанности. Откладывать замену Бай Учана я больше не мог.

Хань Цзишэ с сомнением присмотрелся к Нань Гуацзы, но не заметил в его поведении намёков на обман. Пусть чутьё и говорило, что нельзя верить его словам, что тот наверняка скрывал от него маленькую, но невероятно важную деталь, он нашёл его объяснение вполне приемлемым.

– А просить помощи у владыки судилища или судей не пробовал?

– Странный вопрос, учитывая, что рынок работорговцев раскинулся прямо у стен внутреннего города, да? – иронично подметил Нань Гуацзы, бросив на собеседника снисходительный взгляд.

Хань Цзишэ насупился. Этот Нань Гуацзы… субтильный оперный певец, которого можно сломать, как тростинку, теперь излучал такую внутреннюю энергию, которая могла бы переломить Хань Цзишэ, как тонкий стебель, несмотря на крепкое тело.

– За многие тысячелетия чиновники стали жить в своё удовольствие, при этом не пренебрегая волей Диюя. Они построили города, отгородились стенами, исполняя обязанности, но не пренебрегая своими желаниями. Пока они делают свою работу, Диюй не насылает на них бедствия. Но я чувствую, как Диюй противится охотникам за головами. Это идёт вразрез с концепцией искупления через мучения, которые несут палачи Диюя – демоны и злые духи. О многих тонкостях ты ещё узнаешь, но вскоре сам услышишь зов Диюя, он направит тебя.

– Потрясающе, – нахмурился Хань Цзишэ. – То есть я застрял в Диюе на многие столетия с единой целью – пытать людей по воле голоса в голове?

– Это лишь малая капля наших обязанностей, но только как Бай Учан ты можешь помочь госпоже Хань освободиться из плена охотников. Но я не уверен, что она… с ней всё в порядке.

– О чём ты? – насторожился Хань Цзишэ.

Помедлив с ответом, Нань Гуацзы перевёл дух и осторожно сообщил:

– С тех пор как я скормил тебе первую пилюлю, прошло три недели. Не знаю, что за это время могло произойти с твоей тёткой.

У Хань Цзишэ едва душа не упала от такой новости. Хорошо, конечно, что он провалялся в беспамятстве не три месяца, однако три недели тоже немалый срок, за который Хань И могла и вовсе пройти все суды Диюя. Наверное, было бы лучше, если бы Хань И действительно прошла испытания и обрела покой, но, судя по словам Нань Гуацзы, дела обстояли не так хорошо.

– Откуда ты знаешь, что Хань И до сих пор у охотников?

Как бы Хань Цзишэ ни пытался гнать ужасные мысли прочь, от одной он никак не мог избавиться: нельзя исключать, что за это время Хань И могла попасть к работорговцам, а от них к ещё более ужасным людям. От одной только мысли по коже пробегали колючие мурашки, а в груди возникало омерзительное чувство.

– В Диюе души грешников не могут бесследно исчезнуть. Точнее, исчезнуть незамеченными… погибнуть незамеченными, если на них, конечно, обращать внимание. Будучи духом-чиновником, я мог отслеживать души, а также просматривать списки. Госпожа Хань не числилась ни в освобождённых душах, ни в душах-работниках – к ним могут также приписываться выкупленные у работорговцев люди. Последнее, что известно о госпоже Хань, – это что она покинула четвёртое судилище через реку нечистот. А значит, оказалась в бескрайнем море нечистот.

– Она утонула?

– Нет, души не могут утонуть в море нечистот, оно, так или иначе, выталкивает их на берег, и тогда появляются отметки в соответствующих дворцах. Иными словами, госпожа Хань будто пропала в море, но это невозможно. И только по одной причине – в море ходят охотники, они перемещаются между судилищами на кораблях, ведь море омывает все судилища, а реки пронизывают их насквозь.

– Хочешь сказать, всё это время она не сходила с корабля охотников за головами?

– Эта информация примерно недельной давности, – нахмурившись, констатировал Нань Гуацзы, всматриваясь вдаль. – Только когда мы закончили твоё обращение, я смог оставить тебя на пару дней, чтобы исполнить свои обязанности. Заодно посмотрел документы в канцелярии о госпоже Хань.

Получалось, Хань И с огромной вероятностью могла пребывать на корабле охотников, и что-то Хань Цзишэ подсказывало – далеко не в качестве нового боевого члена команды. От одной мысли, что эти твари могли с ней сделать, его бросало в холодный пот, а в груди закипала ярость.

– Значит, ты борешься с работорговцами и охотниками?

– Угу.

Всё крепче сжимая кулаки, Хань Цзишэ надеялся, что из него не вырвется поток нецензурной брани. Спокойствие, которое он испытывал мгновение назад, исчезло под дуновением влажного ветра, а пламя, запульсировавшее под сердцем, придало ему уверенности в своих словах:

– А что скажешь о рабах, которых ты сжёг на площади? А о Тянь Цзе, которого ты оставил там умирать?

Нань Гуацзы продолжал молча смотреть перед собой, и только в лёгком изгибе бровей читалось напряжение.

– Ты желаешь услышать от меня слова сожаления? Или же надеешься, что за сотни лет я сохранил милосердие к грешникам, попавшим сюда за дурные проступки?

– Все сгорели, но Тянь Цзе и Го Бао!..

– Не трогал я твоего Го Бао, – обернувшись, осадил его холодным взглядом Нань Гуацзы, а заодно обрушил на него невидимое давление силы. Не выражая ни малейшего раскаяния за беду рыб в пруду^[125], он презрительно и как будто даже устало произнёс: – Так рьяно защищаешь псов, чьи головы уже давно политы кровью. Этот твой Тянь Цзе, якобы благородный воин, павший в битве или где ещё там, шакалий выродок, который насиловал дочь своего господина при любой удобной возможности. Го Бао твой не настолько мерзок, но в числе его прегрешений можно найти коррупцию, умышленные поджоги, вымогательство и взятки. Пф, даже госпожа Хань явно не невинный лотос, ну а ты…

Выдержав красноречивую паузу и заставив Хань Цзишэ ещё сильнее напрячься, словно готовясь к удару, Нань Гуацзы обернулся к нему и расправил плечи, отчего стал выглядеть более угрожающе. Казалось, последующими словами он рассчитывал приструнить Хань Цзишэ, словно собаку, которая начала слишком громко рычать на хозяина.

– Благовоспитанный, выросший в богатой семье, а на деле настоящая лиса из городской стены, крыса из кумирни^[126]. Избил юношу до полусмерти, потому что тот просил тебя не приставать к его подруге. С компанией парней пугал простых ребят…

– Заткнись!

– С чего бы? – фыркнул Нань Гуацзы. – Так стыдишься собственной грязи, а ещё смеешь поучать меня, щенок!

– Теперь я щенок? – оскалился Хань Цзишэ, с трудом сдерживая клокочущую в груди ярость. – Раз ты сделал из меня такую же тварь, как ты сам, не думай, что мы заживём, словно братья. Как только я отыщу Хань И, то…

– То что? – нетерпеливо перебил его Нань Гуацзы.

В один шаг сократив между ними расстояние, он ударил Хань Цзишэ под рёбра. От внезапной атаки того отбросило на песчаный берег прямо к кромке воды, которая чуть не лизнула спутанные волосы Хань Цзишэ.

– Не зазнавайся, брат Хань. Пусть я к тебе и добр, но это не только потому, что ты мне нравишься. Теперь мы связаны, и на правах старшего я помогу тебе освоиться в новом мире. Но не испытывай моё терпение и уж тем более не прикидывайся чистым лотосом. Будь ты невинен, твоя душа не попала бы на второе судилище, а отправилась бы сразу к десятому для перерождения.