Глава 20

Так погибает жизнь в благословении демона

Когда младенец делает свой первый вдох, раскрывая лёгкие, он кричит. С криком и болью приходит жизнь. Хань Цзишэ и не подумал бы, что это возможно, пока сам не осознал, что кричал и дёргался, словно пойманное в силки животное, чьё тело гудело так, будто дикие осы сделали гнездо из его плоти.

Кажется, кто-то разговаривал с ним, но он не понимал слов. Язык, на котором говорило тело Хань Цзишэ, – это боль, и он понимал лишь его, слышал и чувствовал только то, как колотилось сердце в груди, а лёгкие при первом вздохе будто наполнились кислотой. Он бился в агонии, словно рыба в сетях, не находя освобождения. Даже когда он перестал кричать, осознание реальности пришло не сразу, а продолжало накатывать лёгкими волнами.

Он сидел со связанными за столбом руками, не в состоянии упасть или подняться. Обнажённую грудь оплетали верёвки, не позволяющие ему завалиться. Пытаясь высвободиться, он брыкался и метался, словно испуганный зверь, и они натёрли кожу и оставили красные полосы.

– Дыши, вот так, – раздался совсем близко знакомый ласковый голос: – С днём нового рождения, брат Хань! – сказал Нань Гуацзы, выглядевший, как обычно, очаровательным.

Чувства и реакции настолько притупились, что Хань Цзишэ только и смог одарить его хмурым, ненавидящим взглядом. Он почувствовал неприязнь и злость к Нань Гуацзы прежде, чем вспомнил причину, по которой перестал думать о нём как о товарище.

Верно. Этот ублюдок убил его. Отравил. И наблюдал, как из-за парализующего яда Хань Цзишэ задыхался, не в силах отвратить свою смерть. Вспомнив, как его наполняли боль и страх, как они затекали в лёгкие и душили изнутри, Хань Цзишэ нервно сглотнул и закашлялся. Теперь он ощущал не только жжение на коже из-за верёвки, но и ноющую боль в костях, давление в мышцах и жгучую резь между шеей и плечом. Его что, покусали?

Опустив взгляд и, наконец, увидев свой обнажённый торс, он отметил странные припухшие метки, которые при ближайшем рассмотрении оказались узорами. Вот только это далеко не стерильные татуировки, нанесённые натренированной рукой мастера с помощью специальной машинки. Из мелких колотых ранок сочилась кровь, а вместе с ней вытекали и чёрные чернила.

Хань Цзишэ сжал кулаки, продолжая тяжело дышать, и, только когда он смог взять злость под контроль, поднял взгляд. Нань Гуацзы возвышался над ним с заинтересованным видом. На его губах играла удовлетворённая улыбка, а взгляд казался зачарованным, словно он наблюдал за чем-то прекрасным и умилительным, будто видел в Хань Цзишэ не человека, а милого щенка, оказавшегося в его власти.

Хань Цзишэ напрягся. Хотелось выплюнуть в лицо этому мерзавцу все проклятья, но он молчал как замёрзшая цикада^[116]. Перед ним стоял всё тот же Нань Гуацзы с его слегка капризным взглядом и прямой осанкой, мягкой улыбкой и элегантностью оперного актёра. Но тогда почему Хань Цзишэ чувствовал исходящую от него угрозу, словно за спиной у этого человека стоял демон, готовый сожрать его и выплюнуть могильные кости^[117]?

– Не смотри так на меня, брат Хань. Сам виноват, что мне пришлось действовать быстро, ничего не объяснив.

– Что ты со мной сделал? – По горлу будто провели наждачной бумагой.

– Спас тебя. И благословил… ну или проклял, ведь этот достопочтенный куда ближе к демону, нежели небожителю.

– Зачем?.. Что тебе нужно от меня?

– Брат Хань такой несмышлёный, – вздохнул Нань Гуацзы. – Я спас тебя, хоть и не из-за благородного порыва души, а потому что мне нужен ты.

– Я?

– Да, ты. Ох, даже не представляешь, каким подарком небес ты стал для меня. Ну и ты мне приглянулся, мы ведь с тобой сумели поладить.

От загадок, которыми говорил Нань Гуацзы, у Хань Цзишэ загудела голова. От кого этот псих его спас? От Шу Дуньжу? От судей? В висках вспыхнула мигрень, к горлу подкатила тошнота, словно в желудке шевелились мелкие насекомые.

– Не понимаю… – перетерпев дурноту, прохрипел Хань Цзишэ. – Если тебе нужен тот, кто проведёт тебя через судилище, зачем ты так поступил со мной?

Застыв на мгновение, будто услышал откровенный бред, Нань Гуацзы не то хохотнул, не то фыркнул и подошёл ближе к собеседнику.

– Знаешь, брат Хань, я бы всё спокойно тебе объяснил и не прибегал бы к таким радикальным мерам, но ты меня обидел. Ты мне нравишься, но я никому не позволю с собой так поступать. А то слухи пойдут… Считай меня просто злопамятным.

С приторной улыбкой, такой сладкой, что любой десерт показался бы пресным, Нань Гуацзы прикоснулся к щеке собеседника. Хань Цзишэ дёрнулся.

– Не трогай меня, ублюд… ай!

Тонкие пальцы грубо схватили его за волосы, заставив задрать голову и взглянуть на монстра, смотревшего на него с холодным раздражением. Этот монстр натянул на лицо маску молодого человека с утончёнными чертами, но его глаза полыхали золотом, в блеске которого могла сгореть любая душа.

– Послушай меня, брат Хань. Пути назад уже нет, и ты будешь благодарен за ту силу, которую я тебе даровал в обход всем правилам. Эта сила поможет тебе спасти госпожу Хань, а мне – избавиться от надоевшего врага.

Стоило услышать о Хань И, как надежда зашевелилась, подобно червю в прогнившем яблоке реальности. Но пока что у Хань Цзишэ не укладывалось в голове, как его смерть и надругательство над телом могли помочь ему хотя бы отыскать Хань И в этом бескрайнем мире страданий.

В голове зазвенело. Тьма холодного помещения, пропитанного влажным воздухом, обволакивала Хань Цзишэ подобно удушающим объятиям смерти. Ему стало плохо, мышцы заныли так сильно, что захотелось вывернуть себя наизнанку, вырваться из плоти, которая служила для него темницей. Жар скапливался под сердцем и бил в живот тупой иглой, – не стерпев этого, Хань Цзишэ взвыл, запрокинул голову и ударился затылком о столб. Он даже не почувствовал боли, потому что она не шла ни в какое сравнение с той, которая пожирала его тело.

Что с ним происходит? Это последствия отравления? Или же Нань Гуацзы сделал ещё что-то?

Не успев понять происходящего, Хань Цзишэ почувствовал живительную прохладу на губах и, покорно приоткрыв рот, позволил чужим пальцам протолкнуть на язык пилюлю. Чуть не поперхнувшись от неожиданности, он подумал, что сейчас задохнётся. Но стоило пилюле коснуться языка, как она растаяла и растеклась во рту тёплой сладостью. Хань Цзишэ в растерянности уставился на Нань Гуацзы, который, с интересом наблюдая за ним, удовлетворённо кивнул и улыбнулся.

– Как хорошо. Твоя душа идеально принимает эту силу. – Похлопав его по щеке как ребёнка, которому он обманом скормил горькое лекарство, Нань Гуацзы опустился перед ним на колено. – Как только процесс завершится, я обо всём расскажу брату Ханю. А пока ему следует быть сильным.

«Сильным для чего?» – уже хотел огрызнуться Хань Цзишэ, но спазм, скрутивший внутренности, не позволил ему выдавить ни слова. От внезапно вспыхнувшей боли он чуть не прикусил язык. Тело выгнулось дугой, но из-за жёстких верёвок, туго впивающихся в грудь, Хань Цзишэ показалось, будто он заперт в клетке, внезапно сжавшейся до крохотных размеров. Метки на коже стали пульсировать в такт ударам сердца, и с каждой новой пульсацией из маленьких порезов сочились кровь, чернила и нечто такое, чему бы Хань Цзишэ не нашёл описания.

Приступ не утихал, сквозь плотно сжатые губы вырвался стон. Болезненно зажмурившись и вжав шею в плечи, Хань Цзишэ прижался спиной к столбу. Выворачивая руки, он царапал сырое дерево, не боясь содрать ногти.

Прохладные ладони обхватили лицо, и стоило Нань Гуацзы уткнуться своим лбом в его, как отрезвляющая прохлада проникла под кожу, притупляя боль, а вместе с ней и окружающую действительность. Этого долгого прикосновения хватило, чтобы не только смягчить его мучения, но и помутить рассудок. Боль отступила, позволяя сделать глубокий вдох, голова сильно закружилась.

– Прости, брат Хань, но больше я ничем не могу тебе помочь, – прошептал Нань Гуацзы, продолжая забирать его боль… Нет, не так.

Он словно переливал в него энергию, которая помогала держаться под наплывом бесконечных страданий. Прохлада чужих ладоней дарила успокоение, и как бы Хань Цзишэ ни злился на Нань Гуацзы, он был готов позабыть обо всех обидах и ластиться к этим рукам, словно избалованный кот.

Поток энергии убаюкивал взбешённую душу Хань Цзишэ, помогал выровнять дыхание и наивно понадеяться, что основное испытание уже позади. Но стоило на мгновение потерять бдительность, как соскользнувшая с щеки рука прикоснулась к его губам и протолкнула в рот очередную пилюлю. Дёрнувшись и протестующе мотнув головой, Хань Цзишэ снова ударился затылком о столб, чем воспользовался Нань Гуацзы и зажал ему рот.

Как Хань Цзишэ ни пытался высвободиться, ничего не получалось. Для хрупкого оперного актёра Нань Гуацзы демонстрировал силу, которой вряд ли обладали даже тяжеловесы, – его хватка не просто обездвиживала, а парализовала. Ещё не забыв, как первая пилюля растворилась на языке и что последовало потом, Хань Цзишэ отбросил гордость и забился в тугих путах так, словно его хотели отправить на убой. Изо рта рвалось прерывистое мычание, разбивающееся о чужую ладонь. Под сердцем расцвела боль.

Лепесток за лепестком она открывала себя и пронизывала нутро стойким благоуханием агонии и ужаса. Напрягшись всем телом и с трудом удержавшись, чтобы не прокусить себе язык, Хань Цзишэ разлепил веки и сквозь проступившие слёзы взглянул на Нань Гуацзы.

На него смотрела пара глаз с выражением сочувствия, которое тонуло в холодной решимости. Несмотря на то, что Нань Гуацзы жалел его, он не собирался отступать, его воля в этот момент была куда крепче, чем у изнывающего в агонии Хань Цзишэ.

– Потерпи, брат Хань. Ты должен полностью принять нового себя.

Тело подёргивало от судорог, и как бы Хань Цзишэ ни пытался сконцентрироваться на чём-то другом, на какой-нибудь мысли, боль возвращала его в реальность. По внутренностям будто растекался жидкий огонь, под сердцем разгоралось пламя, спускавшееся к низу живота. Поначалу Хань Цзишэ не понимал причину такой странной локализации боли, но поскольку у него раскалывалась голова, лихорадочно стучало сердце и крутило живот, он вспомнил о даньтянях^[118].

По телу струился поток необузданной энергии, отчего оно всё горело. И как только она слегка успокаивалась и Хань Цзишэ мог перевести дыхание, Нань Гуацзы заталкивал ему в рот очередную пилюлю. Если он не глотал её, рот начинало нестерпимо жечь, и единственное, что ему оставалось, – это дать пилюле скатиться в пищевод. Нань Гуацзы не давал ему ничего выплюнуть, плотно прижимая ладонь к губам.

Первые пять пилюль Хань Цзишэ стоически вынес, терпя мучения, но сил с каждым разом становилось всё меньше. Безвольно повиснув на верёвке, не дававшей ему завалиться на холодный каменный пол, он тяжело дышал и надеялся, что пытка подошла к концу. Но стоило знакомой пилюле коснуться губ, как он шарахнулся назад и стукнулся головой о столб. Однако это помогло прийти в себя, и он наотрез отказался принимать отраву, которую Нань Гуацзы настойчиво пихал ему в рот.

– Нет… – надломленным голосом прошептал Хань Цзишэ. – Хватит, я больше не могу… просто убей. Хватит!

– Боюсь, если мы остановимся, то ты просто потеряешь рассудок, брат Хань, а боль не исчезнет. Это долгий процесс, твои меридианы перестраиваются, а духовное ядро проходит адаптацию к силе духа, перепрыгивая несколько ступеней культивации. Конечно, это болезненный процесс. Будь ты человеком, умер бы уже от первой пилюли. Но теперь ты часть Диюя, ты пережил смерть, поэтому твоё духовное ядро сейчас очень… гибкое и адаптивное.

Подняв на него измученный взгляд, Хань Цзишэ с трудом переварил объяснения, от которых ему не было никакой пользы. Он лишь хотел, чтобы это прекратилось, чтобы боль исчезла и его душа обрела покой. Запястья и грудь саднило из-за стёртой от грубых верёвок кожи, сердце болело, но продолжало биться.

– Я ведь рядом с тобой, брат Хань, – заботливо убрав с его лба намокшие от пота пряди, заметил Нань Гуацзы. Теперь он сидел подле него, держа правую руку на его обнажённой груди. От сухой прохладной ладони исходила приятная пульсация, которая смешивалась с жаром, делая его менее мучительным. – Я поддерживаю тебя своей энергией, что должно способствовать лучшему усвоению нового имени.

– Не понимаю… ничего не понимаю, просто прекрати, мне это не нужно.

– Это ты сейчас так говоришь. Но потом будешь мне благодарен, как любой ребёнок благодарен родителю за строгость.

От столь абсурдного сравнения у Хань Цзишэ невольно вырвался натужный смешок, вызвавший приступ кашля. Горло саднило, кости в груди болели так, словно по ним кто-то бил. Он расслабился, решив перевести дух, что оказалось огромной ошибкой, потому что Нань Гуацзы ловким движением пальцев затолкал ему в рот очередную пилюлю и сдавил челюсти, заставив проглотить её.

Понимая, что произойдёт дальше, Хань Цзишэ почувствовал, как от ужаса у него всё опускается вниз: кровь, душа, плоть, – всё словно хотело сбежать из его измученной оболочки, разорвать кожу и покинуть камеру пыток, которой стало его тело. И снова невидимый огонь заструился по венам, побежал по меридианам, опаляя внутренности.

Уже зная, сколько будет длиться приступ, какую агонию он испытает вновь, Хань Цзишэ истошно завопил, но крик застрял у него в глотке. Вывернувшись из чужих рук, он до крови закусил нижнюю губу, но это всё равно что укусом комара пытаться перекрыть ножевое ранение. Теряя рассудок от мучительной боли, Хань Цзишэ метался из стороны в сторону, не обращая внимания на верёвки, терзавшие его тело.

Кажется, Нань Гуацзы пытался его успокоить и удержать, чтобы он не покалечил себя, однако это плохо получалось. Став невосприимчивым к окружающему из-за боли, ломающей его тело, Хань Цзишэ ревел, словно раненое животное, и всерьёз пытался разорвать верёвки дёргаными движениями. Чужой голос взывал его к благоразумию, прохладная ладонь постоянно соскальзывала с груди, из-за чего приступы усиливались, и тогда Хань Цзишэ начинал истошно кричать.

Бежать. Бежать прочь, вырваться из собственного тела, содрать кожу и прорваться сквозь болезненно скованные мышцы – это всё, что ему хотелось.

В какой-то миг верёвки лопнули: сначала на груди, затем на руках. Свобода стала глотком свежего воздуха, маленькой искрой надежды, что удастся сбежать от мучений. Казалось, ему действительно стало лучше, но когда Хань Цзишэ попытался хотя бы приподняться на колени, его накрыл новый приступ. Из горла вырвался натужный хрип, горло сдавило из-за напряжения, отчего воздух не проникал в лёгкие. Только благодаря Нань Гуацзы, подхватившему его за плечи, Хань Цзишэ не упал лицом на пол.

– Потерпи, потерпи… – шептал Нань Гуацзы.

Уложив его на пол, он не выпускал Хань Цзишэ из своих рук, продолжая делиться с ним духовной энергией. Тому показалось, что переживать судороги в лежачем положении намного легче, но это было обманчивое ощущение. Сил становилось всё меньше, чтобы метаться из стороны в сторону, Хань Цзишэ часто дышал, дрожал и скулил, как раненая собака, но ничего не мог поделать. Оставалось только терпеть, но насколько его хватит?

По ощущениям этот приступ длился дольше остальных, но он не брался судить наверняка. В голове шумело от бесконечных мыслей, сквозь которые отчётливо звучал чей-то незнакомый мужской голос, повторяющий раз за разом: «Как увидишь меня – разбогатеешь», «Как увидишь – будет тебе удача». Хань Цзишэ склонялся к тому, что теряет рассудок, раз ему являются слуховые галлюцинации. Он осознавал себя лишь в те моменты, когда боль, подобно отливу, отступала от его изнывающего тела, позволяя ровно дышать и не биться в истерике.

Лёжа на холодном каменном полу, ощущая щекой мелкие песчинки, втягивая с воздухом запах земли и сырости, Хань Цзишэ больше ничего не мог поделать: ни встать, ни сесть, ни пошевелиться. Вокруг царил полумрак, и только сейчас его посетила догадка, что он находится в небольшой пещере или гроте, где ряд оплавленных свечей, замуровавших под растаявшим воском груду камней, разгоняет тьму.

Чья-то рука легла на его голову и помогла оторвать её от пола. Хань Цзишэ почти не реагировал на прикосновение, но тут перед лицом появилась деревянная миска, и он опустил взгляд. Стоило прохладной воде коснуться потрескавшихся губ, как Хань Цзишэ из последних сил жадно втянул в себя воду. Из-за спешки он подавился и, пролив треть содержимого, закашлялся. Боль снова дала о себе знать, отчего он рухнул на пол, интуитивно свернувшись в позу эмбриона.

Тяжёлое дыхание срывалось с искусанных губ, глаза щипало от пролитых слёз. Красные кольца стёртой кожи на запястьях жгли огнём, но за всей этой болью Хань Цзишэ начал чувствовать что-то новое. Будто в его груди расцветала сила, но пока ещё слишком слабая, чтобы помочь ему побороть агонию.

Нань Гуацзы помог ему чуть приподняться и положил голову себе на колени. Хань Цзишэ ощущал себя безвольной тряпичной куклой, которую можно крутить, как хочешь, а она не сможет сопротивляться. Закрыв глаза и превратившись в один воспалённый нерв, Хань Цзишэ вздрогнул, когда его груди коснулась ладонь – там, где билось сердце.

– Ты молодец, брат Хань. Всего за два дня мы смогли довести тебя до уровня заложения основы духа. Даже способному воину с хорошим потенциалом к духовному развитию потребовалось бы несколько десятков лет… Хорошо быть духом, не так ли? – с неестественным озорством хохотнул Нань Гуацзы, погладив собеседника по волосам. – Диюй принял тебя, брат Хань, и скоро ты примешь Диюй. Примешь имя, которое возложит на тебя это место, и тогда у тебя будет достаточно сил, чтобы спасти госпожу Хань. А ещё помочь мне. Одной стрелой сразим двух ястребов^[119], а потом…

Нань Гуацзы продолжал говорить, но Хань Цзишэ, пребывая на грани сознания, не мог уследить за ходом его мыслей. Он смотрел в потолок, на фоне которого мелькало улыбающееся лицо мучителя. Медленно моргая и удивляясь, почему Нань Гуацзы не понимает, что ему нужно дать ещё воды, чтобы утолить жажду, Хань Цзишэ слышал чей-то смех. Смех, перерастающий в вой. Кто это завывал? Почему Нань Гуацзы этого не слышал?

Хань Цзишэ прикрыл глаза и смиренно выдохнул. Сил больше не осталось. Его больше не удерживали путы, но даже без них он не смог бы подняться, не говоря о том, чтобы убежать. Он оказался в море печали без границ^[120] и вот-вот рисковал пойти на самое дно. Может, боги смилостивятся над ним и дадут спокойно умереть?

Губ коснулось что-то твёрдое, гладкое и тёплое. Тело отреагировало быстрее, чем Хань Цзишэ успел понять произошедшее: резко распахнув глаза, он дёрнулся, но Нань Гуацзы уверенным рывком притянул его к груди, хватая за нижнюю челюсть. Тонкие пальцы с такой силой давили на щёки, что у Хань Цзишэ заболели зубы; казалось, вот-вот сломается челюсть, но это не помешало ему упрямо бороться.

– Брат Хань, прошу, тебе нужно закончить процесс.

– Нет… нет, пожалуйста, не надо…

Теперь он не огрызался. Теперь он умолял, и эти мольбы звучали так жалобно, что Нань Гуацзы устало вздохнул и опустил руку с пилюлей. Однако продолжал крепко держать одной рукой Хань Цзишэ – явно не хотел, чтобы у того появилась малейшая возможность сорвать его планы.

– Гуацзы… прошу, – каждое слово вырывалось из горла с такой тяжестью, что, казалось, последние силы вот-вот оставят его. Хань Цзишэ не хотел терять сознание: оказаться в лапах этого изверга без малейшего понимания происходящего было намного ужаснее, чем терпеть боль. – Просто дай умереть…

– Прости, брат Хань, – с сожалением вздохнул Нань Гуацзы и успокаивающе погладил несчастного по бледной щеке. – Но если остановимся, боюсь, хуже станет и мне. Я ведь стараюсь для нашего общего блага, брат Хань. Потерпи немного, и всё будет хорошо.

Эта умиротворяющая улыбка разожгла искру злости, Хань Цзишэ почувствовал прилив сил, но их хватило лишь на то, чтобы чётко прорычать:

– Если я выживу, я убью тебя, клянусь!

– Какой же ты злой, брат Хань, – нахмурился Нань Гуацзы. – Ведёшь себя, словно маленький ребёнок. Я многим рискнул, даровав тебе такую силу. Так что будь благодарен, иначе я не буду делиться с тобой духовной энергией, чтобы смягчить боль, и не буду давать воды, чтобы утолить твою жажду. Хочешь мучиться, проходя все стадии?

Как же бесил его поучительный тон. Скривившись и сжав кулаки, Хань Цзишэ едва удержался, чтобы не плюнуть ему в лицо. Отведя взгляд, он раздражённо прошипел:

– И сколько ещё это терпеть?

Видимо, восприняв его вопрос буквально, словно оттепель, которая обычно наступает после лютой зимы, Нань Гуацзы обрадованно улыбнулся. Его пальцы – тонкие, кажущиеся противными из-за схожести с паучьими лапками, – пробежались по его щеке и вновь оправили волосы. У губ Хань Цзишэ вновь появилась пилюля, грозившая растечься по языку пламенем боли.

Маленький шарик переливался перламутром в свете горящих свечей, от него исходило предательски манящее тепло, словно от сдобной выпечки, но на самом деле ему предлагали сожрать раскалённый уголь. Есть ли смысл сопротивляться? Ему не сбежать, он вляпался в дерьмо, из которого можно выбраться лишь напролом, а если сдаться, его ожидает кое-что похуже смерти.

Выругавшись, Хань Цзишэ позволил Нань Гуацзы протолкнуть ему в рот пилюлю. Тело рефлекторно приготовилось к боли, напряглось, задрожало, а сердце забилось сильнее от страха. Жжение обволокло язык и стекло в горло, отчего Хань Цзишэ едва не выплюнул эту отраву. Надо лишь потерпеть, просто потерпеть… потерпеть…

– Умница, брат Хань. Осталось ещё семнадцать пилюль.

Семнадцать пилюль!

Теперь Хань Цзишэ взмолился уже не о спасении, а о скорой гибели…