X. Пушинка

Артем

Многие люди так или иначе убивают себя, просто по-разному. Кто-то делает это порицаемыми обществом способами – алкоголем или запрещенными веществами. Кто-то растворяется в других людях, полностью наплевав на свою личность и желания. Кто-то загоняет себя, как собака, на работе и в творчестве. Но причины всегда одинаковы. Так делают те, кто хочет забыться. У кого в голове столько дерьма, что его нужно забить чем угодно, лишь бы не чувствовать его. Я всегда прибегаю к первому способу – он самый простой и быстрый. И самый дорогостоящий, но Герман достаточно обязан мне, чтобы оплачивать его десятикратно.

Никогда не перестану любить должников. Такие очаровательные, просишь все что хочешь, а они и пикнуть не смеют, потому что знают, что должны… Но я знаком со многими людьми, которые избирают другие пути. Ведьмочка Василиса, скажем, относится к третьему варианту – не ест, не спит, зато работает сутками. А ведь исход у нас обоих будет один. Истощение. Болезни. Может, даже смерть. Как врач говорю. Как жаль, что тем, кто пытается забыться, как правило, все равно.

К счастью, существуют и безвредные способы забыться – например сон. Именно этим я сейчас и занимался. Шею ломило от долгого лежания на диване в неудобной позе, в ребра вонзились пустые блистеры из-под чьего-то лекарства, но такие неудобства казались мелочью в сравнении с получаемым удовольствием.

Прикрытые веки скрывали от меня окружающий мир, но позволяли полностью погрузиться в мир иной. Не в мир мертвых, нет, хотя есть у него что-то общее с Ирием, в который мне едва ли суждено попасть. То был мир дивных видений, смеси прошлого и моего воображения – проще говоря, сновидение. Спать постоянно невозможно, именно из-за этого многие занимаются саморазрушением, но сейчас, ночью, можно было погрузиться в забытье и без всякого дерьма. Пусть даже неудобство ординаторской этому сильно мешало.

Перед глазами мелькали образы, и каждый казался настолько реальным, что хотелось дотронуться до них рукой. Хитрая улыбка на накрашенных темной помадой губах. Взгляд из-под длинных черных ресниц. Маленькие ручки, неумело обхватывающие сигарету или банку пива – я не мог разобрать точно. Ноги в черных ботинках на высокой подошве, бегущие по ярко-зеленой, освещенной теплым летним солнцем траве. Букет полевых цветов, который все те же маленькие ручки прижимают к груди. Сколько в этом приукрашивания? А сколько правды? Может, это и не видение вовсе? Нет, вряд ли. Слишком давно все это было. Слишком давно. Я понимаю это даже теперь. Я слышал девчачий голос, не очень высокий, ближе к альту, но оттого не менее приятный и мелодичный. Слышал, как он что-то говорит. Не мог понять, что именно, но чувствовал, что что-то хорошее. Кажется, меня назвали по имени. А потом голос перешел в смех – веселый, чистый, искренний, как журчание реки за городом. Мне хотелось тоже засмеяться вместе с этим голосом, но что-то будто сковало мой язык, и я не мог сделать этого…

– Хоффман!

Для меломана нет ничего хуже, чем оборвать любимую им песню на самом красивом месте. Для спящего человека, которому только и остается, что скучать наяву по тому, что видел во сне, – заставить его проснуться. Именно это со мной и произошло – кто-то резко встряхнул меня за плечо и громко позвал. Я с трудом подавил искушение ударить этот живой будильник посильнее, причем подавил только потому, что по опыту знаю, что в таком состоянии вряд ли стакан воды подниму, что уж говорить про драку. Самое простое, что я мог сейчас сделать, – это проигнорировать нависшего надо мной человека.

– Хоффман! – совсем не желал игнорироваться навязчивый «будильник», который снова хорошенько встряхнул меня.

Я способен выдержать такую махинацию два раза, даже три. На шестой терпение лопнуло, и я с недовольным стоном открыл глаза. Надо было заранее понять, что делать – придумать оправдания для Кати, почему это я уснул на рабочем месте, или надавить на чувство вины Герману.

Передо мной, впрочем, была не тетя и не дядя, хотя я все равно понял кто. Несложно узнать это бестолковое круглое лицо, раздражающе длинную и тощую (но не настолько тощую, как у ведьмочки) фигуру и шмотки, от которых аж за километр разит дешевизной. Орлов. Они с ведьмочкой договорились коллективно меня доставать, что ли? Какого хрена?!

– Ну наконец-то! – воскликнул Орлов, когда я соизволил обратить на него внимание.

Только сейчас по его интонациям я понял, что он чем-то обеспокоен. Интересно, чем? Бабушку не успел перевести через дорогу? А я тут тогда при чем? Я, конечно, старше него, но всего на несколько лет, на дедушку пока не очень похож.

Я лениво потянулся, пару раз моргнул и решил высказать все, что думаю. Может, колдунишке это не понравится и он свалит решать свои проблемы, из-за которых так волнуется.

– Что за свинство! – недовольно протянул я, почувствовав, как сонно звучит мой голос. – Вот лежит человек, никого не трогает, хочет расслабиться – после тяжелого рабочего дня, между прочим! А тут приходит и будит его… какая-то сволочь!

Орлов, к моим удивлению и сожалению, не ушел. Только покачал головой.

– Извини, конечно, но свинство – это спать на рабочем месте, – вздохнул он с видом оскорбленного святого. – Ладно, это твое дело и сейчас, пожалуй, неважно. Ты не видел Лисс… Василису?

«То есть ты поднял меня черт знает во сколько, чтобы спросить, не видел ли я твою подружку? Серьезно?»

– Ты удивишься, но каждый день вижу, – решил я подкосить под дурачка, не теряя надежды, что меня оставят в покое. – Она же не вылезает из нашей больнички.

Я снова закрыл глаза. Может быть, я снова усну и не услышу больше незваного гостя нашей ординаторской.

Увы, моим надеждам, очевидно, не суждено было сбыться.

– Хоффман! – снова выдернули меня из сна. – Слушай, я бы ни при каких обстоятельствах не стал будить тебя и спрашивать что-то, но сейчас ситуация экстренная! Василиса не отвечает на звонки и ее нет дома, на нее это непохоже. Вчера ее пациента убили, и я боюсь, что что-то могло случиться и с ней. Когда ты видел ее в последний раз? Вы ведь должны были встретиться!

Я снова открыл глаза, но теперь почти не чувствовал раздражения. Его место заняло любопытство. Ну ты и тупица, Орлов, с этого же и надо было начинать! Ведьмочка пропала после того, как я намекнул ей, что ее ненаглядного Змеева могли убить. Это, пожалуй, интересно.

– Василиса… пропала? – на всякий случай переспросил я, пытаясь сесть, чтобы не уснуть снова.

Орлов, убедившись, что я достаточно заинтересован, чтобы не послать его, отошел от дивана на несколько шагов и остановился около шкафчиков, в которых врачи оставляют свои халаты, когда уходят домой.

– Да, – тихо ответил он, совсем опечаленный.

Пожалуй, мне его в какой-то степени даже стало жаль. Очень тяжело чувствовать к кому-то нечто, похожее на любовь или дружбу. Хорошо, что я никогда не испытаю чего-то подобного.

– Так когда ты ее в последний раз видел?

Я честно задумался. Простые вещи, которые легко извлекаются из мозгов днем, трудно вспомнить сразу после пробуждения, поэтому на размышления ушло время.

– Часов в шесть… Или полседьмого… Когда смена… заканчивается.

Лицо Орлова и без того напоминало гримасу Пьеро, а теперь и вовсе приобрело похоронное выражение.

– Значит, раньше, чем она мне звонила, – пробормотал он, а затем поднял на меня взгляд. – Ладно, спасибо. Больше не буду отвлекать тебя.

С этими словами Орлов направился к выходу из ординаторской, в которой я, собственно, и отдыхал. Такой наглости я выдержать не мог, поэтому резко вскочил и крикнул вслед колдунишке:

– Далеко собрался?

Тот замер почти в дверях. Только сейчас я заметил, что Орлов в верхней одежде: куртка расстегнута, шапка в руках. Он действительно перепугался за свою Лисс и прибежал так быстро, как смог. Трогательно, аж плакать захотелось.

Максимально серьезным тоном, так и источающим вселенскую скорбь, Орлов ответил:

– Искать Василису, я же сказал. Пока в больнице, а дальше… даже не знаю. Надеюсь, она найдется здесь.

«Можно бесконечно смотреть на огонь, воду и людей, которые понимают вопросы слишком буквально».

– Я не про это! Ты там, помнится, говорил про убийство? Я так понял, что про убийство Змеева. Мы с ведьмочкой обсуждали это. Вернее, я ей озвучил свои предположения. Ты ведь знаешь об этом? Если ты считаешь, что убийца добрался до твоей подружки, уверен, что ничтожество вроде тебя в случае чего с ним справится?

Не знаю, обидел ли Орлова мой грубый, но в целом правдивый вопрос. Очевидно, да, потому что в его голосе послышалась смесь насмешки и возмущения, что на него обычно не очень похоже.

– А кто, по-твоему, справится? Ты, что ли?

Несколько шагов – и я оказался у двери, примерно в метре от колдунишки, и постарался смерить его высокомерным взглядом.

– Уж я-то справлюсь получше тебя. У меня есть опыт в поисково-спасательных операциях. Утром ведь именно я помог ведьмочке найти ее оборотня!

Мне показалось, что Орлов готов закатить глаза и приложить руку ко лбу. Интересно, почему? То сами меня помогать буквально вынуждают, то раздражаются! Какие все-таки непонятные твари эти колдуны и ведьмы!

Я уже решил, что Орлов откажется от моей непрошеной помощи и придется искать ведьмочку самому, но тот изрек с таким видом, будто сделал мне великое одолжение (кто кому еще его сделал!):

– Если ты так этого хочешь…

«А ведь дурачок Орлов может подумать, что своим вопросом случайно взял меня на слабо», – подумал я, выходя за ним следом из ординаторской.

– Прямо дежавю, – подал я голос после нескольких минут молчания.

Нравится мне дразнить колдунов разговорами. Такие любопытные и вспыльчивые, на них вместо телевизора смотреть можно, никогда не надоест.

– Утром рядом со мной точно так же шла ведьмочка. Правда, она о чем-то там говорила… – Я пощелкал пальцами, будто пытаясь найти нужное слово. – А, точно! Об оборотне… И еще о чем-то… – задумчиво добавил я, внезапно вспомнив, как Василиса отчитала меня за раздавленный в хозблоке стаканчик из-под кофе и резко отшатнулась, стоило немного пофлиртовать с ней.

С чего вдруг такие мысли? Меня обычно отчитывают все подряд, кроме разве что девчонок из младшего медперсонала и родственниц пациентов. Словечком больше, словечком меньше…

Ладно, неважно.

– Кстати о ведьмочке. Когда ты говорил с ней в последний раз и что она тогда хотела сделать? Это может помочь.

– Где-то полдвенадцатого, – так подготовлено, словно всю жизнь ждал моего вопроса, отрапортовал Орлов.

Впрочем, ничего удивительного. Он, может, и дурак, но не настолько, чтобы не задуматься, когда он в последний раз видел свою драгоценную Лисс.

– Она была в библиотеке, судя по книге…

«Интересненько! Что за книга?..»

– …и собиралась к Герману. Хотела рассказать о Змееве. Я думал позвонить ему, но… – Орлов выразительно посмотрел на свои наручные часы. – Семь утра.

«Уже семь утра? А я-то думал, глубокая ночь на дворе!»

– Если верить расписанию, у него сутки, – продолжал Орлов, – так что сейчас Герман наверняка отсыпается. Мне кажется, его лучше не трогать, а то подумает, что у нас тут какой-нибудь экстренный вызов.

Случай с Василисой – это, конечно, не какой-то тяжелый вызов, но все-таки экстренная ситуация. Не каждый же день пропадают ведьмочки, которые любят совать нос во всякий криминал. Но, может, Германа действительно лучше не дергать? Мы два взрослых человека, даром что один бестолковый, а другой только проснулся. Сами найдем ведьмочку. А дядя пусть спит спокойно, из-за меня ему это редко удается.

Орлов тем временем продолжал – кажется, ему требовалось хоть кому-то выговориться:

– Сегодня вообще с самой ночи какой-то ужас происходит. Просыпаюсь рано утром – Олеси нет, на телефон не отвечает…

Колдунишка протараторил это, не заметив моей ухмылки. Я все гадал, спит этот святоша со своей русалочкой или нет. Ответ пришел сам собой.

– Потом пришло сообщение, что у нее все нормально, и я успокоился. Решил позвонить Лисс, а она тоже не отвечает. И она ничего не присылала. Я подошел к ее комнате, постучал, она не открыла. У Лисс чуткий сон, даже если бы она спала, проснулась бы и открыла. Я подумал было, что она в ординаторской, заработалась, а телефон на беззвучный режим поставила, решил зайти проверить, а там ты. – Орлов снова посмотрел на меня, но теперь таким взглядом, будто он потерявшийся в магазине ребенок, а я – единственный взрослый, который может помочь ему. – С чего начнем поиски? В библиотеке она уснуть не могла?

Перед моими глазами отчетливо встал образ нашей библиотекарши, почтенной пожилой дамы, которая считает, что ее книги – это что-то как минимум святое. Если бы она увидела, что ведьмочка уснула в ее великой книжной обители, вышвырнула бы ее оттуда за шкирку, как котенка. Но перед этим разбудила бы, конечно, чтобы прочитать воспитательную лекцию.

– Вряд ли. Она где-то в другом месте. Куда бы ты пошел, если бы узнал, что твоего пациента убили?

– В СБМС? – задумчиво предположил Тимофей.

– У отделения СБМС есть перерывы на завтрак, обед, ужин и полдник, а работают они с десяти утра до шести вечера. Туда просто так не попадешь. И она бы не пошла туда ночью. К тому же можно позвонить, а не ходить.

Теперь пришел мой черед задуматься.

– Я бы на месте ведьмочки удостоверился, что умершего точно отравили, и если да, то чем. Тогда она либо в лаборантской, либо в морге. В лаборантской всегда кто-нибудь есть, спать там негде, а постороннего потенциального убийцу заметили бы. К тому же ведьмочка не очень болтлива, когда дело доходит до незнакомцев.

«Вернее, болтлива, но только в том случае, если прижимает этого самого незнакомца к стеночке, а к горлу приставляет нож».

– А лаборанта, насколько мне известно, она не знает. Зато знает ту людоедку из морга, как ее там…

– Марину, – подсказал Орлов.

– Ее самую… Предлагаю проверить морг.

Вероятно, мои доводы были достаточно убедительны, потому что Орлов согласился.

* * *

Морг находится не очень далеко от основного здания БСМП, но время пути существенно увеличилось, поскольку во дворе больницы царило оживление.

Семь утра, как-никак. Врачи и санитары, у которых смена начиналась в восемь, стремились приехать пораньше, а те, у кого она в восемь заканчивалась, желали пораньше слинять. Тут же суетились пациенты, большая часть которых – детишки и студенты из рода магических созданий, желающие откосить от учебы. Вообще-то, работа с мелкими лентяями вне компетенции больницы «Скорой помощи», но наша больница – единственное лечебное заведение в стране для нечисти, поэтому сюда приходят по всем вопросам. Естественно, с половиной местных аборигенов необходимо было поздороваться, а некоторым объяснить, куда мы идем таким странным дуэтом и вообще что тут делаем, если у одного из нас смена закончилась еще вечером, а второй, как все знают, любит спать до обеда.

– О, Хоффман! Куда это вы с Тимофеем идете?

– Тимофей, привет! А у тебя же смена вроде вчера закончилась – чего пришел?

– А с каких пор вы общаетесь?

Орлов, судя по выражению его лица, явно был готов напомнить всем спрашивающим о незавидной судьбе любопытной Варвары с базара. Я же решил, что святым полезно сохранять репутацию святых, поэтому, обворожительно улыбнувшись (как неудобно, что девчонки, с которыми я успел переспать, на это уже не ведутся!), отвечал, что Екатерина Алексеевна вызвала нас по срочному делу. Екатерины Алексеевны, которая с грозным видом опровергла бы эту ложь, к счастью, здесь не было.

Как бы то ни было, впереди ждало самое страшное – парковка. Маленький островок черного с грязными, некогда светлыми полосками асфальта сейчас заполнили машины и даже парочка мотоциклов. Мне всегда хотелось знать, откуда только берутся деньги на такие штуки у наших отбросов, но суть не в этом. Пройти к моргу можно исключительно через парковку, а значит, на протяжении долгих пяти минут нам предстояло вдыхать горький запах бензина, слышать отборный мат и, что самое главное, пытаться не попасть под шальные колеса не менее шальных водителей. Работают у нас в больнице в основном сомнительные личности, и водят они, надо сказать, тоже сомнительно.

– Твою ж мать! – выругался Орлов, с ошарашенным видом отскакивая от проехавших мимо подержанных «Жигулей».

Машина чудом не отдавила ему ноги, но вместо извинений из опустившегося окна показался средний палец. Под рваной черной перчаткой отчетливо виднелись чешуя на коже и нечто среднее между когтем и копытом вместо ногтевой пластины.

– С дороги! – выкрикнули из другой машины, которая собиралась проехать с противоположной стороны, но из-за недостатка места снова в опасной близости от колдунишки.

Тот еще не отошел от первого наглеца, поэтому я схватил его за руку и дернул на себя. Орлов с трудом удержался на ногах, а автомобиль проехал по тому месту, где в каше снега еще виднелись его следы. Джинсы колдунишки и мои дорогие классические брюки обрызгали грязью.

– Willkommen bei den Hungerspielen^[1], – бросил я, отпуская его.

– Можно подумать, я понимаю немецкий! – почти выкрикнул с раздражением Орлов, но злился он явно не на меня, а на водителей.

Когда осознал, с какой интонацией произнес это, он сразу как-то смутился и добавил чуть слышно:

– Спасибо.

– Не за что.

Я ответил Орлову, даже не глядя на него, потому что внимательно рассматривал парковку. В час пик она действительно превращается в самые что ни на есть Голодные игры, но, если проявить внимательность, можно поймать момент, когда никто не едет, и спокойно проскочить.

Машина, вторая, третья, мотоцикл, карета «Скорой помощи»… Свободно.

– Вперед! – снова дернул я колдунишку за рукав, хотя уже не так сильно.

К счастью, он понял, чего я от него хочу, поэтому мы вместе и с легкостью пересекли парковку. Когда мы оказались у дверей стоящего на другой стороне морга, у меня появилось ощущение, что я только что пережил смертельно опасное испытание.

* * *

– Я, конечно, понимаю, что это морг и все такое, но они что, холодильник не закрыли? – поморщился я, когда мы с Орловым наконец зашли в маленький прохладный коридорчик.

Вонь действительно стояла неописуемая. Именно неописуемая, ее даже сравнить не с чем.

Орлов не откликнулся, а когда я повернулся к нему, аж сердце сжалось – лицо колдунишки побелело и перекосилось, а рот он зажал ладонью.

– Это запах… старой крови, – запинающимся сдавленным голосом произнес он через пару минут борьбы с собой.

Судя по тону, мой коллега был в ужасе. Минуты полторы, не меньше, ушло на то, чтобы до меня в полной мере дошло: Орлов в ужасе не только из-за того, что не переносит вид и запах крови. Он просто кое-что понял.

Из трупов обычно ничего не вытекает. Вполне себе живая Василиса пропала и, в теории, могла находиться здесь, в морге. Следовательно…

Я бросился вперед по коридору, колдунишка, спохватившись, тоже побежал за мной. Чуть более хорошее, чем у человека, обоняние позволило определить направление, откуда шел запах. Поэтому я с легкостью угадал путь, хотя в морге я гость нечастый.

Бежать оказалось не так далеко, и уже скоро я, заскользив по гладкой плитке, остановился у открытого кабинета. А потом вбежал и туда, потому что тому, кто там находился, явно требовалась помощь.

Весь кабинет был залит кровью. Алая жидкость, которая позволяет биться сердцам большинства живых существ, уже давно потеряла первоначальный цвет, сменив его на ржавый коричневый. Крови было слишком много, поэтому одна часть ее засохла, а другая начала разлагаться и стала источником мерзкого запаха.

Больше всего красных луж было возле женщины, полулежащей на компьютерном столе. Они, впрочем, не помешали заметить уже начавшие появляться трупные пятна и иссиня-белый оттенок кожи. По светлым волосам я определил, что тело принадлежит Марине Исаевой, одному из наших патологоанатомов и подруге ведьмочки. Я знал ее по имени и в лицо, но мы не были знакомы лично, и бросился я в кабинет вовсе не из-за нее.

На полу, у ног Марины, лежал другой человек. И за него – а точнее, за нее – я беспокоился гораздо сильнее.

– Василиса! – окликнул я ведьмочку, переворачивая ее на бок – она лежала лицом вниз, прямо в луже крови.

Пульс на ее горле слабо, но прощупывался, и это значило, что ей чертовски повезло. Упасть в жидкость лицом и не задохнуться надо еще суметь.

– Лисс…

Тяжело дыша, Орлов опустился на пол рядом со мной и Василисой. На долю секунды он перевел взгляд на труп и, конечно же, тоже узнал, чей он.

– Марина?!

Заглянув в глаза колдунишки, я увидел, что они наполнены паникой. Ну отлично! Бедный, несчастный, ни в чем не повинный алкоголик вынужден что-то делать с ведьмой без сознания, колдуном в шоке и мертвым албысом. Компания – в самый раз для морга в семь утра.

В конце концов я решил, что приоритетнее всего – помочь Василисе, потому что она жива, в отличие от Марины, и ранена физически, в отличие от Орлова. Поэтому, закрыв глаза на весь остальной мир, я постарался максимально осторожно осмотреть ее, чтобы понять, в чем причина обморока и где именно у нее рана. Это заняло довольно долгое время. Руки и ноги оказались не сломаны, халат был цел и относительно чист, а значит, по телу ее вряд ли ударили, по крайней мере, не каким-то оружием и не магией.

– Хоффман, взгляни! – позвал меня Орлов, когда я закончил ощупывать левую ногу Василисы.

Обернувшись, я сделал вывод, что, пожалуй, слишком плохо думал о колдунишке. Мне казалось, что он в ужасе и ни на что не годится, а он просто не мешал мне осматривать ведьмочку и в это время осматривал комнату. И не зря. Орлов, стянув с принтера на компьютерном столе лист бумаги, чтобы не оставить ненужные улики, держал через него огромный деревянный брус. Судя по тому, что он был чист, брус не использовался для убийства Марины. Колдунишка озвучил мои мысли:

– Боюсь, им могли ударить Лисс.

– Возможно, – кивнул я и снова перевел взгляд на ведьмочку.

Кости не сломаны, значит, ее не били по телу достаточно сильно, чтобы она могла потерять сознание. Голова? От такой штуки будет как минимум сотрясение мозга, а при меньшем везении – более тяжелая черепно-мозговая травма и, как следствие, потеря сознания. А учитывая, что Василиса долго не спала, обморок мог перейти в очень крепкий сон, такой, что она не проснется, пока организм не получит свое. Или в кому, если рана еще хуже.

Я всегда был человеком очень циничным и даже сейчас вполне мог бы пошутить о схожести Василисы с какой-нибудь Белоснежкой, тем более что ее бледная кожа и черные волосы были очень даже в тему. Но я не шутил, не иронизировал, как обычно. Наверное, во мне проснулся врач – выработалась привычка помогать всем, кто выглядит как страждущий. С самым сосредоточенным видом я протянул к Орлову руку ладонью вверх и деловито, кратко потребовал:

– Фонарик.

– Зрачки? – так же кратко уточнил колдунишка, на удивление быстро вытащив из джинсов смартфон и включив на нем фонарик.

– Да.

Забрав смартфон у Орлова, я снова наклонился к Василисе. Так близко, что смог разглядеть каждую засохшую капельку крови на ее лице. В этот момент обратил внимание, что у Василисы шла кровь носом – над губой капли были еще красные, свежее, чем те, которые испачкали ее кожу, когда она упала на пол. Мне захотелось вытереть ее лицо, но я потянулся к ней не за этим. Невольно вспомнив старый фильм «Вий», я приподнял пальцем веко над ее левым глазом.

За непродолжительное время знакомства с Василисой я видел разный взгляд ее светло-серых глаз – веселый, строгий, злой. Теперь же она смотрела на меня из-под искусственно поднятого века абсолютно неестественно и пусто. Это почему-то напугало, хотя ведьмочка была не первой, кого я проверял в бессознательном состоянии на сотрясение мозга.

Под светом фонарика обычная по цвету радужка стала восхитительно красивой, начала переливаться разными оттенками серого и даже голубого. Словно океан в пасмурную погоду, когда он перестает быть синим из-за разбушевавшейся стихии, но оттого не прекращает являть собой прекрасную и опасную картину природы. Зрачок же Василисы напоминал корабль, случайно попавший в этот серо-голубой шторм, он был таким же маленьким и черным. Слишком маленьким, способным легко потеряться в радужке. И это было бы вполне нормальной реакцией глаза здорового человека. Только вот, когда я выключил фонарик, зрачок остался таким же, а не расширился, как должен был. Верный признак сотрясения мозга. Как минимум.

– Плохо дело, – тихо констатировал факт притаившийся позади Орлов, и мне не нужно было видеть его, чтобы понять, что он покачал головой. – Нужно… не знаю… вызвать санитаров и отвезти Лисс на МРТ… Палка большая, мало ли, вдруг у нее тяжелая травма. Аневризма там…

– У всех нормальных людей сейчас пересменок, – возразил я, возвращая телефон Орлову. – Учитывая, что ведьмочка не разваливается на части, как ее вчерашний оборотень, ни санитаров, ни рентгенолога для нее в ближайший час ты не найдешь. Так что пока единственное, чем мы можем ей помочь, – это последовать правилу панкреатита: дать ей голод, холод и покой. Короче, вынести ее отсюда, что-нибудь приложить к голове и молиться богам, чтобы она очнулась. При ухудшении состояния попозже отправим ее на МРТ. И не забываем про… – я кивнул в сторону мертвой Марины. – Пусть Герман разберется, что тут за чертовщина произошла. Один человек должен остаться, позвонить ему и подождать его. А второй займется Василисой. Первым человеком будешь ты.

Орлов посмотрел на меня с удивлением, даже с возмущением.

– Почему? Лучше я отнесу Лисс!

Я снисходительно вздохнул. Ведьмочка так дорога этому пареньку, что он не понимает простых вещей.

– Посмотри на меня, Орлов, – указал я пальцем на свое лицо, слишком хорошо зная, как оно выглядит, если после пробуждения не навести обычный лоск: мешки под глазами, покрасневшие белки, потрескавшиеся губы – хоть фотографируй в учебник и подписывай: «Так выглядит человек с вредными привычками». – Я больше похож на человека, которому жмурик привиделся, чем на того, кто на самом деле мог обнаружить его. Герман мне не поверит и просто отправит проспаться.

Не дожидаясь ответа от Орлова и этим как бы показывая, что возражения не принимаются, я обхватил Василису за талию и под коленями и оторвал ее от земли. Колдунишка долгие несколько минут сверлил меня своими зелеными глазами, но, видимо, убедившись, что я не собираюсь ронять его драгоценную Лисс, отвел взгляд и отошел. Наверное, чтобы получше рассмотреть место преступления.

Василиса показалась мне очень легкой. Даже слишком. Интересно, сколько она весит? Килограммов сорок? Сорок пять? Точно не больше пятидесяти, что при ее росте не очень-то нормально. Даже через халат и рубашку моя рука смогла нащупать у нее кости ребер и позвоночника. О ведьмочку, казалось, можно порезаться, причем в самом прямом смысле, и мне это не нравилось. Я думал, как неприятно будет тащить ее до основного здания БСМП.

– Это тоже запишем в счет твоего долга, – тихо сказал я Василисе, прекрасно понимая, что она меня не услышит.

Может, на какое-то время во мне и проснулся врач, но не стоило забывать, почему я пришел сюда. Потому что она моя должница.

В морге, увы, было тихо как в могиле – метафора так себе, зато правдивая. И Орлов услышал мой шепот и тут же сунул свой любопытный нос куда не надо.

– Что ты там говоришь ей?

Рассказывала ли Василиса своему верному дружку о нашем вчерашнем приключении с лекарством для тети? Порой создается впечатление, что эти двое докладывают друг другу все, но я не был уверен. Когда мы все втроем столкнулись в кладовке и Орлов проболтался о смерти Змеева, ведьмочка говорила достаточно загадочно. Поэтому я решил не рисковать и сказал то, о чем думал чуть раньше:

– Легкая она, говорю. Как пушинка… Пушинка… – повторил я, будто пробуя на вкус это слово, в голову пришла очередная «гениальная» мысль: – Ей бы пошло такое прозвище.

Орлов и прежде, кажется, был не особенно доволен тем, как я распределил наши обязанности, а теперь и вовсе постарался прожечь меня взглядом. Это у него так и не получилось. Оставалось поверить, что даром прожигать людей глазами, как сказочный василиск, он тоже не обладает.

– Знаешь что, Хоффман? Давай лучше я ее отнесу. По-моему, ты не совсем трезв.

В обычно неуверенном голосе колдунишки отчетливо прозвучали твердость и холодок. «Он что, принял мои слова за комплимент? Дурачок. И что, неужели ревнует? Ну любить двух девчонок одновременно – это уже жадность».

– Ты так считаешь, потому что я говорю о твоей ведьмочке? – отозвался я и тут же решил проверить свою догадку.

Пока Василиса была у меня на руках, а пересменок не закончился, ей не грозил убийца и не светила медицинская помощь, поэтому вполне можно было удовлетворить любопытство.

– А что в этом такого? Может, она мне… интересна.

Я не люблю лгать совсем уж в глаза, поэтому употребил, в общем-то, правильное слово. Ведьмочка действительно была мне интересна.

Дальше, правда, пришлось уже наврать… Или не совсем. Насчет этого я уже два месяца не мог определиться.

– Я бы, пожалуй, с ней переспал.

Судя по всему, Орлов действительно тот самый жадюга, который морочит голову сразу двум девушкам, а сам ленится определиться. Потому что после моих слов произошло совсем уж немыслимое. Тихоня Орлов, который, осматривая место преступления, снова взял в руки деревяшку, на сей раз по глупости просто руками, с силой сжал ее в руках. Воздух вокруг нас начал ощутимо искриться от магии, и это при том, что колдунишка слаб в магическом смысле. Прошло несколько секунд, и один из многочисленных деревянных шкафов, которые выстроились в ряд за моей спиной, начал пошатываться. Выглядело это так, словно стереотипный призрак готического особняка из средненького фильма ужасов вздумал пошалить. То есть абсолютно нестрашно. Я усмехнулся и приподнял ведьмочку чуть выше.

– Поосторожнее, я все еще держу твою подругу на руках.

– Куда ты хочешь отнести ее? – будто не услышав моих слов, спросил Орлов.

Его лицо и интонации можно было читать как открытую книгу, и сейчас я понял, что, похоже, ошибся. Нет, это не от ревности. Он не так понял мое замечание насчет «переспать», совсем не так. Даже обидно. Я, может, алкоголик и похититель сердец, но не настолько конченый человек.

– Ты так плохо думаешь обо мне, да? – совершенно искренне оскорбился я. – Я не буду ничего делать без ее согласия, тем более когда она без сознания. Это как-то, знаешь ли… неинтересно.

А еще подло и низко, даже для меня. Я многое меряю по себе. У меня не так много знакомых женщин, и я бы не хотел, чтобы какой-нибудь козел схватил где-нибудь ту же Катю и…

Но Орлов снова меня не услышал. И явно не из-за резко испортившегося слуха.

– Куда. Ты. Ее. Несешь? – повторил он, обходя меня и отрезая путь к двери.

– Боже, Орлов, я же сказал, правило панкреатита: голод, холод и покой. Я отнесу ее в ординаторскую. Бедняжка Василиса с сотрясением мозга имеет право хотя бы на диванчик в зоне отдыха? Ты ее туда все равно не дотащишь – ты еле сумки с продуктами до общаги доносишь, – добавил я для убедительности еще один аргумент. – Можно мне пройти?

Не знаю, что такого было в моих словах, но колдунишка все-таки соизволил освободить проход.

– Можно, – холодновато кивнул он, все еще не сводя с меня взгляда. – Но перед этим я хочу кое-что сказать. Я слабый колдун, и многие считают меня слабым по характеру. Но если я узнаю, что кто-то пытается хоть пальцем коснуться тех, кто мне дорог, я буду вынужден вспомнить кое-что из своего прошлого. Знаешь, что может сделать поселенческий колдун, нашедший того, кто обидел его младшую сестру? Если нет, то лучше тебе никогда этого не узнать.

В его голосе отчетливо зазвучали нотки угрозы. Что ж, это было пострашнее, чем трясущийся шкаф. Если бы у меня были какие-то нехорошие желания, связанные с Василисой, я бы, пожалуй, мог испугаться. Но поскольку ничего подобного делать не собирался, я лишь бросил:

– Прибереги свою ярость для убийцы, – и вышел из кабинета.

* * *

Пока нес Василису, я, не отрываясь, смотрел на нее. Довольно необдуманное поведение, учитывая, что, когда несешь раненого человека, лучше обращать внимание на дорогу, чтобы не споткнуться и не уронить его, но я ничего не мог с собой поделать. Я не мог отделаться от впервые появившейся мысли, что ведьмочка даже в таком состоянии слишком… красива.

Да, именно так, хотя мало кто назвал бы ее красавицей. Просто у Василисы необычная красота. Не сказать, что люди с такой красотой никогда не встречаются, наоборот. Просто на них не обращают внимания, отдавая предпочтение обычным красавцам. Людям вообще намного ценнее однообразная, традиционная красота – быстро посмотрел, убедился, что красиво, и пошел дальше. Как видео в соцсети посмотрел. Или в галерее мимо полотна прошел. Другое дело – кто-то вроде Василисы. Бросишь на нее мимолетный взгляд и подумаешь, какая она невзрачная. Подумаешь, что таких лиц тысячи, и забудешь. А если еще и увидишь уродливые ожоги на руках, то и вовсе брезгливо скривишься. Но если смотреть долго…

Очень тонкая кожа, настолько, что на горле и висках виднеются голубые узоры вен. Белая рубашка, на которой я расстегнул несколько верхних пуговиц, когда только обнаружил ведьмочку, чтобы она могла нормально дышать. Длинная шея и острые ключицы, которые эта самая рубашка обнажает – контур последних я бы обвел поцелуями, если бы то, что я сказал Орлову, было правдой и я бы хотел переспать с ней. Тонкие, но правильной формы губы, которые теперь, полуоткрытые, казались больше, чем они есть на самом деле. Только начавшие расти волоски, которые пока нельзя было спрятать в пучок и которые маленькими жесткими завитками касались высокого лба. Маленькие, незначительные детали складывались в чарующую картину.

«Видимо, я еще не совсем проснулся», – усмехнулся я, когда понял, что почти дошел до главного здания больницы, думая исключительно о ведьмочке.

Пока мы с колдунишкой определяли, что случилось с Василисой, и спорили, пересменок с улицы плавно перенесся в больничные коридоры, поэтому никто не стал отвлекать меня вопросами. Чтобы не встречать любопытных и в здании, я решил сделать небольшой крюк и зайти с другого входа. Ведьмочка, очевидно, заметила мертвую Марину, только вбежав в морг, поэтому осталась в куртке, пусть и расстегнутой. Переохлаждение от лишней пары минут на улице ей вряд ли грозило.

По хрустящему сугробу я шел вдоль больницы мимо центрального входа. Отведя взгляд от Василисы, в который раз убедился, как хорошо во внутреннем дворе. Ну и что, что это двор больницы? Здание, которое сейчас занимает БСМП, – старинное, когда-то оно было дворянским домом, а прилегающая территория – дворянской усадьбой. Время не пощадило большую часть экстерьера, однако кое-что заботливым магическим созданиям, а чуть позже и Герману, удалось сберечь. К небу тянутся толстые черные стволы вековых деревьев, явно заставших еще те годы, когда по этому саду носились маленькие барчуки. Сейчас, зимой, на фоне рассветной синевы длиннопалые ветви выглядели угрожающе, но я знал, что летом они зашуршат веселой листвой изумрудных и салатовых оттенков. Под деревьями вдоль широкой дороги, ведущей от самого КПП, стоят скамейки – современные, конечно, но Герман силами лучших дизайнеров окрестных городов стилизовал их под винтаж: черного цвета, ажурные, похожие на широкие железные троны. Возле каждой скамейки – по фонарю, тоже похожему на старинные, каждый из них – тонкий, черный, высокий, а яркая белая лампа спрятана в прозрачном кубе с черными же железными ребрами. Вечером в снегопад появляется ощущение, что ты в сказке. И хотя я бесконечно далек от сказочного мира, это не может не завораживать. Ничего не поделаешь, я эстет по натуре. Больше должников и иллюзий люблю только красоту. И желательно необычную, к которой надо приглядываться.

Второй вход – на самом деле запасный выход. Из соображений пожарной безопасности он всегда открыт, хотя и находится под чутким присмотром камер, чтобы не пробрался кто-нибудь посторонний. Племянника главврача едва ли можно назвать посторонним, так что без страха и совершенно спокойно я открыл дверь ногой и зашел внутрь. Находится выход у подножия лестницы, так что я поднялся по ней, вышел в коридор и спустя несколько минут и парочку поворотов оказался там, где должен был находиться все это время – в ординаторской.

Василиса за время пути не проснулась ни от ощущения невесомости, ни от холода, ни от тряски, и это начинало пугать. Как бы Орлов не накаркал со своей аневризмой! Будет нехорошо, если я потеряю свою должницу из-за того, что у нее разорвется какая-то штука в голове. Да и ее дружок, судя по всему, мне за это как минимум шею сломает.

В ординаторской, к счастью, никого не было. Судя по воплям, доносящимся из коридора, сегодняшние дежурные что-то не поделили и переодеваться, как и работать, не торопились. Позвонить тете, что ли? Она умеет гаркать на наших лентяев так, что те сразу безапелляционно затихают и покорно отправляются исполнять клятву Гиппократа. Пожалуй, так и сделаю, когда Василиса придет в себя. А пока пусть себе ругаются и не тревожат ее.

Недолго думая, я положил Василису на тот же самый диван, где совсем недавно валялся сам. Если мне приходилось класть голову и ноги на подлокотники, то ведьмочка прекрасно поместилась на нем полностью – она высокая для девушки, но все равно намного ниже меня. Какое-то время я смотрел, как она, и правда похожая на Белоснежку или мертвую царевну, лежит, не шевелясь, на светлом дерматине, а затем отвернулся.

При черепно-мозговой травме первая помощь – отправить больного в тихое спокойное место, а к голове приложить что-нибудь холодное. Значит, в идеале надо было найти тряпку или вату, намочить ее холодной водой и сделать компресс. Так себе лечение для больницы, но учитывая, что палаты были переполнены, а на МРТ было невозможно пробиться, это лучшее, что можно было сделать.

Было бы глупо, если бы в медицинском учреждении в ординаторской не было аптечки. И она обнаружилась. В зоне отдыха есть не только диван, но и нечто вроде скромной кухоньки с раковиной, парой шкафчиков и электроплитой для тех, кто остается на ночную смену и хочет перекусить чем-нибудь приличным, и в одном из шкафчиков нашлась коробка с изображенным на ней крестом. Судя по тому, что ее покрывал немалый слой пыли, а пакет с ватой пришлось вскрывать, обычно аптечкой не пользовались. Наверное, предпочитали ходить в перевязочные и другие кабинеты в случае травм. Я оторвал нужный по размеру кусок ваты и отправил его под струю ледяной воды.

Во время всех этих приготовлений в голове возникло какое-то ощущение ирреальности. Мог ли я подумать еще вчера вечером, когда вошел в больничный туалет и увидел, как ведьмочка с самым наглым видом смывает лекарство, что буду кувыркаться по ординаторской, чтобы привести ее в чувство? Вот в чем интерес реальной жизни: иногда то, что в ней происходит, даже в самом ярком сне не увидишь.

– Я точно тебе это в долг запишу! – теперь уже в полный голос сказал я Василисе, отжимая вату над раковиной.

Орлова здесь не было, а значит, лишних вопросов никто бы не задал.

Ведьмочка не ответила. Я подошел к ней и снова принялся внимательно рассматривать, пробегая взглядом, словно камерой, с головы до ног.

Положил кусок холодной ваты на бледный, как воск, лоб Василисы и в этот момент заметил то, что хотел заметить уже давно: ведьмочка вяло, но уворачивалась от моих рук! Значит, приходила в себя! Это было хорошо. Хорошо потому, что я уже устал возиться с ней.

За людьми, которые приходят в себя после операции или удара по голове, в некоторой степени интересно наблюдать. Они похожи на котят, у которых сначала открываются уши, потом глаза, потом еще что-нибудь. Они сперва начинают замечать одно, потом другое, а потом все вспоминают. И тогда начинается самое забавное.

Василиса еще немного поворочалась, словно сонный ребенок, уснувший прямо в гостиной в кресле, затем, несколько раз поменяв позу, замерла. Ее губы шевелились, но я не мог разобрать, что она говорит. Глаза под веками тоже слегка двигались – верный признак того, что человек либо засыпает, либо, как в случае с ведьмочкой, просыпается. Это продлилось несколько минут – наверное, она видела сон. Затем Василиса приоткрыла глаза, совсем чуть-чуть, очевидно, еще не совсем сознавая, что с ней случилось. Какое-то время ведьмочка просто осматривалась, а затем началась последняя стадия пробуждения – воспоминание о том, что случилось перед потерей сознания, понимание, что она не в морге, и, наконец, боль в голове, ударяющая ее похлеще палки. Василиса распахнула глаза уже полностью, резко, и в ее взгляде, когда он упал на меня, смешались испуг и удивление. Ведьмочку заметно передернуло, а мои губы привычно, как всегда при виде нее, расползлись в ухмылке.

– Артем… – еле слышно произнесла мое имя Василиса.

– Guten morgen^[2], ведьмочка, – почти одновременно с ней бросил я.

Василиса молча втягивала носом воздух, будто все это время не могла дышать и теперь хотела «надышать» упущенное. Затем попыталась приподнять голову и, когда ей это удалось, села. Рука ведьмочки тут же потянулась к ее затылку, чуть выше стянутого на нем пучка. Прикоснувшись пальцами к волосам, она поморщилась и чуть слышно зашипела – наверняка там была немаленькая шишка.

– Больно? – с сочувствием поинтересовался я.

Василиса на это не ответила, но ее гримасу можно было воспринять как подтверждение, поэтому я с оптимизмом добавил:

– Это еще ничего! Если бы тебе повезло чуть меньше, мы бы с твоим дружком сейчас соскребали твои мозги со стен морга. Ну или просто везли бы куда-нибудь твой хладный труп. – Я пафосно выделил последние два слова. – Не хочешь объяснить, что ты такого натворила, что грохнули твою подругу и чуть не грохнули тебя?

Ведьмочка наконец-то снова обратила на меня внимание. Если первое ее слово, мое имя, прозвучало неуверенно и со страхом, то теперь она заговорила, как всегда, сухо, тихо и с легкой иронией – что хорошо, значит, дурочкой она не стала.

– Откуда такая уверенность насчет моих мозгов или трупа? Последний, кто был рядом со мной, – убийца, а теперь первый, кого я вижу, – ты. Не один ли и тот же это человек?

Я снова усмехнулся и начал загибать пальцы.

– Один человек сегодня почти обозвал меня насильником. Ты теперь называешь убийцей. Пожалуй, мне стоит открыть счет криминальным оскорблениям!

Уже после первой фразы ведьмочка потеряла интерес ко мне – видимо, сама как-то убедилась, что я не убийца. Или просто отвлеклась на другое – у нее из носа, стоило ей сесть, снова пошла кровь. Почувствовав влажность над губой, Василиса тут же провела по ней рукой и теперь смотрела на побагровевшие пальцы. Сначала так, как все нормальные люди смотрят на кровь – с недовольством и легким беспокойством, – а потом с какой-то тоской. Неудивительно – в ближайшие пару дней нам всем, наверное, вид крови будет напоминать залитый ею же кабинет в морге.

– Марина мертва, да? – обычным, абсолютно ровным тоном спросила Василиса, не отводя взгляда от окровавленной ладони.

Мне пришлось стать серьезнее и кивнуть.

– Это я виновата, – продолжила ведьмочка пугающе спокойно.

Хотя нет, спокойствие при подобных словах будет пугающим у кого угодно, но не у нее.

– Ее уже нашли, да? Если ты нашел меня… – Тут она будто опомнилась. – А как ты нашел меня?

– За это скажи спасибо своему другу – разбудил меня ни свет ни заря из-за того, что ты ему не отвечала. Ну я и пошел с ним. Если бы не он, ты бы сейчас так и валялась там в кровище почти в обнимку со своей людоедкой.

Не знаю, с чего вдруг я начал превозносить Орлова, тем более учитывая, что пошел я с ним по своей воле. Ну ладно, он и так наверняка весь такой идеальный в глазах ведьмочки. Станет еще идеальнее – не страшно.

Василиса наконец оторвалась от созерцания крови на пальцах.

– Тимофей… А сейчас он где?

– Остался там, – честно ответил я, почему-то предполагая, что ведьмочке такой ответ очень не понравится.

– Ясно, – бросила Василиса и тут же спустила ноги с дивана, очевидно, желая встать.

«У тебя сотрясение мозга, ты наверняка и сама это понимаешь. Ну и куда тебя несет? Спасать своего дружка, хотя ты наверняка понимаешь, что его вряд ли тронут? Проверять, точно ли умерла эта Марина? Еще поработать хочешь, не наработалась?»

– Может, чаю выпьем? – ляпнул я первое, что пришло в голову, чтобы задержать ведьмочку.

Пусть хотя бы час еще посидит. А то упадет где-нибудь из-за того, что голова закружится, а виноват буду я. Во всяком случае, в глазах ее дружка. Да и вообще, я что, потратил столько своего времени, чтобы она все-таки умерла из-за того, что ей на месте не сидится? Тем более что я так и не отправил ее на МРТ, а времени, чтобы понять, станет ей хуже или нет, прошло еще недостаточно.

Василиса смерила меня своим любимым взглядом, таким, будто я мерзкая гусеница, умудрившаяся по меньшей мере вырезать всю ее семью у нее на глазах. А если ко всему этому прибавить долю лукавства, описание получится еще точнее.

– Какой чай, Артем? С чего вдруг? И на чем же он будет заварен, стесняюсь спросить? На мышьяке?

– Отравитель, – театральным жестом загнул я уже третий палец.

Василиса, пошатываясь и не отрывая одну руку от головы, встала.

– Я серьезно, Хоффман. У меня дела…

Она оборвала себя на полуслове. Лицо не изменило своего выражения, но по взгляду можно было сказать, что Василиса борется с собой. По итогу этой борьбы ведьмочка добавила:

– Но, наверное, я должна поблагодарить тебя.

С этими словами она подняла с пола импровизированный компресс, который свалился с ее лба, когда она вставала. Очевидно, из-за него она решила не только облить меня грязью, поставив в один ряд с убийцами, но и сказать спасибо. Что ж, уже неплохо.

– Да не за что. Хотя немного обидно, что последние сутки я только и делаю, что помогаю тебе, а ты боишься даже выпить со мной что-то абсолютно безалкогольное. И это при том что у тебя сотрясение мозга и тебе рекомендуются покой и теплый сладкий чай.

Но Василиса явно собралась покинуть ординаторскую, и мне пришлось вытащить последний козырь. А ведь совсем недавно я на ее поиски пошел, именно чтобы этот козырь использовать для своей выгоды!

– Ах да, и еще при том, что ты моя должница, и в любой момент я могу попросить тебя сделать… примерно что угодно.

Ведьмочка, придерживаясь за диван, успела доковылять до его конца, то есть сделать пять очень медленных шагов, но, услышав мою последнюю фразу, замерла. А затем обернулась так резко, что выбившиеся из растрепавшегося пучка пряди черными волнами ударили ее по лицу. Я ухмыльнулся еще шире. Наверное, со стороны мы с Василисой напоминали злодея и героиню-жертву. Я, впрочем, никогда не читал романов, в которых злодей, желая позаботиться о героине, пытается напоить ее чаем.

– Серьезно? Ты потратишь мой долг на это? – неуверенно спросила Василиса.

Мне почему-то начало казаться, что она с куда большим удовольствием вернула бы долг огромными деньгами в короткий срок, совершением преступления или кукареканьем под столом, потому что в самом опасном или нелепом не приходится искать подвох. А такие, как ведьмочка, те, кто явно не раз попадался в ловушку или устраивал их сам, привыкли искать подвох во всем.

– Поселенческой ведьмочке никогда не понять племянника колдуна-аристократа, – с пафосным видом пожал я плечами и стряхнул с черной, в тон брюкам, водолазки невидимую пылинку. – Но такой уж я… Давай, оставайся. Я просто предлагаю тебе на полчасика прекратить заниматься саморазрушением, а бежать куда-то чуть ли не с проломленной башкой – это именно саморазрушение. Или могу предложить что-нибудь намного хуже – у меня богатая фантазия.

В голове все это время вертелся один вопрос: что, черт возьми, я творю? Трачу такую ценную валюту, как долг, ухмыляюсь, несу какую-то чушь… И это для того, чтобы какая-то маленькая невезучая упрямица просто подождала, пока у нее голова перестанет кружиться!

Василиса нервно облизнула губы и, немного подумав, покорно вернулась на диван.

– Делай все, что необходимо, так, чтобы я видела, – проговорила она таким холодным и повелительным тоном, будто это я у нее в долгу.

Во всяком случае холод и властность отчетливо чувствовались, несмотря на тихий безжизненный голос.

– Конечно, ваше величество, – отвесил я шутливый полупоклон.

* * *

Ловкие движения моих рук, электрический чайник, найденные в закромах ординаторской кухни коробочки с пакетированным чаем и кубиками сахара, вода из пятилитровой бутылки, стоящей сбоку от дивана, – и вот ведьмочка уже сжимала в ладонях кружку с дымящейся темной жидкостью. Я, чтобы совсем уж не пугать ее, сделал и себе чай, хотя, вообще-то, предпочитаю кофе.

За чаем мы молчали – она, сидя на диване, и я, облокотившись о столешницу, как и раньше. По правде говоря, я все ждал, что Василиса заговорит об убийце или о Марине – все-таки совсем недавно, буквально только что, произошло два преступления, и жертвой второго стала ее подруга. Но, если не считать первых нескольких фраз, сказанных ведьмочкой после обморока, она молчала. Наверное, она цеплялась за все подряд (я, чай, долг), чтобы не думать о неприятном. Знакомая ситуация, что сказать.

В какой-то момент Василиса принюхалась к чаю и брезгливо поморщилась. Вот уж какой, а брезгливой обычно довольно скромную и аскетичную ведьмочку я раньше не видел.

– Ну и запах, – объяснила она свое поведение, скорее, впрочем, говоря сама с собой, чем со мной. – Терпеть не могу этот ваш городской чай.

– В поселении был другой? – не сдержал я любопытство. – И что ты тогда обычно пьешь?

– Зелья, – угрюмо отозвалась Василиса.

Ну да. А чего я хотел от принудительного чаепития, выдуманного для того, чтобы она пришла в себя? Откровенной беседы? Может, у кого-то и вышло бы нечто подобное, но не у нас с ведьмочкой.

После этого краткого и крайне «содержательного» диалога мы снова замолчали. Не знаю, о чем думала Василиса, но я думал о ней. Смотрел на ее руки, покрытые сморщенной от старых ожогов кожей, которые сейчас держали кружку, и меня распирало от гордости. Ведьмочка либо ненавидит меня, либо ей на меня плевать, но я, если не считать ее дружка Орлова, наверняка знаю о ней больше, чем любой другой врач нашей славной БСМП. И намного, намного меньше, чем мне бы хотелось. От этой мысли гордость на душе сменилась досадой.

Василиса – загадка, и у нее в шкафу явно не один скелет. То же самое, конечно, можно сказать о большинстве наших сотрудников, но она другой случай. Не похожа она на падчерицу, сбежавшую от отчима-насильника, или на девчонку из многодетной семьи с родителями-алкоголиками, или на ведьму, случайно воспитанную религиозными простыми смертными, считающими, что дар их ребенка пошел от Сатаны. Тут что-то еще, я точно знаю. Она рассказывала мне о своем прошлом, но очень уж вскользь, наверняка завернув правду во вранье, и случилось это на нервной почве.

До сих пор помню, как произошел тот наш разговор…

Три месяца назад

Врачи в БСМП № 2 не обязаны предоставлять диплом о медицинском образовании, но все они проходят быстрый курс сверхъестественной медицины. Он длится полгода, но главное – сдать экзамены и наработать определенное количество часов практики, а больше времени это займет или меньше, чем шесть месяцев, Германа не волнует. Дядя уверен, что каждый отброс магического мира, вне зависимости от уровня способностей к врачебному делу, имеет право получить второй шанс и стать нашим сотрудником, если хочет этого.

Василиса вышла на работу в январе, сразу после Нового года – то есть месяц назад, – но практиканткой у нас была с осени.

Это случилось в ноябрьский день, промозглый и скучный. Утром выпал первый снег, но днем солнце лениво выглянуло из-за туч и растопило тонкий пласт снежинок, оставив лишь опасные проталинки и противную грязевую кашицу. Врачи передвигались по больнице медленно и лениво, как зомби, – так всегда бывает в серые дни. Это длилось до тех пор, пока тишину больницы не разорвали вой сирены «Скорой помощи» и встревоженные крики:

– В школе № 2 пожар! Девять детей и четверо взрослых ранены, их везут сюда!

Так уж вышло, что магические создания как более сильные и благородные существа всегда уступают место более слабым. Другими словами, люди стоят выше нас, больше ценятся. И все государственные учреждения, как правило, называются по тому же принципу: первые номера принадлежат людям, последующие – нам. Именно поэтому наша БСМП – под вторым номером. Потому что первая больница скорой медицинской помощи, – человеческая. Школ у нас тоже две, и пожар случился в той, которая для людей считается недоступным для поступления лицеем и которая на самом деле – учебное заведение для детей магических существ. Поэтому их и повезли к нам.

Естественно, всех свободных врачей отправили в приемное отделение. Среди них оказались и мы с Василисой. Тогда она интересовала меня только как новенькая, но даже эта причина заставила меня сразу найти ее взглядом среди других медиков. Высокая, тоненькая, как всегда, с идеально прямой спиной, она стояла в ожидании юных раненых. Салатовая форма практикантки выделяла ее из толпы медиков в белых халатах. Она в тот момент еще не знала, что самое интересное только начинается.

Первого пациента привезли минут через десять, причем не просто на «Скорой», а на «Реанимации». Это был пятнадцатилетний мальчишка, пострадавший больше всех – обожжено было больше пятидесяти процентов тела, задеты внутренние органы. Как выяснилось позже, его другом был огненный змей, создание, родственное аспидам и, как и они, способное дышать огнем. Этого друга задирали одноклассники, и в какой-то момент он потерял контроль над собой и начал плеваться огнем. Основная часть огня попала на ни в чем не повинного паренька, который стоял рядом и пытался защитить его и привести в чувство. Отсюда и такое тяжелое ранение.

Но это выяснилось потом. А пока его вкатили на каталке в приемное отделение. Воздух тут же наполнили отвратительный запах горелого мяса и громкие стоны – несчастный был в сознании. Выглядел он еще хуже, чем пах, все лицо и шея были черно-красными от крови и копоти – больше кусок мяса, чем человек. Даже наших опытных врачей передернуло.

Наверное, все так бы и остались стоять и с растерянным видом созерцать почти умирающего (он, кстати, и умер на следующее утро), если бы не Катя. Спустя минуту замешательства она вышла вперед и принялась раздавать указания: те пусть везут парнишку в противошоковый, а эти – готовятся оперировать его. Я внимательно слушал, чтобы, если что, услышать свое имя, но Катя не назвала ни меня, ни Василису.

Когда она закончила раздавать бесценные указания, я заметил, что часть врачей смотрят не на больного, а куда-то в сторону, и некоторые при этом перешептываются. Проследив за взглядами, я заметил промелькнувшую в дальнем конце коридора салатовую форму. Василиса вышла, почти выбежала из приемной, и это при том, что ей не сказали готовить операционную, а еще не приехавших раненых пока не распределили. Для моих любопытных и циничных коллег это действительно была достойная тема для обсуждения. А для меня… Учитывая, что Василиса была новенькой, которую я почти не знал, мне стало интересно. Медленным, спокойным шагом, чтобы никто не подумал, что я кинулся вдогонку за Василисой, я направился следом за ней.

Нашлась Василиса у того самого запасного выхода, через который я внес ее сейчас. Дверь она открыла нараспашку, впустила в коридор обжигающий холодом воздух и прислонилась к ней спиной, чтобы та не закрылась. В одной руке у Василисы белела незажженная сигарета, а второй она лихорадочно била по всем карманам. Судя по бледным губам, которые она неистово кусала, и почти безумному взгляду, Василиса сейчас не видела вокруг ничего и никого, кроме себя. Поэтому какое-то время я просто наблюдал за ней, пытаясь понять, что происходит. Ну, кроме того, что она явно ищет зажигалку.

Я все понял, когда разглядел ее ладонь. Обычно Василиса носит оверсайз-рубашки, под широкими рукавами которых ее ладони не видны, а также при любой удобной возможности, то есть во время осмотра пациентов, надевает перчатки. Сейчас же рукав на руке, держащей сигарету, спустился и обнажил кожу, почти коричневую не в пример белому лицу, покрытую чудовищными рубцами. «Так вот откуда у нас такая реакция! – мысленно хмыкнул я. – Значит, тоже жертва пожара. Интересненько…»

А еще интереснее было, жертва какого пожара эта странная нервная новенькая. Пожары ведь бывают разные. В том числе, скажем, от огненной магии, которой пользуются всякие киллеры и фетишисты. Если эта юная ведьма одна из них, безопасно ли оставлять ее в БСМП? Не то чтобы мне было какое-то дело до других, но…

Я решил проверить. Поскольку Василиса все еще шарила по карманам, достал из своих брюк зажигалку и, подойдя, протянул ее к сигарете с самым джентльменским видом.

– Не это ищешь?

Она вздрогнула, потому что заметила меня только после этого вопроса. Затем взглянула на зажигалку с видом бездомного животного, не уверенного, что ему протягивают, кусок еды или камень, и лишь затем неуверенно протянула свободную руку к моей раскрытой ладони.

– Да. Спасибо.

Ее рука оказалась в опасной близости от моей, поэтому Василиса не успела вовремя ее отдернуть. Быстрое движение – и я обхватил пальцами ее тонкое запястье и поднял рукав.

– Какие интересные шрамы, – почти пропел я, притягивая запястье Василисы поближе к себе. – Где же ты так обожглась, бедняжка? Настолько сильно, что аж из приемной выбежала при виде другой жертвы пожара.

На миг на лице Василисы мелькнула растерянность, но она на удивление быстро собралась с мыслями. В серых глазах появились самые настоящие молнии.

– Отпусти меня, – холодно потребовала она, впрочем, не шевелясь – понимала, что, сколько ни дергайся, таким образом не освободиться. – Это не твое дело.

Если бы после «отпусти меня» она сказала нечто вроде «просто обожглась в детстве» или «я жертва несчастного случая, что тебе от меня нужно?», я бы поверил и отпустил. Потому что жертвы несчастных случаев, хоть и не желают обычно о них распространяться, очень даже быстро раскалываются, если на них вот так надавить. Выкрикивают, частенько со слезами на глазах, какие они бедненькие и несчастные, а тут еще и такой плохой я к ним лезу. Во всяком случае, так бывало со всеми врачами и медсестрами, которые казались мне подозрительными и которых я проверял до этого. Василиса же пугающе, учитывая ее прежнее состояние, сухо сказала, что это не мое дело, и это мне не понравилось. Что-то тут было нечисто.

Я решил зайти с другой стороны. Послушно отпустил ее, но, сделав вид, что не услышал, продолжил:

– Так откуда такие ожоги? Может, новый способ мазохизма? Или ты хотела сжечь сама себя? Ох, боюсь, если сказать об этом дяде, то есть Герману, он не станет держать у себя потенциальную суицидницу. Ему проблемы не нужны.

На самом деле Герману, судя по всему, нужны проблемы, потому что он бы и маньяка на работу взял, если бы тот слезно пообещал исправиться. Но Василисе об этом знать было необязательно. Обязательно было, чтобы она объяснила, в какой пожар ее когда-то занесло. Мне нужно знать историю каждого своего коллеги.

Василиса всегда говорит безэмоционально, хотя тогда я об этом не знал. Но есть небольшое различие между спокойной Василисой и Василисой раздраженной или встревоженной – в последнем случае она склонна к необдуманным поступкам, тогда как в адекватном состоянии она довольно рассудительна. Спокойная Василиса никогда не полезла бы ко мне, парню ростом сто девяносто и неизвестной ей расы. Но в тот момент, когда я заставил ее беспокоиться, не прошло и нескольких мгновений, как я оказался прижат к ближайшей стене.

Судя по действовавшей на меня силе, либо Василиса когда-то занималась борьбой, чего не скажешь по ее хрупкой фигурке, либо тут не обошлось без магии. На своем горле я почувствовал холодок и, скосив глаза, увидел, что Василиса приставила к нему нож. Неожиданно, надо сказать. Откуда только она его вытащила так быстро? Сама Василиса прижалась к моему телу почти вплотную, но мне, учитывая нож и ее горящие почти адской злобой глаза, было совсем не до пошлых мыслей. Приблизив свое лицо к моему на достаточное расстояние, чтобы я мог поцеловать ее в губы, если бы захотел, Василиса прошипела тихо и угрожающе:

– Я поселенческая ведьма, сбежала несколько лет назад. Тогда в поселении произошел пожар – так я и обожглась. Доволен? Попробуешь сказать Герману хоть что-то, из-за чего он меня уволит, – я тебя из-под земли достану и глотку перережу.

Не стоит бояться угроз, которые выкрикивают в гневе. Как правило, человек в такой ситуации себя не контролирует и готов наплести что угодно, вовсе не собираясь претворять наплетенное в реальность. Но когда тебе что-то говорят вот так, холодно и расчетливо, так еще и приставляя к горлу нож, начинаешь задумываться. Вот мне и пришлось пусть с ухмылкой, но в успокаивающем жесте поднять руки.

– Так и быть, ничего не скажу Герману, ведьмочка. – В тот момент я так назвал ее впервые. – Но кое-что я скажу тебе: ты убегаешь, скрываешь свои шрамы, делаешь заминки. Мне это не нравится, другие здесь так себя не ведут. Ты загадка, которую я разгадаю, чего бы мне это ни стоило.

В тот момент я сказал это так, чтобы отыграться, потому что мне казалось почти оскорбительным, что меня прижала к стене какая-то девчонка. Но на Василису это подействовало вполне серьезно. Она отшатнулась, глядя на меня почти с ужасом. Ей не хотелось, чтобы ее разгадывали – видимо, было что скрывать. Но поскольку любые ее слова только подтвердили бы это, она не стала ничего говорить. Только прикурила-таки сигарету от моей зажигалки и отвернулась. А мне пришлось уйти.

Несколько дней до этого мы с Василисой неплохо общались – настолько, насколько можно общаться с нелюдимой и холодной ведьмой. В тот день наше «неплохое общение» закончилось, а я узнал о ней следующее: она поселенческая ведьма, беглянка, попала в пожар при побеге. Казалось бы, это должно было меня удовлетворить, но в памяти слишком хорошо отпечатались холод от ножа на горле и то, как Василиса от меня отшатнулась. Теперь она действительно кажется загадкой, и мне хочется узнать, что такого она натворила, что боится раскрытия.

* * *

Да, Василиса – загадка. И я знаю о ней одновременно и очень много, и слишком мало.

В тишине мы почти допили чай. Во всяком случае, мой остался только на донышке и стал совсем холодным, даже допивать было противно. Ведьмочка снова покрутила в руках кружку и спросила:

– И все-таки почему ты это делаешь, Хоффман? – Заметив мой наверняка непонимающий взгляд, она добавила: – Почему помогаешь мне? Уже по меньшей мере во второй раз просто так. Еще и долг мой потратил на меня же. Почему?

«Можно подумать, я знаю», – подумал я, но вслух решил сказать почти то же, что сказал тогда, три месяца назад:

– Потому что ты интереснейшая загадка. Такую жалко упускать. Вот и приходится помогать тебе понемногу, чтобы ты не умерла раньше времени.

На лице ведьмочки появилось нечитаемое выражение: и тот самый ужас, который я увидел три месяца назад, и холодок ярости. Но все это продлилось не больше минуты – Василиса прекрасно умеет владеть собой. С меня она перевела взгляд куда-то мне за спину, туда, где, как я понял позже, стоит шкаф, а на нем – старые электронные часы. Затем встала и поставила кружку на стол, стараясь при этом держаться как можно дальше от меня.

– Полчаса прошло, – констатировала ведьмочка.

Теперь, в отличие от тех моментов, когда она уговаривала меня помочь с оборотнем или интересовалась, не убийца ли я, в ее голосе даже при желании нельзя было уловить насмешку или теплоту.

– Спасибо.

И она ушла. Теперь ее останавливать было бессмысленно. Но хотя бы она уже не шаталась, так что я почти не жалел о потраченном долге.

Дверь Василиса за собой прикрыла, но не до конца, поэтому я отчетливо расслышал ее шаги. И шаги еще одного человека, который быстро шел по тому же коридору. Услышал я и тишину, когда оба остановились, и их последовавший разговор.

– Василиса!

Взволнованный, но мягкий и приятный мужской голос принадлежал Герману. Я отчетливо представил высокий силуэт дяди.

– Тимофей позвонил мне и рассказал, что произошло. Как ты себя чувствуешь?

– А как вы себя чувствуете? – резко поинтересовалась Василиса.

После этого я решил открыть дверь, чтобы лучше уловить разговор. Все равно на меня не обратили бы внимания. Судя по слегка смятым свитеру и халату и немного растрепавшимся волосам, Орлов был прав – Герман спал, а его разбудили. Что ж, из-за простой пропажи Василисы делать этого действительно не стоило, но смерть одного врача и ранение второго – это совсем другое.

Герман растерянно молчал, не понимая, к чему такой вопрос. Я тоже не понимал, но ответ пришел сам собой.

– Вы говорили, я должна подтвердить, что Змеев умер от инфаркта, даже если это не так. Что он просто неприятная личность, с которой, возможно, решили поквитаться из личных соображений. Говорили, что, если я позвоню с СБМС, многие наши врачи рискуют остаться без работы и дома. Что же в итоге? Один наш врач сохранил работу и дом, но, будучи подростком, лишился матери, а второй – и вовсе жизни. Вы довольны? Будем и дальше сидеть сложа руки и ждать, кто станет следующей жертвой?

Спокойный голос ведьмочки лился, как ручеек, но бил словами, будто шторм. Судя по всему, Орлов и тут оказался прав – Василиса ходила к Герману. Тот, правда, отказал ей в расследовании смерти Змеева, и я прекрасно понимаю почему. Но теперь он, бедный, не отвертится – слишком любит ведьмочка совать нос в чужие дела. И, хоть она и молчала об этом со мной, ее сильно задела смерть подруги.

Герман молчал долгие несколько минут, а затем заговорил очень медленно, тщательно подбирая слова:

– Послушай, Василиса, мне очень жаль, что все так произошло, хотя ни Марине, ни Леве, ни даже тебе моя жалость не поможет. Безусловно, моя вина в произошедшем есть. Но и рубить сплеча, вызывая СБМС и не думая, какие будут у этого поступка последствия, тоже нельзя. Сейчас мы все в шоке – в буквальном смысле все, учитывая, что Тимофей написал сообщение о смерти Марины в общей группе. Нужно успокоиться и подумать, что делать дальше, и мне, и тебе, и всем остальным. Хорошо?

– Произошло второе подряд убийство ни в чем не повинной женщины, на этот раз явное, и вы считаете, что нужно еще о чем-то думать?

– Да, Василиса, именно…

Не знаю, что хотел сказать Герман, но договорить он не успел – его перебили.

– То есть это правда, да? – прозвенел на весь коридор срывающийся мальчишеский голос. – То, что пишут в группе. Мама… она умерла?

Герман и Василиса синхронно повернулись в ту сторону коридора, которая ведет к ординаторской от главного входа в больницу. Оттуда к ним со всех ног бежал мальчишка. Мелкий, темноволосый, с немного раскосыми глазами – настоящий якут, не то что мать. Лева Исаев. Самый младший врач нашей БСМП, насколько я знаю, он совсем недавно получил первый паспорт. Сейчас его щеки раскраснелись от бега, а из глаз текли слезы. Вот кого-кого, а его мне было жаль вполне искренне. Никому не пожелаешь проснуться и узнать о смерти матери, так еще и из беседы злых, острых на язык сверхъестественных медиков.

Он остановился перед Германом и Василисой и, пытаясь отдышаться, отчетливо вгляделся в их лица. Может, Лева и вундеркинд, но еще он ребенок. В отличие от всех нас он пока не научился обходиться без ложных надежд на то, что все вокруг – глупый розыгрыш и на самом деле все хорошо. Наверняка он впервые столкнулся с таким глобальным горем, как потеря дорогого человека.

– Лева… – тихо, как и всегда, протянула Василиса.

Интонация в ее голосе стала прямо противоположной той, с которой она говорила с Германом. Теперь в ее голосе слышались мягкость и осторожность. Она помолчала, может, пытаясь подобрать нужные слова, а может, из-за своей нелюбви к тактильности собираясь с мыслями, прежде чем протянуть к мальчику руки.

– Иди сюда.

Тот будто на автопилоте приблизился к ведьмочке и прижался к ней, спрятав голову у нее на плече. А затем, видимо, догадавшись, что надеяться не на что, расплакался в голос. Почему-то в нашем мире многие считают, что мужчины и мальчики плакать не должны. Но я очень даже понимаю его. Как не разрыдаться, когда мать умерла?

Василиса какое-то время позволяла ему прижиматься к себе и пыталась успокоить его, поглаживая по вздрагивающим плечам, но, несмотря на весь альтруизм, надолго ее не хватило. Ведьмочка отстранила Леву от себя, не убирая, впрочем, рук с его плеч. Паренек с трудом сфокусировал на ее лице взгляд своих зареванных глаз. Дышал он все еще судорожно, как ребенок после истерики.

– Лева, послушай меня, – попросила его Василиса.

Именно попросила. Я подумал о том, что ведьмочке, с ее умением так быстро меняться и из холодной разъяренной фурии превращаться в заботливую девушку, стоило бы пойти в актрисы.

– Послушаешь?

Мальчик несколько раз быстро кивнул.

– Скажу тебе честно, я не умею успокаивать детей. И подростков тоже. Но я могу сказать тебе правду. Да, твоя мама умерла. А точнее, ее убили. Сейчас у тебя шок, тебе грустно, а потом станет еще хуже, будет чертовски, чертовски больно принять, что ее больше нет. Я не смогу унять эту боль, хотя мне очень хотелось бы. Но я могу пообещать, что найду того, кто сделал это с Мариной, и заставлю его пожалеть об этом. Если тебе хочется рвать и метать или просто еще поплакать, можешь выплеснуть все на меня.

Василиса говорила и говорила, как будто кроме нее и Левы больше никого нет. Может, так ей и казалось. И Леве тоже, потому что он снова прижался к Василисе и разревелся. А на ее лице, на удивление, даже не появилось обычной для тех моментов, когда кто-то к ней прикасается, гримасы отвращения.