IX. Никакой романтики

Люди часто задумываются о том, какой была бы их история, если бы они сделали другой выбор. Изменилось бы что-то в таком случае или нет? Все ли зависит от нашего выбора или все-таки существует судьба, которая вне зависимости от того, что мы делаем, ведет нас к неизбежному концу? Первая теория перекладывает слишком много ответственности на наши плечи, ведь тогда получается, что во всех наших проблемах виноваты только мы сами. Вторая же все упрощает, позволяет расслабиться и ни в чем себя не обвинять.

Я никогда не верила в судьбу, но в моменты вроде сегодняшнего второй вариант начинает казаться очень привлекательным. Что случилось бы, если бы я не попросила Марину провести вскрытие Змеева? Она осталась бы жива? То, что с ней произошло, целиком и полностью на моей совести? Или смерть еще задолго до моего решения затаилась за ее спиной? В конце концов, умереть можно не только от ножа убийцы. Ведь немало людей гибнут под колесами автомобилей в темное время суток или из-за неудачного падения на льду. Марина вполне могла лишиться жизни, возвращаясь домой с работы. Осталась бы она жива, если бы я не медлила на улице, дыша свежим воздухом, а пришла быстро? Или если бы отказалась от осмотра лешенка? Или убийца бы тогда пришел позже?

Эти мысли пришли ко мне в голову в то недолгое время, когда я стояла в кабинете, видела тело патологоанатома и понимала, что за мной стоит убийца. Потом я не думала уже ни о чем – сильный удар по голове вытеснил из мозга все размышления, все чувство вины и сопереживание албыске. Лицо преступника, естественно, увидеть я так и не успела. Поэтому я просто лежала в полуобморочном состоянии, ощущая нестерпимую боль.

«Какая же ты неудачница, Василиса, – могла бы я подумать, если бы чувствовала себя хоть немного лучше. – Ты облажалась, и мало того что из-за тебя погиб человек, так еще ты теперь абсолютно бесполезное раненое создание». Но все мысли расплывались в голове, словно выпущенные на волю рыбки, и собрать их во что-то связное не получалось.

В какой-то момент на смену тупому осознанию боли пришли оцепенение и непонимание. Почему я тут лежу? Что вообще случилось? Из-за чего, черт возьми, так больно?

Настолько дерьмово я себя чувствовала, кажется, год назад, когда… Впрочем, о том случае даже вспоминать жутко.

Или два с половиной года назад, когда мы с Тимофеем перевернулись в автомобиле, потому что по нам стреляли.

Или три года назад, когда я сожгла себе руки, чтобы защитить себя и своего несостоявшегося жениха.

О, эту боль я помню даже слишком хорошо…

Три года назад

Я не помню первые часы, прошедшие после убийства колдунов. Магия, обернувшаяся во вред и мне, и многим моим братьям и сестрам, как должны называть друг друга жители поселения, забрала все мои силы. Укусы собаки старейшины тоже не прибавляли здоровья.

Но самым страшным были ожоги. Даже находясь в полузабытьи, я чувствовала ужасную боль, наверное, еще более сильную, чем сейчас. Казалось, ладони раздирают на части клыками, или заливают кипятком, или пронзают тысячей игл. А при случайном прикосновении к чему угодно боль усиливалась десятикратно. Я с детства не плакала из-за ран и болезней, но в тот момент слезы сами собой струились из глаз, а из горла вырывались тихие стоны. Безумно хотелось пить, меня бросало то в жар, то в холод, а желудок сдавливало ощущение тошноты. Сейчас, спустя три года, когда приобрела некоторый медицинский опыт, я могу сказать, что ожоги у меня были по меньшей мере третьей степени и поразили почти десять процентов кожного покрова.

Первое, что я помню после потери сознания, кроме бесконечной боли, – это то, как почувствовала под собой твердую почву. Еще через пару мгновений моих щек коснулись ладони. Коснулись резко и быстро, то одной, то другой щеки. До меня дошло, что это Тимофей пытается привести меня в сознание, только когда в звенящих ушах раздалось жалобное:

– Василиса! Просыпайся! Пожалуйста!

Я захотела ответить ему, что не сплю, и даже приоткрыла рот для этого, но при первом же движении языком горло обожгло так, словно парень все это время нес меня по пустыне, а не по лесу. Губы потрескались. Вместо слов я смогла издать лишь сдавленный хрип, но для начала хватило и этого.

– Василиса! – обрадовался Тимофей.

Я попыталась приоткрыть глаза, но свет неприятно резанул по ним, и я зажмурилась. Парень заметил мои потуги.

– Очень плохо, да? – сочувствующе спросил он.

Нужно было ответить, даже не из вежливости, а ради себя. Мне необходимо было как минимум попить, иначе я бы осталась тут, на месте, которое даже увидеть от слабости не могла, навсегда. «Соберись, размазня! – начала я подбадривать себя. – Ты убийца тьмы колдунов! Неужели так сложно просто произнести пару слов? Подумаешь, боль! Уж беглянка и преступница может потерпеть!»

На самом деле, конечно, мои мысли были совсем не такими. Как и сейчас, тогда я вообще почти не могла думать, лишь видела образы и чувствовала боль. Но перед глазами промелькнули сначала испуганные лица колдунов перед пожаром и старейшины перед отравлением, а затем – вода во всех ее приятных проявлениях. Пить хотелось больше всего.

С трудом я собрала остатки разума в кучу и спустя еще несколько жалких попыток произнесла:

– Пить…

Вышло не особенно отчетливо, но Тимофей, к счастью, понял.

– Да, сейчас. Прости, пожалуйста, надо было сразу дать тебе воды… Я… Я не догадался, и…

Сбивчивая речь парня, которую я хорошо слышала, но с трудом могла понять, сопровождалась громким шуршанием. Я решила сделать еще одно усилие над собой и приоткрыть глаза. Они тут же снова заслезились, а все вокруг смазалось в кучу зеленых и коричневых пятен.

Однако постепенно удалось как-то сфокусироваться и разглядеть Тимофея. Тот протягивал мне бутылку воды, терпеливо ожидая, когда я ее приму. Я честно попыталась поднять руку, но не получилось. Судя по треску и новой волне боли, пронзившей ладонь, она лежала у меня на животе, и кровь от ожога прилипла к ткани рубашки. Я тихонько скрипнула зубами. Это не было актом терпения и попыткой удержать болезненный стон или крик. Просто ни на то, ни на другое не было сил.

Тимофей быстро перевел взгляд на мои руки. Даже обманчивое зрение раненой позволило увидеть, что на лице парня отразилась смесь ужаса и сочувствия. Впрочем, он быстро отвел глаза.

– Прости, пожалуйста. Я забыл про…

Он осекся и замолчал. Затем наспех открыл крышку и очень медленно и нерешительно протянул бутылку к моим губам. «Наконец-то», – пронеслась у меня в голове первая складная мысль.

Я открыла рот и снова почувствовала боль – уголки губ тоже потрескались и отозвались неприятным жжением. Тимофей немного наклонил бутылку, и в мое горло наконец полилась спасительная жидкость. Парень поил меня не очень аккуратно, и много воды пролилось на подбородок, кое-что даже на одежду, однако и рот оросило достаточно много живительной влаги. С каждой каплей горло жгло все меньше, и в какой-то миг даже руки как будто перестали болеть – так мне стало хорошо.

Выпив половину бутылки, я наконец почувствовала себя достаточно терпимо, чтобы хотя бы немного думать и говорить. Прикрыв рот, дала понять Тимофею, что воды достаточно. Парень тут же убрал бутылку.

– Тебе лучше? – с надеждой спросил он. – Я так испугался, когда ты упала там в обморок. Боялся, что…

– От таких ожогов еще никто не умирал, – попыталась улыбнуться я.

Говорить получалось медленно, мой голос звучал слабо, а каждое слово давалось с трудом, но это было лучше, чем просто хрипеть от боли и жажды.

Кстати, о боли – руки, как оказалось спустя пару минут радости долгожданному питью, все еще немыслимо жгло. Казалось, даже вдох и выдох царапал сожженную кожу, хотя едва ли легкие как-то связаны с пальцами.

«Хватит думать о том, что тебе плохо! – снова одернула я себя. – Так легче точно не станет! Лучше заняться более важными вопросами».

Такие вопросы, кстати, были, и в немалом количестве. Чем быстрее возвращалось ко мне осознание происходящего, тем больше их становилось, и каждый казался важным.

– Где мы? – решила я начать с основного.

Из того, что смогла увидеть, я поняла, что мы с Тимофеем находимся на поляне. Трава мягким зеленым ковром окутывала ноги. Деревья окружали нас редким частоколом, к стволу одного из могучих кедров парень положил меня. Несколько пеньков, попавших мне в поле зрения, дали понять, что остановились мы не очень далеко от цивилизации. Пеньки были ровными и достаточно широкими – значит, деревья срубили, но едва ли могли унести далеко. Высокое небо давно приняло солнце в свои объятия, дневное светило уже успело перекраситься из рассветного алого в золотой. Это Тимофей шел медленно и забрел не туда или… Неужели дорога, на которой можно поймать машину и добраться до города, близка?

– Я точно не знаю, – тем временем неуверенно ответил Тимофей. – Когда ты начала падать, я поймал тебя и просто отбежал подальше. Потом подумал и решил, что у колдунов все равно начнется паника, и к тому же им важнее будет помочь… оставшимся в живых, – с явной неохотой намекнул парень на совершенное мною массовое убийство. – И я решил пойти по дороге, по которой у нас обычно выезжают на шоссе и в город. Так что я шел по ней и устал немного, пока нес тебя. Ты не тяжелая, не подумай!.. Много времени прошло. По идее, мы должны были уже приблизиться к дороге.

Боль во всем теле на краткий миг уступила место счастью. Что-то внутри сжалось от радостного предвкушения. Парень подтвердил мои самые оптимистичные предположения! Если мы у дороги, значит, осталось совсем немного. Еще один рывок – и то, ради чего нам пришлось столько вытерпеть, будет у нас в руках. Свобода. Возможность жить. И полное, черт возьми, отсутствие глупых ритуалов и древних обычаев.

Я даже решила встать, но покусанные и обожженные конечности не дали мне сделать это.

– Василиса?.. – с беспокойством обратился ко мне Тимофей, заметив мои движения.

– Если дорога близко, то надо быстрее дойти до нее. Возьмем машину и отдохнем уже в ней, когда точно будем в безопасности.

Я снова попыталась подняться, и снова не получилось. Тогда, внутренне сжавшись от осознания того, как жалко выгляжу, просительно посмотрела на Тимофея.

– Дальше я пойду сама, помоги мне только встать.

Парень сделал движение в мою сторону, и я уже понадеялась, что в следующую минуту окажусь на ногах, однако Тимофей вдруг замер, будто одернул сам себя.

– Извини, конечно, но… нет.

Мы были знакомы меньше суток, но за это время я успела привыкнуть к тому, что парень делает все, что я говорю. Даже старейшину убить согласился. Начал противиться только тогда, когда услышал вопли Алены, но там ситуация была исключительной. В чем проблема протянуть руку?

– Почему? – поинтересовалась я.

Хотелось выкрикнуть это слово, но получилось лишь тихо спросить.

– Все просто. Не хочу тебя обижать, но мне кажется, ты не удержишься. И твои раны… я их внимательно рассмотрел…

«Да ладно, ты сразу же отвернулся», – пронеслась в голове не совсем уместная насмешка.

Тимофей закончил:

– Не думаю, что можно оставлять их без обработки.

Мне хотелось закатить глаза и поспорить, потому что все внутри кричало о том, как важно, несмотря ни на что, покинуть лес, по которому все еще могли ходить колдуны-преследователи. Но, немного подумав, я поняла, что придется согласиться с Тимофеем. Раны – это плохо, а необработанные раны – еще хуже. Отец всегда велел мне сразу идти домой, если я глубоко поранюсь.

Собственно, именно благодаря этому я узнала о ритуале.

Пожалуй, иногда не только Тимофею стоит слушаться меня, но и мне – его.

– Ладно, только быстро, – пришлось мне согласиться.

И тут я вспомнила еще один из многочисленных вопросов, которые хотела задать:

– Рюкзак ведь у тебя с собой? Там должна быть аптечка.

Тимофей сразу завертелся на месте, как юла, пытаясь найти сумку. Спустя какое-то время парень вытащил из кустов нечто тканевое и некогда синего цвета.

– Вот он!

Если честно, удивительно, что рюкзак пережил вместе с нами нападение колдунов. Он действительно не разорвался по пути и не потерялся. Разве что потрепался еще сильнее и почернел от копоти, но мы с Тимофеем выглядели не лучше.

Молния не была застегнута (видимо, парень доставал бутылку с водой и забыл закрыть рюкзак), поэтому я, пусть и слегка размыто, увидела, что он почти полностью заполнен всякой всячиной. Снова опустив сумку на землю, Тимофей принялся переворачивать вверх дном ее содержимое. На траву полетели одежда, другие бутылки и пакетики с едой. Мне очень хотелось помочь с поисками, но я едва ли смогла бы это сделать.

– Что-то не видно… – с удивлением пробормотал Тимофей, и мне эти слова очень не понравились.

А еще больше не понравилось, когда парень добавил:

– Ты точно положила аптечку?

– Я просила тебя собрать рюкзак, положить туда все необходимое, – медленно протянула я (хотя в тот момент все слова из моих уст выходили медленно). – Ты что, не додумался взять аптечку? Мне казалось очевидным, что она нужна.

Тимофей медленно обернулся. В его глазах промелькнуло чувство вины, а щеки чуть заметно покраснели.

– Я… Василиса, прости. Это вроде бы очевидно, но тогда… я не подумал.

Я уже во второй раз за последнее время скрипнула зубами – на сей раз не от боли, к которой почти привыкла, а от досады.

– И что делать? – спросила я и с надеждой добавила: – Может, тогда все-таки пойдем к трассе? Купим бинты и прочее в ближайшем городе.

Тимофей со вздохом поднялся. До этого он сидел перед рюкзаком прямо на траве.

– Так их оставлять тоже нельзя, – произнес он неожиданно твердо и уверенно, будто оказался в родной стезе. – Давай хотя бы водой промоем и замотаем чем-нибудь, ладно?

Он еще раз вгляделся в траву и поднял еще чистую, но уже успевшую помяться тряпку, которую выбросил, пока искал аптечку.

– Ты пожертвовала ради меня своими руками, а я пожертвую ради тебя своей рубашкой. Неравноценно, конечно, но…

– Но все равно спасибо, – попыталась улыбнуться я, и на все еще слишком сухих губах тут же появилось несколько трещин.

* * *

– Где ты этому научился? – поинтересовалась я, разглядывая свои руки.

Мои ладони дрожали, как у столетней старухи, но после того, как их хорошенько вымыли и забинтовали, обезопасив от внешней среды, болеть стали меньше. Слово «хорошенько», кстати, не пустой звук. Пусть импровизированные бинты из белой хлопковой рубашки получились не очень ровными, а по краям из них торчали нитки, повязки получились очень аккуратными. Будто мне оказывал помощь врач, а не подросток.

– Я слабый колдун, – отозвался Тимофей чуть ли не у самого моего уха – мы выдвинулись в путь, как только закончили с медицинскими вопросами, а поскольку идти мне парень так и не позволил, он нес меня на руках. – Поэтому выбор, кем мне стать, был небольшим. Мама… – голос Тимофея стал мрачнее и почти сорвался, – решила, что мне лучше всего будет стать лекарем. Для этого ведь магия почти не нужна, максимум чтобы зелья делать, но это даже знающий простой человек сможет. Она начала учить меня. Я умею немного, но… Перевязки, вправление вывихов, лечение больного горла – что-то такое могу.

– Ты не рассказывал, что должен был стать лекарем, – с удивлением пробормотала я.

Голова снова начинала болеть, а тело – мерзнуть. Видимо, поднималась температура. Но я стойко продолжала разговор. Нельзя было снова отключаться, нельзя!

Мне было безумно неловко из-за того, что малознакомый парень, еще и несостоявшийся жених, несет меня на руках, поэтому голову я не поднимала, но почувствовала, что Тимофей качает головой.

– Не люблю говорить об этом. Помимо меня у родителей еще трое детей. Я старший, поэтому мне следовало побыстрее получить профессию, но это не значит, что мне медицина интересна… То есть… Это очень здорово – помогать людям, но… я до жути боюсь всего этого – крови, криков… Когда мне в первый раз велели перебинтовать лапу раненой собаке, я потерял сознание от одного ее вида.

– Сочувствую, – искренне сказала я.

Когда Тимофей бинтовал мне руки, лицо у него побелело и перекосилось, а потом он выпил, пожалуй, раза в три больше воды, чем я после долгого обморока. Однако парень боролся со своими страхами ради меня, а ведь мы познакомились совсем недавно. Это почти восхищало.

– Не стоит, – отмахнулся Тимофей. – Это глупый страх. Чем мне может навредить чужая кровь? Я просто никчемный лекарь. Даже лекарства не взял, хотя о них я должен был подумать в первую очередь. – Я открыла было рот, чтобы возразить, но парень резко сменил тему: – А ты думала, кем станешь?

Если бы мне не было настолько плохо, то я заметила бы, что Тимофей снова избегает даже намеков на то ужасное, что недавно произошло. Он говорил о себе, в том числе неприятные вещи, задавал вопросы, но старался не давать мне даже думать об убийствах. Не знаю, от страха ли он это делал или от нежелания волновать раненую девушку, но позже, когда мне станет лучше, я буду безмерно благодарна Тимофею за то, что он не затрагивал жутких тем.

А пока я без колебаний озвучила свои мечты – детские, наивные, но очень желанные:

– Следователем в Службе безопасности магических созданий!

– Вряд ли это получилось бы в поселении.

И без Тимофея я много и с большим сожалением думала об этом.

– Вряд ли у меня вообще была бы работа в поселении, – с тоской ответила я. – У нас ведь большинство женщин, особенно замужних, – дома на хозяйстве. Так что это просто была несбыточная мечта.

– Теперь она может стать очень даже сбыточной, – сказал Тимофей, и мне почему-то показалось, что он улыбается.

«Только если в правоохранительные органы берут убийц», – чуть не сорвалось с языка. Я не успела сказать это, потому что уже через пару мгновений парень добавил:

– Мы пришли.

Эти два слова так взбодрили меня, что даже жар как будто ненадолго отступил. Я зашевелилась в руках Тимофея, и он осторожно опустил меня на землю. Ноги побаливали, но, опираясь на парня, я смогла удержаться и осмотреться. Все внутри так и трепетало от радости и долгожданного успокоения.

Трасса выглядела… обычно. Трасса и трасса, нельзя назвать ее какой-то невероятно красивой или оригинальной. Неширокая серая дорога, местами потрескавшийся асфальт, песок на обочинах, плавно переходящий в высокую траву и кустарники, не очень приятный запах бензина, который смешивается с родными природными ароматами. Но, несмотря на всю эту прямо-таки выпирающую обыденность и некрасивость, трасса в тот момент показалась мне самым чудесным местом на свете. Думаю, многие человеческие дети, начитавшиеся и насмотревшиеся фэнтези, хотят попасть в ведьминское поселение и никогда больше не видеть унылых городов и дорог. Но нам с Тимофеем, сбежавшим из этого самого поселения, как раз унылая дорога казалась путем в сказку.

– Наконец-то… – только и смогла прошептать я. – Наконец-то… наконец-то…

Вдоволь налюбовавшись пейзажем, я все-таки подняла голову на Тимофея, надеясь увидеть на его эмоциональном лице отражение своего восторга. Однако парень был скорее задумчив, чем доволен. Сердце заныло, когда помимо сосредоточенного взгляда я заметила легкую горбинку, появившуюся на его носу, и растертое пятно засохшей крови под ним. Пожалуй, не стоило забывать, что из-за колдунов пострадала не только я, хоть Тимофей об этом и помалкивал. Ему по меньшей мере сломали нос.

Если из-за убийства старейшины меня мучило чувство вины, потому что он так и не успел сделать мне ничего плохого, лишь собирался, то в случае с колдунами его не было вообще. И чем больше вреда, который они причинили мне и моему несостоявшемуся жениху, я замечала, тем больше убеждалась, что все сделала правильно. Мне понадобится встретить в будущем не одного и не двух человек, чтобы понять весь ужас того поступка, а пока, глядя на Тимофея, я считала себя чуть ли не героем. Три года спустя мне захочется поверить, что температура и раны сыграли в появлении таких мыслей не последнюю роль.

– Мы пришли, – повторил Тимофей, когда наконец вырвался из омута собственных мыслей и заметил, что я смотрю на него. – Но машин пока не видно, так что остается только ждать. И надеяться, что хоть какой-нибудь автомобиль приедет раньше, чем…

Он не договорил, но я поняла, почему парень до этого выглядел так задумчиво и что именно он имел в виду. Нашей целью было сбежать из поселения, но мы не думали о том, что есть факторы, которые от нас не зависят. Та самая судьба, на которую действительно невозможно повлиять. И одним из таких факторов была машина, которую мы планировали поймать, когда доберемся до трассы. Мы жили вдали от цивилизации. Ближайший населенный пункт, Верхняя Салда, находился в часе езды на автомобиле. Поэтому встретить на трассе хоть что-то, способное довезти тебя до какого-нибудь города или деревни, было верхом везения. Едва ли по той дороге, на которую вышли мы с Тимофеем, проезжало хотя бы пять автомобилей в сутки. Нам должны были помочь боги, чтобы мы успели уехать до того, как нас найдут колдуны, не иначе. Было бы кому нас искать, конечно.

– Ждать – значит, ждать, – спокойно произнесла я, хотя в душе совсем не было уверенности. – Если мы выбрались из самого поселения, выберемся и отсюда. Наверняка скоро появится какая-нибудь машина.

* * *

Но «скоро» никакая машина не появилась. Мы прождали часа два, не меньше.

Впрочем, возможно, что так мне показалось из-за жара, который усилился, стоило мне с помощью Тимофея опуститься на траву возле дороги. Солнце припекало и нагревало мои черные волосы, лоб повлажнел от противной температурной испарины.

Когда случайно перевела взгляд на повязки на руках, я увидела, что те потемнели от крови. Болели они или нет, я уже не понимала. Боль, казалось, стала всего лишь еще одним спутником в непростом путешествии, к которому я уже привыкла. Смотреть на ноги, бинты на которых скрывала длинная разорванная юбка, было просто страшно. Во рту снова пересохло, но я не решилась попросить у Тимофея воды – сколько еще времени мы здесь проведем, было неизвестно. Воду лучше было приберечь – и так потратили две с половиной бутылки из четырех.

Тимофей почти все время ожидания не сидел на месте, а мерил шагами траву вдоль трассы, впиваясь взглядом куда-то вдаль, будто надеясь, что глазами сможет приманить машину. В какой-то момент я поняла, что от того, что смотрю на него, у меня мельтешит в глазах, и я перевела взгляд на лес, простирающийся по другую сторону дороги.

В тот момент я могла только наблюдать, и это раздражало. Нет ничего хуже, чем чувствовать себя слабым бесполезным инвалидом, обузой, даже если ты стал таким, спасая себя и другого человека.

Когда сквозь шум листвы и ветра услышала шуршание шин и рычание мотора, я сначала подумала, что у меня начались галлюцинации. Однако Тимофей, наконец, замер и посмотрел в ту сторону, откуда доносились звуки, и я подумала, что еще не настолько плоха.

Машина! Неужели Купала и Кострома не только не обиделись на то, что мы сбежали с ритуала, но даже решили помочь?

– Надо помахать ей! – почти крикнула я, но хриплый сухой голос напомнил скорее карканье вороны, чем человеческую речь.

Я попыталась подняться, но ноги подкосились, будто набитые ватой. И это не столько от боли, сколько от слабости.

– Сиди! – бросил мне Тимофей, бросаясь прямо на разбитый асфальт.

Он махал руками так, будто от этого зависела его жизнь. Хотя так оно и было. Если не знать ситуацию, выглядело бы это, наверное, забавно – парень напоминал птенца, пытающегося впервые взлететь. Когда наконец вслед за звуками появилась машина, Тимофей замахал еще активнее и закричал что-то вроде «помогите, тут человеку плохо!». Наверное, это он говорил про меня.

Старенькая «Волга» неслась прямо на прыгающего парня. Когда до него оставалась пара десятков метров, она начала сигналить. Тимофею ничего не оставалось, кроме как отскочить в сторону. Я замерла в ожидании и уже подумала о том, как бы встать, опираясь на дерево, под которым сидела. Так я буду заметнее, а то еще подумают, что Тимофей солгал насчет «человека, которому плохо».

Машина проехала мимо. Внутри словно что-то обрушилось. Судя по взгляду обернувшегося ко мне Тимофея, он чувствовал примерно то же самое. Мы думали, что единственной сложностью будет добраться до дороги, но оказалось, что, хотя нашей главной целью было покинуть поселение, остановить машину – тоже та еще задача.

– Ничего, одна проехала мимо – другая остановится, – теперь успокаивал меня Тимофей, хотя я не сказала бы, что мне это требовалось.

Он посмотрел на мои руки.

– Давай пока повязки поменяем.

В тот момент было не до того, но чуть позже я поняла, что всего за одну ночь парень успел неожиданно повзрослеть. Он больше не казался наивным ребенком. Теперь, когда его девушка и наверняка родители были мертвы, а на голову свалилась я, раненый подросток-убийца, Тимофей изо всех сил старался быть взрослым за нас обоих. Будто мы с ним поменялись ролями.

Тимофей поменял мне повязки. Время шло. Если раньше мне было жарко, то теперь стало до дрожи холодно, несмотря на прекрасную погоду. Зубы застучали, кожа покрылась мурашками, и Тимофей, выудив из сумки мою теплую кофту, осторожно накинул ее на меня.

Солнце, успев вдоволь покрасоваться в зените, начало клониться к западу. Мы сидели у дороги уже достаточно долго, и Тимофей, достав из рюкзака несколько свертков, предложил перекусить. Мне совсем не хотелось есть, хотя в последний раз я ела вчера днем, да и то не слишком много – поклевала что-то на помолвке и забросила в рот несколько ягод малины. Однако я знала, что есть нужно обязательно. Только так удастся побороть слабость и хоть немного ускорить процесс выздоровления. Мне нужны были силы, чтобы выжить, – а выжить хотелось как никогда. Так всегда бывает, когда смерть ходит за тобой по пятам. Я заставила себя проглотить несколько кусочков пищи, не почувствовав ее вкуса и даже не обратив внимания, что именно это было.

После еды я привалилась к дереву в полусне, продолжая корить себя за слабость и бесполезность, а Тимофей снова начал ходить из стороны в сторону. Проехало еще две машины. Одна даже не сигналила, будто не заметила Тимофея, парень едва успел отскочить. Вторая остановилась, но, когда Тимофей сказал водителю, что у нас нет денег, тоже уехал. Парень стал ходить быстрее, то и дело раздраженно поглядывая на дорогу. Он нервничал. У меня же на нервы даже не было сил.

Близился вечер. Видимо, Тимофей устал, потому что в какой-то момент просто опустился на землю рядом со мной. Лицо у парня помрачнело, будто в чистый светлый ручеек кто-то вылил баночку чернил. Я хотела сказать что-нибудь успокаивающее или подбадривающее, но в голове царила пустота. С каждым часом пребывания здесь вероятность, что кто-нибудь из колдунов все же отправится искать нас, возрастала, тогда как надежда покинуть несчастную трассу стремительно падала.

Непривычный грохот, куда более громкий, чем от мотора легкового автомобиля, разорвал вечернюю тишину и заставил нас с Тимофеем вздрогнуть. Резкий звук разбудил меня, а следом за сонным удивлением пришли бодрость и страх.

– Что это? Колдуны? – непривычно растерянно спросила я.

Парень выглядел не менее пораженным.

– Нет, – медленно ответил он. – По-моему, это…

Вместо продолжения Тимофей поднялся и подбежал к дороге. Затем повернулся ко мне. Очевидно, у него появилось какое-то предчувствие, а может, просто отчаянная надежда, потому что он почти радостно крикнул:

– Это машина! Грузовик!

Если до этого Тимофей махал автомобилям так, будто от этого зависела его жизнь, то теперь он размахивал руками с таким усердием, словно на него полагался весь мир.

В сказках обычно все случается на третий раз. С третьего раза старик у Пушкина ловит золотую рыбку, на третий раз Иван Царевич похищает не коня или Жар-птицу, а Василису Премудрую, мою волшебную тезку. Вот только мы не в сказке, а в реальном мире. Три раза немощной девице Василисе да доброму молодцу Тимофею попадались легковые машины, и они не хотели подбирать их. А на четвертый появилась машина не простая, а грузовая. И случилось чудо – она остановилась. Впрочем, может быть, никакое это не чудо, а просто водитель побоялся сбить Тимофея, поскольку в этот раз он, совсем отчаявшись, не убегал, сколько бы ему ни сигналили.

Окно маленькой по сравнению с прицепом грузовой кабины опустилось, и из него выглянул мужчина средних лет, лысый, красный и в огромной серой футболке. Почему-то от таких всегда исходит энергия уюта и безопасности. Если они не пьяные, конечно, но тот мужчина пьян не был.

– Ты чего, мальчик? – басом крикнул он Тимофею. – Жизнь не дорога, раз под колеса прыгаешь?

Обрадованный тем, что с ним наконец заговорили, так еще и про деньги не спрашивают, Тимофей подбежал к кабине. Он бы, наверное, повис на ней, если бы та не была такой огромной.

– Пожалуйста, – взмолился парень, – пожалуйста, только не уезжайте! Это очень важно!

– А ты шины-то мне не проколешь, разбойник? – сварливо, но явно не опасаясь на самом деле, спросил мужчина. – Что ты тут вообще делаешь посреди леса? Что у тебя такого важного?

Тимофей затараторил, боясь, что и этот водитель в итоге уедет без нас.

– Там девушка, она тяжело ранена! Ожоги очень сильные, температура! Я ее не донесу до города, а ей нужна помощь! Пожалуйста, пожалуйста, довезите нас!

Издалека я не могла видеть реакцию мужчины, но почему-то мне показалось, что он задумался.

– Девушка, говоришь? Ну и где она, твоя раненая?

– Да вон, вон! Пожалуйста, ей очень нужна помощь!

Тимофей махнул рукой в мою сторону, и я снова мысленно прокляла себя за то, что не могу ни крикнуть, ни тоже как-то помахать. Я могла только сидеть и ждать, когда нашу с парнем участь решит совершенно посторонний человек.

– Не мельтеши перед глазами! – все так же с добродушной строгостью прикрикнул водитель. – Ну-ка, дай я выйду и гляну.

И он действительно открыл дверь, выпрыгнул из высокой кабины и направился туда, куда указал ему Тимофей. Парень пошел следом, не отрывая от него полных надежды глаз. Думаю, я в тот момент смотрела на мужчину так же. Остановился он в паре метров от меня, и я слабо улыбнулась, надеясь завоевать этим его расположение. Я была готова плюнуть на свою гордость и растоптать ее, встать на колени, только бы уговорить водителя забрать нас с Тимофеем с дороги, которая находилась так близко от полубезумных фанатиков-колдунов.

Когда мимо нас проезжала одна из машин, я не удержалась и попыталась подняться. Тогда тонкие корочки, которыми покрылись было ожоги, порвались, и мои раны на руках снова начали кровоточить. Тимофей так и не успел снова поменять повязки, а может, у него просто уже не было на это сил. Но в нынешней ситуации это было скорее плюсом. Мужчина, рассматривая мое бледное лицо и грязную порванную одежду, проговорил:

– Ты смотри, действительно раненая! Руки все в крови… Это ж какие черти, девочка, тебя занесли в такие дали и вот такую оставили? Небось бандиты какие-нибудь?

Перед глазами промелькнуло спокойное лицо старейшины, когда он говорил о ритуале, кровожадный взгляд кузнеца, когда он увидел нас с Тимофеем, и злобно поджатые губы матери парня, когда она желала ему скорейшей смерти.

– Можно и так сказать, – пробормотала я.

Водитель зацокал языком и покачал головой. Наверное, ему приходилось сталкиваться с бандитами, раз он задавал такие вопросы. Но это тоже было хорошо – мое состояние пробудило в нем сочувствие.

– Ладно, – сдался он. – Нелюдь я, что ли? Затаскивай свою подругу в кабину, – сказал он Тимофею, и тот так и просиял. – Только у меня там всего одно пассажирское место, вы уж там потеснитесь как-нибудь.

– Да, конечно! – закивал парень. – Спасибо вам!

Наспех собрав рюкзак и накинув его на плечи, Тимофей направился ко мне.

Не прошло и десяти минут, а огромный грузовик, перевозящий древесину, уже мчал по разбитой дороге вовсю, увозя двух не менее разбитых молодых колдунов навстречу незнакомой новой жизни.

* * *

– Одежда у вас какая-то странная, – вдруг завел разговор водитель, и эти слова заставили меня вздрогнуть, несмотря на озноб и состояние полусна. – Вы не подумайте, я спокойно отношусь к тому, как молодежь сейчас балуется, но у вас что-то совсем уж… Будто вы из позапрошлого века сбежали… И подруга твоя что-то через раз дышит, – сказал он Тимофею, очевидно, полагая, что я уснула. – В общем, чудные вы какие-то. У меня проблем-то не будет потом из-за моей доброты?

Мы ехали уже достаточно долго, когда водитель наконец решил заговорить. Попросил бы Тимофей довезти нас до Салды, уже были бы на месте. Но еще у меня дома при планировании побега мы условились, что доедем на попутке до Нижнего Тагила. Этот город больше и находится в двух часах езды от поселения. Туда колдуны почти не ездили, предпочитая решать все вопросы в Салде, а значит, в нем было меньше шансов столкнуться с кем-то из преследователей. Нижний Тагил, впрочем, тоже не должен был стать последней остановкой, но для того, чтобы затеряться и зализать раны, очень даже подходил.

Весь прошедший час я возносила благодарности Купале, Костроме и другим богам. Лучше транспорта и придумать было нельзя, в грузовике царили тепло и уют. Музыка, включенная водителем, играла совсем тихо, легкий запах ароматизатора не раздражал даже мой раненый нос. Теснота почти не ощущалась, потому что Тимофей отодвинулся на самый край сиденья. У меня даже сидеть без поддержки получалось не особо хорошо, поэтому я навалилась на парня. Голова моя покоилась на его плече, но последнее, о чем я в тот момент думала, – это то, насколько неловко вот так прислоняться к человеку, которого знаешь всего пару дней.

Однако с вопросом водителя все изменилось. В кабине будто стало холоднее на несколько градусов, и я отчетливо почувствовала, как напрягся Тимофей. Поняв, что с ходу он ничего не придумает, и положившись на собственный измученный жаром мозг, я сбивчиво начала:

– Понимаете, мы… студенты. Филологи. Пишем работу по фольклору народов России… А скоро же праздник Ивана Купалы. Вот мы и решили погулять здесь в народных костюмах… будто мы славяне из старинных времен и празднуем. Ну, знаете, чтобы почувствовать атмосферу. Здесь же такие места… дикие, без человеческой цивилизации. Прямо как в те времена. Самое то для таких праздников.

На удивление, вышло довольно складно. Тимофей, к счастью, быстро разобрался в моей импровизации, заметно успокоился и подхватил:

– Да, это очень поможет в работе… Мы сюда приехали, все было нормально, но Лисс споткнулась и чуть не упала в костер…

Я недоуменно нахмурилась. Лис? Какой лис? При чем тут лис? По идее, Тимофей имел в виду меня, но почему он использовал такое странное имя? Даже не имя, а слово!

– …Связи нет, даже «Скорую» не вызовешь – пришлось выйти на шоссе и ловить попутку. Но никто не останавливался, только вы…

– Ясненько, – хмыкнул водитель.

Судя по голосу, последняя фраза ему польстила. Я подумала, что Тимофей наверняка добавил ее не просто так.

– А то я еду и все думаю, вдруг ты маньяк, жертву замучил в лесу и куда-то везешь. Или фанатик какой-нибудь, старообрядец там. У нас в глуши чего только не бывает. Места здесь дикие, это правда. Я сам не местный, просто дальнобойщик, а вот жена – отсюда, из Верхней Салды. Так она вообще чуть ли не всерьез считает, что где-то в этих местах живут эти… – он пощелкал пальцами, пытаясь подобрать слово, – маги, колдуны, шаманы – что-то типа того. Ерунда, конечно… Но тут ни связи, ничего, хоть Хогвартс открывай.

Будь у меня хоть немного сил, мы с Тимофеем наверняка переглянулись бы. Водитель даже предположить не мог, что жена рассказывала ему не сказки.

Нужно было что-нибудь ответить, и я попыталась усмехнуться.

– Хотела бы я увидеть русских колдунов. На защите работы лучше было бы показать их, а не свои раны.

* * *

Так за неспешным разговором прошел еще час. За это время я снова пару раз то ли отключалась, то ли засыпала, и Тимофей не будил меня, чтобы хотя бы в краткие бессознательные моменты я не мучилась от боли.

Только из третьей отключки меня вывел мягкий голос парня, ветерком коснувшийся лба, – я ведь лежала у него на груди, и моя голова почти касалась его губ:

– Лисс, мы приехали.

Вздрогнув, я с трудом приподнялась и выглянула в окно. Невероятно, но густой уральский лес и правда сменился оживленной городской улицей.

Водитель остановился у большого трехэтажного дома с желтыми стенами и красным основанием. На первом этаже располагался какой-то магазин. Стоящий у входа высокий мужчина лениво курил, то и дело поглядывая на часы и на ходящую тут же из стороны в сторону женщину, которую дергала за платье, явно что-то спрашивая, маленькая девочка. С другой стороны дороги жалось маленькое белое здание, окруженное припаркованными машинами, будто лось, затравленный охотничьей сворой. Автомобили то и дело проносились мимо грузовика, по тротуарам сновали самые разные люди.

В таком месте я была впервые – маленькая и скромная Нижняя Салда разительно отличается от второго по численности населения города Свердловской области. Однако такая новизна не пугала, а обнадеживала. Разве может быть плохо там, где вот так спокойно разъезжают многочисленные машины? Разве причинят двум подросткам вред люди вроде вон той семьи с тремя детьми, выходящей, смеясь, из магазина с огромными коробками в руках?

Мы действительно приехали. И здесь нам будет хорошо. По крайней мере, хотелось верить в это.

– Огромное вам спасибо! – искренне поблагодарила я водителя, пока Тимофей, убедившись, что я проснулась, огляделась и никуда без него не свалюсь, вылезал из грузовика. – У нас, к сожалению, нет денег, но…

Тут я солгала. Деньги у нас были, хотя Тимофей не знал об этом, а сама я не сориентировалась вовремя и упустила предыдущую машину (не могу винить себя в этом, я ведь не могла даже крикнуть парню, что у меня с собой есть некоторые сбережения). Однако сейчас, когда мы уже доехали, не стоило зря тратить те гроши, которые я успела спрятать, прежде чем отравить старейшину. Нагло это? Возможно. Но, как говорится, хочешь жить – умей вертеться. В тот момент я еще не понимала значения этой фразы в полной мере, но что-то сейчас начало доходить даже до моего температурящего мозга.

К счастью, водитель злиться не стал.

– Ой, какие деньги! – махнул он рукой. – Я ж сюда и ехал, а с вами оно как-то и повеселее было. Да и не оставлять же тебя помирать!

Я улыбнулась уголками губ, кивнула и тоже попыталась выбраться из кабины. Тимофей сначала протянул мне руку, но, взглянув на мои перевязанные, темные от засохшей крови ладони, просто схватил меня за талию и вытащил. Наверное, если бы в какой-то другой день малознакомый парень сделал то же самое, я бы смутилась и заставила незадачливого джентльмена сильно пожалеть о содеянном. Но, как я уже говорила, когда ты в полубреду, у тебя все болит, а совсем недавно ты убила кучу людей, принципы волей-неволей отходят на второй план.

– Повернете за угол налево, пройдете немного – и будет вам местная больница! – крикнул нам водитель на прощание. – Больше по лесам не шастайте и костры не жгите, филологи!

Мы с Тимофеем почти синхронно закивали, еще несколько раз поблагодарили мужчину и попрощались, а водитель, этот грубоватый, но очень добрый мужчина, махнул рукой и уехал. Больше я его не видела.

Если честно, я даже не понимала, насколько в тот день повезло нам с Тимофеем, пока не прожила в городах достаточно, чтобы узнать, каковы некоторые водители-мужчины; пока не услышала множество историй о похищениях, маньяках, насильниках и работающих на черном рынке киллерах. Водитель не оказался никем из них и был достаточно неравнодушным, чтобы подобрать и подвезти нас. До сих пор, когда вижу на улице грузовик, мысленно желаю тому человеку и его жене всего наилучшего. Даже не знаю, что было бы со мной и Тимофеем, если бы его нам не послала судьба.

Не успела огромная машина скрыться из виду, а Тимофей, все еще осторожно придерживая меня, двинулся вперед, туда, куда указал нам водитель. Свежий вечерний воздух на время заставил жар отступить, но я замерла, даже не пытаясь идти дальше. Тимофей остановился вместе со мной.

– И куда ты хочешь отвести меня? – на всякий случай поинтересовалась я.

– Как куда? – поразился Тимофей. – В больницу, на которую нам указали. У тебя тяжелые ожоги, повязки – это хорошо, но тебе нужна медицинская помощь. Мы что, зря приехали в город?

Я резко развернулась, отчего зашаталась и чуть не упала. Однако это не помешало твердо сказать:

– Нет. Куда угодно, только не в больницу.

Парень с удивлением приподнял брови.

– Почему?

Он произнес это достаточно громко, даже прохожие начали оборачиваться, а это было совсем некстати. В противовес Тимофею, чтобы он понял, как именно надо говорить, я зашептала:

– Подумай головой. Мы подростки, и выглядим, как подростки. Да, сначала мне окажут помощь, но потом им потребуются документы, а еще они наверняка попытаются найти наших родителей. Ни того, ни другого у нас нет, а значит, за больницей последует полиция, и так, по цепочке, они могут выйти на поселение. Хочешь вернуться туда?

Я не сомневалась, что, даже если мы расскажем полиции о ритуале, колдуны найдут как оправдаться, чтобы забрать нас и все-таки убить. Поэтому еще дома я велела Тимофею ни в коем случае не брать документы. Нужно было привыкать к новой реальности. Никаких документов, никаких служб, которым они нужны. Не то чтобы раньше мы часто пользовались услугами больниц, но теперь это делать было просто нельзя.

Тимофей только вздохнул. Понятное дело, что возвращаться он не хотел. Немного подумав, парень спросил:

– И куда тогда? Тебе явно нужна помощь.

– Плевать. Давай пойдем туда, куда изначально планировали. Там как-нибудь подлечусь.

Изначально мы с Тимофеем договорились остановиться в гостинице, желательно максимально дешевой. Конечно, там тоже требуются документы, но мы надеялись, что деньги помогут уладить этот вопрос. Ведь, если гостиница дешевая, им должны требоваться деньги?

– Гостиница? – к счастью, вспомнил парень.

Он, правда, вспомнил и причину, по которой нам пришлось ждать четвертую по счету машину.

– Но у нас нет денег… Сначала мы планировали, да, но… я не смог украсть у твоих родителей и…

Тимофей снова слегка покраснел. Он вообще часто краснеет и смущается, только вот теперь покраснеть предстояло и мне. Я чувствовала себя очень неловко, потому что сейчас, когда не мучилась от температуры, понимала, что из-за меня не получилось уехать раньше.

– Деньги есть, – медленно проговорила и уже быстрее добавила: – Прости, что упустила ту машину, мне было совсем плохо…

Я попыталась руками хоть как-то уцепиться за юбку. Через какое-то время это удалось, и я хорошенько встряхнула ее. Сбережения с легкостью упали на землю. Оставалось надеяться, что посторонние в неверном вечернем свете не заметят, как из-под моей юбки, той самой, в которой я спрятала и яд для старейшины, со звоном и шуршанием сыплются ценности: несколько красных пятитысячных и чуть больше синих тысячных банкнот, сапфировые сережки, изумрудное колье и еще парочка дорогих украшений с уральскими самоцветами.

Среди колдунов поселения были искусные ювелиры, но я из рук вон плохо разбиралась в подобных вещах. Однако знала, что, если продать несколько этих украшений, можно получить за них круглую сумму. Круглую, если сравнивать с официальными зарплатами наших колдунов, которые формально были фермерами, и сущие копейки, если на эти деньги неизвестно сколько жить в гостинице, доплачивая за отсутствие документов. Однако для начала все равно было неплохо.

Глаза Тимофея так округлились, что сами стали похожи на сапфиры или изумруды.

– Но… откуда?.. – изумленно спросил он.

Ну хотя бы не стал упрекать меня за то, что я не сразу вспомнила о деньгах.

Я усмехнулась, правда, в горле снова пересохло, поэтому едва ли Тимофей смог понять, что я смеюсь. Это даже было хорошо, потому что впоследствии, когда до меня в полной мере дойдет случившееся за последние дни, я не смогу спокойно и даже насмешливо произнести фразу наподобие следующей:

– Я ведь невеста. А значит, имею право пользоваться приданым.

В мире консервативных колдунов у всех юных незамужних ведьмочек есть приданое. Как правило, его хранят в старых сундуках в комнатах этих самых ведьмочек. Шелк и бархат, дорогие украшения, деньги в бумажном виде (жители поселений не признают ни инфляции, ни банков) – и все это в довольно больших количествах, в каких конкретно, зависит от состояния семьи. Я забрала из своего сундука совсем мало, столько, сколько могло уместиться в небольшой кармашек, в котором уже лежал пакетик с ядом, но все-таки забрала. И считала, что имею на это полное право.

Тимофей все еще был в шоке.

– Лисс… – беспомощно протянул он, продолжая смотреть то на меня, то на лежащие под нашими ногами драгоценные камни и не менее драгоценные бумажки.

А ведь недавно мне казалось, что он повзрослел.

Боковым зрением я заметила, что некоторые прохожие все же начинают коситься на нас, подозрительно оборванных, грязных и рассматривающих что-то странное под ногами. Надо было как-то прекращать этот цирк.

– Тимофей, – мягко передразнила я парня, который тоже называл мое имя. – Может, все-таки поищем гостиницу? Что-то мне нехорошо…

Не то чтобы стало хуже, чем было раньше, однако повод был неплохим.

К счастью, слова о том, что мне плохо, воззвали то ли к профессии Тимофея, к которой он уже привык, то ли к чувству вины за то, что он заставляет ждать раненую девушку, но парень, вздохнув, наконец произнес:

– Да, конечно. Давай поищем.

* * *

Да, в тот день нам с Тимофеем несказанно везло, хотя на первый взгляд так не казалось. Позже я предположу, что судьба забрала удачу со всех дней, которые мы провели на улицах Тагила и чуть позже Екатеринбурга, и каким-то образом перебросила ее на один-единственный день.

Мой план, касающийся старейшины, я даже сейчас могу назвать неплохим, тогда как предположения деревенской девочки о том, что в гостинице за деньги нас, и бровью не поведя, примут без документов, на самом деле были очень наивными. Нас могли послать ко всем чертям или, что еще хуже, вызвать полицию. Или мог быть совсем дурной сценарий. В конце концов, коварные люди, способные причинить вред подросткам, встречаются не только среди мужчин-водителей.

Но, повторю, нам поразительно везло. Так, что и правда стоило поверить в существование судьбы.

Спустя несколько часов блуждания по малознакомому городу, пары стычек с прохожими, которые обругали нас бомжами, гопниками и несколькими еще менее лестными прозвищами, и получаса уговоров владелицы мелкого хостела нам наконец удалось заполучить скромный номер на самой окраине города. Из-за отсутствия паспортов пришлось платить за сутки в два раза больше обещанной в рекламе на входе цены, но мы с Тимофеем радовались, что нашли хоть что-то. А знали бы тогда суровую правду жизни и то, что могло бы произойти в другой гостинице, радовались бы по меньшей мере в сто раз больше.

Номер наш состоял из двух малюсеньких комнат, в которые помещалось лишь по кровати и крохотному шкафчику, и неожиданно в нем оказался свой санузел. Несмотря на дорожную грязь, я, однако, не стала пользоваться душем. Время на тот момент близилось к ночи, за окном стемнело, и глаза сами собой начали слипаться.

Мне вдруг вспомнилось, что, если не считать полубессознательного состояния, в которое я проваливалась из-за ран, последние двое суток я почти не спала. Поэтому единственное, на что у меня хватило сил, – это, отцепившись от Тимофея, но при этом схватившись за стену, доползти до ближайшей кровати и, даже не снимая покрывало, рухнуть на нее и уснуть.

Я всю жизнь была так называемым жаворонком, поэтому надеялась, что проснусь, бодрая и посвежевшая, часов в пять утра. Но не проснулась я ни в пять утра, ни в шесть, ни даже в одиннадцать. Только-только придя в себя после ранения в лесу, я понимала, что мы с Тимофеем – в потенциальной опасности, поэтому держалась. Стоило же почувствовать, что хотя бы на время у нас все наладилось, и я тут же расслабилась, а тяжесть ран взяла верх над силой воли. В итоге всю ночь и весь следующий день я провалялась в лихорадке, чувствуя себя еще хуже, чем когда только получила ожоги. Я слышала лишь звон в ушах, видела лишь размытые тени, а мир вокруг словно ограничился ранеными руками, раскалывающейся головой и покусанными, почему-то мерзнущими ногами.

* * *

В себя я пришла, когда во второй раз в жизни встречала закат в Нижнем Тагиле. В комнате никого не было, дверь Тимофей закрыл, а свет выключил. Слегка потрепанные обои приобрели розовый оттенок из-за заходящего солнца. Номер располагался на первом этаже, поэтому окно закрывали решетки, и свет с улицы ложился на кровать и пол ровными квадратами, как в темнице.

«Если вдруг кто-то узнает про колдунов и старейшину, то меня посадят, и каждый свой день я буду просыпаться в комнате с точно таким же окном», – вдруг подумала я, и эта мысль окончательно взбодрила меня.

Я нерешительно попыталась сесть. Очень боялась, что даже на такое простое движение тело отзовется болью, но, к счастью, этого не произошло. Мышцы слегка заныли, но это от слабости, некритично. Тогда я потянулась к одеялу, которым меня заботливо укрыли. Руки предсказуемо отозвались жжением – сильным, но теперь терпимым. Попутно я заметила, что на них бинты, самые настоящие и чистые – очевидно, Тимофей успел найти поблизости аптеку. Пальцы почти не сгибались, и скинуть одеяло получилось с трудом. Ноги под разорванной юбкой перебинтованы не были, однако уродливые красные укусы были аккуратно замазаны зеленкой и, кстати, почти совсем не болели.

В груди разлилось приятное теплое чувство. Тимофей не обязан был помогать мне, но вот уже два дня только этим и занимался. Я ушла из семьи, но при этом будто ничего не потеряла.

Следующим шагом, на который прежде в своей жизни я не обращала внимания, но который теперь стал проблемой, был подъем с кровати. Для начала я осторожно спустила ноги на пол и лениво потянулась, чтобы размяться. В нос тут же ударил неприятный кислый запах, а по телу разлилось не менее неприятное ощущение. И почему-то, хотя это не было связано с потягиванием, именно в тот момент жутко зачесалась голова.

Я не сразу поняла, что именно произошло, а когда поняла, с трудом сдержала отвращение к самой себе. За последние три дня я успела покрыться копотью, кровью и несколько раз вспотеть от жара, который то отступал, то снова начинался, и при этом ни разу не приняла душ. Волосы за это время успели засалиться, выбиться из косы и частично сваляться, отдельные пряди сосульками прилипли ко лбу. Вчерашние случайные прохожие были правы, хотя тогда я не придала значения их вниманию: я действительно выглядела и пахла как последний бомж. В поселении я почти никогда не болела, а душ принимала каждый день. Летом – через день, когда была возможность купаться в водоемах. Поэтому мое нынешнее состояние показалось мерзким до тошноты.

Видимо, мне действительно полегчало, раз я задумалась о гигиене. Мне следовало как можно скорее помыться.

Смутно припомнив, что с душем нам с Тимофеем повезло и он есть в номере, я встала и на дрожащих ногах направилась туда. Все еще ощущала жуткую слабость, но теперь, по крайней мере, я могла идти, не держась за стенку. Руками слегка, чтобы они не заболели сильнее, обхватила себя за плечи – после температуры мне все еще было холодно.

Стоило открыть дверь, как Тимофей оживился. До моего прихода он, кажется, сидел на кровати и читал какую-то бумажку, однако сейчас резко вскочил и приблизился ко мне.

– Лисс! Как ты себя чувствуешь?

Я вспомнила, что так же странно парень назвал меня и раньше. О своем самочувствии думать не хотелось, поэтому вместо ответа я тоже задала вопрос:

– Что за «лис»? Уже не в первый раз ты так называешь меня.

Тимофей вздохнул с облегчением, словно мои слова подтвердили, что чувствую я себя хорошо.

– Прости, не буду, если не нравится, – тут же извиняющимся тоном произнес он. – Просто… ты ведь сама говорила, что посторонним людям надо знать о нас как можно меньше, а то мало ли что. Вряд ли водитель мог навредить нам, но я решил не рисковать, а как-то назвать тебя надо было. И я тогда подумал, что «Василису» вполне можно сократить до «Лисс». И звучит красиво, и на слух непонятно, что за имя. Может, ты Василиса, а может, Мелисса или Алиса. А может, я просто нечетко назвал тебя Лизой.

Доводы парня меня впечатлили. Я думала о том, что нужно как можно тщательнее скрывать любую информацию о себе, но о том, что делать это можно за счет необычного сокращения имени, как-то не догадалась. А он не такой уж наивный и очень даже умный, судя по всему!

– Я об этом не подумала, – улыбнулась я, чтобы дать понять, что не обижаюсь на подобное сокращение, даже наоборот. – Лисс – значит, Лисс. Называй так.

– Хорошо, – улыбнулся Тимофей в ответ. – Так как ты себя чувствуешь? Кажется, тебе лучше…

В этот момент я вспомнила о причине, по которой, преодолевая слабость, вышла из комнаты.

– Намного лучше. Спасибо, что… – Я выразительно посмотрела на перебинтованные руки. – Только я поняла, что сейчас ужасно грязная. Пойду помоюсь. Тебе в ванную не нужно?

Поскольку, кроме двери в мою комнату, из комнаты Тимофея выходила только одна дверь, я сделала вывод, что туалет и душевая не разделены, а значит, такой вопрос следовало задать. Но Тимофей недоуменно нахмурился.

– У тебя руки еще не зажили, а сама ты только отошла от температуры. Уверена, что хочешь помыться?

– Если буду ждать полного выздоровления, сгнию заживо, – скривилась я и, так и не дождавшись от парня ответа, направилась в ванную.

На кровати у Тимофея лежало несколько полотенец, в том числе огромное банное, поэтому без лишних раздумий я взяла сразу все. Парень, если что, сможет воспользоваться моими, все равно они все одинаковые.

* * *

Ванная представляла собой маленькое помещение с туалетом, крохотной раковиной и душем – без кабинки, просто душем и дырой-сливом в полу. Стены не особо старательно были выкрашены в белый, успевший пожелтеть цвет. Местами краска была облуплена и чем-то заляпана. Совсем не похоже на деревенскую сложенную из бревен баню – с самого детства я мылась именно в такой.

Я повесила полотенца на крючок, мысленно надеясь, что он не отвалится, хотя его вид не отвечал моим надеждам. Затем повернулась к раковине и включила воду. Решила начать с мытья рук и заодно проверить, насколько больно мне будет принимать душ.

Кран поддался с трудом, жалобно скрипя, и я закатила глаза. Да, в нынешней ситуации стоило радоваться и таким условиям, но привыкнуть к ним явно непросто. Когда вода наконец с шумом начала бежать, я медленно и аккуратно сняла с ладоней бинты. Видимо, ожоги слегка зажили, потому что ткань уже не липла к ним, в отличие от предыдущих перевязок. Избавившись от них, я наконец сунула руки под кран… и тут же с криком отдернула их. Ощущение было такое, словно меня ошпарили кипятком. В глазах появились слезы.

– Лисс? – с беспокойством окликнул меня Тимофей, и я вспомнила, что не закрыла за собой дверь.

– Все хорошо! – отозвалась я, хотя понимала, что ни черта не хорошо.

Как я смогу соблюдать хотя бы элементарные правила гигиены, если мои руки настолько обожжены, что я не могу их даже в теплой воде помыть? Твою ж мать!

Очевидно, мой крик был достаточно красноречивым, потому что, потоптавшись на месте, Тимофей подошел к двери и нерешительно спросил:

– Помочь тебе?

Помощь мне бы не помешала, это правда, но не парня же просить! Маме я бы доверилась, может, близкой подруге, но не ему.

– Я хочу помыться, – повторила я и добавила: – Именно помыться. Полностью, не только руки вымыть.

– Я понял, но… ты уверена, что сможешь справиться с этим самостоятельно?

Тимофей тоже повторился. Учитывая, что он и до этого задавал похожий вопрос, я предположила, что он знал, насколько мне будет больно мыться с ожогами.

Точно, он ведь должен был стать лекарем. Наверное, ему приходилось иметь дело с такими ранениями.

Я взглянула в зеркало, висящее над раковиной. Маленькое, пыльное и с трещинами, но в нем прекрасно было видно мое лицо, бледное и измученное, и лицо Тимофея, явно обеспокоенное. Он действительно хотел помочь, так же как помогал последние несколько суток, но это не отменяло тот факт, что я знала его слишком мало, чтобы просить о такой помощи. Неужели он сам не понимал этого?

– В чем я точно уверена, – почти возмущенно произнесла я, – так это в том, что я тебя совсем не знаю, чтобы позволить помочь вымыться! Да, до этого ты мне помогал в другом, но и я тебе помогла, когда спасла! Кто тебя знает, может, ты какой-нибудь извращенец?

Из обеспокоенного лицо Тимофея сделалось мрачным. Кажется, мои слова его задели.

– Моя девушка умерла позавчера! – не менее возмущенно отозвался он. – Думаешь, я сегодня же полезу к другой?

Звучало убедительно-обиженно, но… при всех строгих порядках нашего поселения у нас случалось всякое. Я отчетливо помню, как однажды увидела девушку, которую после какого-то праздника нашли в лесу заплаканную и окровавленную. Девушка – моя ровесница, а я в тот момент считала дни до своего пятнадцатого дня рождения. Она потом говорила, что какой-то парень в тот день был с ней очень любезен, помогал во всем и уверял, что не причинит ей вреда, а потом пригласил ее прогуляться по лесу и… Кто именно это был, девушка не призналась. Я бы ни за что не подумала на Тимофея, тем более что вряд ли слабый колдун мог навредить другой ведьме, но с тех пор не рискую близко общаться с малознакомыми парнями. О том, что планируешь убийство, многим из них рассказать безопаснее, чем позволить им зайти с тобой в душ.

– Проблема в том, – ответила я Тимофею, вспомнив эту историю и передернувшись, – что человек, который полез бы, сказал бы так же.

Отвернувшись, чтобы не видеть лица Тимофея, я снова попробовала сунуть руки под кран. Воду на этот раз сделала похолоднее, но, стоило каплям попасть на кожу, и у меня, как и в первый раз, появилось ощущение, что я решила помыть ладони в кипятке.

– Черт! – прошипела я, отдергивая руки.

Хотелось расплакаться от такой несправедливости.

Может, я зря себя накручиваю насчет недоверия к парням? Зря не хочу принять помощь Тимофея? Не сидеть же, действительно, в грязи, пока руки не заживут. На это ведь уйдет не одна неделя.

Снова переведя взгляд на парня, я обнаружила, что он все это время смотрел на меня, причем с явным сочувствием. Значит, если и обиделся, то не так уж сильно. Я тяжело вздохнула.

– Ладно, извини. На самом деле я бы не отказалась от помощи, если честно, – медленно произнесла я. – Но мне нужно убедиться, что ты точно не будешь приставать ко мне. Большинство парней, думаю, стали бы, даже те, кто помогал одетой раненой девушке. Чем докажешь, что ты не такой?

Тимофей задумчиво прикрыл глаза, а затем отвернулся и пошел к рюкзаку, лежащему на полу. Пошарив в нем рукой, он вытащил что-то маленькое, блестящее на бьющем в окно закатном солнце. Приглядевшись, я узнала нож. Тот самый, которым я отбивалась от собаки старейшины. Видимо, Тимофей как-то умудрился подобрать его, а потом вымыть. Парень протянул его мне.

– Я не буду приставать, но если ты боишься… В случае чего можешь ударить меня им. Ты ранена, но он достаточно острый – даже в таком состоянии сможешь защититься.

Я с удивлением распахнула глаза. Серьезно? Он дает мне нож? Не то чтобы я всерьез верила, что он пригодится, хотя я и была мало знакома с Тимофеем, но… это же как он, в отличие от меня, доверяет своей спутнице, что позволяет ей так защищаться?

– Нет, это перебор, – прошептала я, покачав головой, от шока даже не заметив, что сказала это вслух.

– Можешь сама что-нибудь предложить, – спокойно отозвался Тимофей, убирая нож в рюкзак.

В животе скрутился неприятный узел. Едва ли парень, который хочет чего-то, кроме как помочь, сказал бы так или позволил взять в руки нож. Но при этом совсем без ощутимых доказательств, что Тимофей не причинит мне вреда, я тоже не могла. Что же делать?

Голова снова неприятно зачесалась, на сей раз в области ближе к шее, и я, продолжая чувствовать себя максимально неуютно, потянулась рукой к зудящему месту. Вместо затылка непослушные пальцы случайно коснулись простой веревочки на шее, и я замерла. Меня неожиданно осенило.

– Давай поклянемся! На амулетах!

С этими словами я спустилась рукой по веревочке и, нащупав маленький висящий на шее пузырек, не без труда вытащила его из-под одежды. Этот пузырек и есть амулет, а клятва на нем – пожалуй, самое убедительное, что мог сделать Тимофей.

Амулет – это талисман для магических созданий. В день, когда у ведьмы, оборотня или кого-то еще рождается дитя, в особую баночку кладут засушенную траву, которая так или иначе касается этого ребенка – расцветает в его день рождения, вянет, его имя похоже на ее название, или она была единственным, что осталась в доме после голодной зимы. В моем пузырьке, например, лежат цветки василька – неудивительно, учитывая мое имя. Амулеты, по мнению магических существ, оберегают от всяческих напастей и даже плохих поступков, поэтому их носят, практически не снимая. Если не ошибаюсь, примерно та же функция и у христианских крестиков.

Клянутся на амулетах крайне редко. Наша языческая славянская религия это запрещает, однако все знают и о том, что так делают, и о том, как именно это происходит. Два человека обмениваются ими, а потом говорят, в чем именно клянутся. Считается, что, если кто-то нарушит клятву, вся магическая энергия, которая находится в нарушителе, восстанет против него. Даже для слабого существа это значит верную смерть. Правда это или нет, неизвестно, но проверять никто не хочет. Как правило, на амулетах клянутся женихи и невесты, которые очень сильно любят друг друга и уверены, что друг друга не предадут. Им это кажется лишь красивой тайной частью свадьбы. Однако никто не запрещает поклясться в дружбе или что-то клятвенно пообещать.

Тимофей на миг задумался, но затем тоже вытащил из-под футболки пузырек.

– Давай, – сказал он так спокойно, будто я предложила позавтракать. – Если тебя это успокоит. Я все равно ничего плохого делать не собираюсь – значит, мне бояться нечего. В чем именно будем клясться?

Я осторожно стянула через голову пузырек, и Тимофей сделал то же самое. Парень легко накинул мне на голову свой амулет, в котором, как я позже узнала, находится сосновая хвоя. У меня получилось далеко не так ловко, но Тимофей, почти нежно взяв мои ладони в свои, помог мне.

Пара минут ушла на то, чтобы сформулировать слова клятвы. Надо ведь тщательно их продумать, чтобы комар носа не подточил. Наконец, полностью мысленно произнеся ее, я неторопливо начала говорить вслух:

– Давай поклянемся, что между нами никогда и ни при каких обстоятельствах не будет той любви, какая обычно бывает между парнем и девушкой. Ни в самом грязном ее смысле вроде приставаний, ни в самом чистом и обоюдном. Ни поцелуев, ни чего-то более серьезного. Жених и невеста клянутся, что будут любить друг друга, пока смерть не разлучит их, – так давай же поклянемся в обратном. Между нами никогда не будет ничего, кроме дружбы, если мы подружимся при более близком знакомстве. Никакой любви, никакой романтики, пока смерть не разлучит нас.

Не знаю, что заставило меня поклясться именно так, почему я не попросила Тимофея поклясться в том, что он не будет приставать ко мне, а сделала акцент на наших отношениях в целом. Казалось, моя душа сама нашептывает то, что нужно сказать, а я лишь оформляю смысл в слова. Во всяком случае, я почему-то чувствовала, что сказать нужно именно это. Хотя, быть может, реальность была намного прозаичнее, и на деле клятва была очередным бредом измученной температурой больной девчонки.

Все время, пока я говорила, Тимофей, прикрыв глаза, кивал, соглашаясь с каждым словом. Когда я закончила, парень тихо, но не менее твердо повторил:

– Клянемся, что между нами никогда не будет романтичной любви, ни чистой, ни грязной. Никакой романтики, пока смерть не разлучит нас.

Наверное, ни одна клятва в мире не приносилась еще в таких условиях: два подростка в маленькой старой ванной маленького старого хостела стояли друг перед другом с измученным видом и обещали, что никогда друг друга не полюбят. Но в тот момент мне почему-то казалось, что в моей жизни еще не было ничего более важного и торжественного.

Это и есть та клятва, которая сделала нас друзьями, которая заставляет подавлять бабочки в животе, даже если они возникают. В последовавшие три года я не раз задумывалась, судьба это или наш выбор. Полюбили бы мы с Тимофеем друг друга, если бы не поклялись? Или судьбой нам было предназначено стать друзьями, не более и не менее того? К счастью или к сожалению, на эти вопросы ни я, ни он никогда не узнаем ответ.

* * *

Покончив с клятвой, мы какое-то время просто стояли и смотрели друг на друга. Первой не выдержала я. Снова обхватила себя руками и тихо сказала:

– Так, ну теперь мы умрем, если нарушим клятву. Думаю, теперь я могу тебе доверять, а ты можешь помочь мне…

Мне все еще было очень неловко просить о такой помощи, и моим щекам стало жарко – теперь не от температуры, а от смущения. Больше не решаясь сказать ни слова, я потянулась к пуговицам на рубашке и попыталась расстегнуть хотя бы одну.

Пальцы, которые, как я теперь видела, распухли от несформировавшихся струпьев и пузырей, не сгибались и больше напоминали уродливые толстые палки, чем части человеческого тела. Когда один из пузырей лопнул, задетый пуговицей, и из него полилось нечто отвратительное, руку снова обожгло волной боли. Я прикусила язык, чтобы не закричать и не выругаться в третий раз за вечер.

Тимофей снисходительно вздохнул, будто увидел жалкие попытки маленького ребенка сделать то, что ему пока не под силу.

– Можно? – мягко спросил парень, потянувшись ко мне и снова максимально аккуратно накрыв мои руки своими.

Он собирался помочь мне вымыться – едва ли было бы хуже, если бы он помог и раздеться.

– Да, – выдохнула я.

Тонкие нежные пальцы Тимофея, полная противоположность грубым из-за постоянных лазаний по деревьям, а теперь и израненным моим, заскользили по рубашке, ловко избегая тех мест на моем теле, прикосновения к которым вызвали бы у нас обоих еще больший прилив смущения. По коже у меня, однако, все равно бежали мурашки, а сердце бешено колотилось, и я очень надеялась, что парень этого не замечает.

Через пару минут все пуговицы были расстегнуты, и половины рубашки обнажили мое нижнее белье и часть тела. Слишком большую часть, как мне показалось, и во рту тут же пересохло. После убийств и ранения мне, в сущности, это должно было быть безразлично, но, очевидно, в тот момент моему мозгу казалось, что куда проще думать о том, как стыдно просить парня помочь принять душ и стоять перед ним обнаженной, чем чувствовать вину или страх, вспоминая опасные приключения последних дней.

Видимо, заметив мое смущение, Тимофей сказал:

– Слушай, можно сделать это позже или все-таки подождать, когда ты выздоровеешь, если тебе неловко. – От этих слов он и сам слегка покраснел, а затем, немного подумав, уточнил: – Просто я немного спокойнее к этому отношусь. Я за то время, пока пытался учиться медицине, привык видеть людей… разными.

«Нет, лучше теперь, когда меня уже не отвлекает температура, я буду думать о том, как мне стыдно, чем хотя бы на миг задумаюсь о том, что сделала, и о том, что чуть было не сделали с нами!»

– Я тоже спокойно отношусь, – ответила я вслух и сняла рубашку.

Еще через долгие несколько минут, показавшиеся часами, на пол полетели разорванная юбка и ленточка, связывавшая косу. Длинные волосы рассыпались по моим плечам. Частично грязные, частично спутанные, они почти полностью закрыли спину до пояса, и я почувствовала себя немного спокойнее. Однако на то, чтобы снять что-то еще, моих нервов уже не хватило.

– Давай пока так начнем, – попросила я, и Тимофей кивнул.

Переступив через валяющиеся на полу вещи, я встала под душ. Это было место, не отгороженное от остальной части ванной никакими стенками. Была только разница в уровне пола, в районе душа он был ниже.

Парень последовал за мной, немного помедлив. И я поняла почему. В руках у Тимофея появилась тряпка, вероятно, совсем недавно бывшая каким-то предметом одежды. Что ж, вполне логично. Не руками же он будет меня мыть, так было бы совсем уж неловко.

Свои футболку и штаны Тимофей тоже быстро стянул, оставшись лишь в трусах. Я увидела, что он почти такой же худой и бледный, но при этом не лишенный мышц, как и я, – сказался наш уральский поселенческий образ жизни. Совсем уж внимательно разглядывать парня было, пожалуй, еще более стыдно, чем раздеваться перед ним, поэтому я постаралась не сводить глаз с его лица.

С самым сосредоточенным видом Тимофей потянулся к крану и включил воду. Из ржавого душа тут же полетели ледяные струи, длинные и колкие, словно ядовитые змеи. Мы с парнем почти одновременно завизжали, но Тимофей снова сориентировался быстрее и переключил кран. Некоторое время ушло на регулировку, но в конце концов вода стала такой, какой нужно – приятной и теплой, будто в разогретом ласковым солнышком водоеме.

– Ну что, я начну? – спросил Тимофей, наконец повернувшись ко мне.

Его кудряшки уже успели намокнуть и теперь выглядели не густыми и жесткими, а очень тонкими, и это придавало парню какой-то печальный вид. Капли, похожие на слезы, бежали по его лицу и телу.

– Да, – кивнула я и замерла, не зная, что делать и куда девать до раздражающего бесполезные руки.

Некогда белая, а теперь посеревшая от влаги тряпка отправилась под струи. Кажется, Тимофей продержал ее под душем чуть больше времени, чем требовалось. Затем его пальцы сжались на ткани, и ненужная вода брызнула на пол.

– Все, начинаю, – уже в который раз прошептал Тимофей, на этот раз скорее для себя, чем для меня.

Он решил начать сверху, и тряпка, теплой влагой коснувшись моей шеи, заскользила ниже, к плечам и ключицам, забирая с собой пот и копоть и оставляя лишь капельки воды. Я старалась даже не дышать, потому что боялась, что любое неосторожное движение будет… не таким, какое допустимо между двумя почти незнакомцами, один из которых помогает другому. От одной ключицы он повел к другой, стараясь не касаться самих костей, чтобы мне не было больно. Чуть задел веревочку амулета, отчего та покачнулась. Тимофей потянулся к струям, чтобы снова намочить тряпку, но я предположила, что он сделал это из-за моего вздоха.

Во второй раз парень решил начать с другой стороны шеи, однако там на мои плечи легли волосы. Я хотела было убрать их сама, но Тимофей опередил меня – взял пальцами густые черные пряди и попытался задвинуть за ухо.

Случилось бы то, что случилось дальше, если бы парень этого не сделал, или нет?

Пытаясь убрать мои волосы, Тимофей случайно задел пальцами мою шею. Совсем легко, почти неощутимо, и ничего такого в этом жесте не было, но…

«Какая храбрая. Не будь ты убийцей и жертвой для Купалы и Костромы, я бы, пожалуй, позвал тебя замуж вместо этого сопляка».

Кузнец.

Он тоже касался моей шеи, с той же стороны. Он держал меня за шею!

Он держит меня за шею прямо сейчас!

Отшатнувшись от Тимофея, как от чумы, я ощутила, что в легких вдруг перестало хватать воздуха, а преграда в голове, два дня бережно отгораживавшая меня от убийства, рухнула. Перед глазами замелькали страшные картины: яд у меня в руках; старейшина, истекающий слюной и задыхающийся; колдуны; сожженная Алена. Черт, черт, черт! Я уже не видела душевую и Тимофея. Я была там. Я снова брала в руки огонь и бросала его в колдунов. Я снова горела. Я…

– Лисс, что с тобой?!

Крик Тимофея, уже, видимо, не первый, в какой-то момент прорвался сквозь боль и крики в моей голове. Я зацепилась за его голос, как утопающий – за соломинку. На миг огонь и колдуны исчезли, а перед глазами снова появилась ванная комната.

– Я… я не знаю… – будто со стороны услышала я свои слова, прозвучавшие как-то чересчур тонко и надрывно.

Спины коснулось что-то очень холодное, до меня не сразу дошло, что я прислонилась к стене и медленно осела на пол.

– Ничего… просто… – продолжала я бормотать, надеясь, что это поможет остаться на поверхности, вдали от тянущих в бездну насмешливых голосов кузнеца и старейшины.

Тимофей медленно, будто я напуганное дикое животное, присел рядом со мной.

– Лисс…

В который раз он произнес мое имя, но на сей раз оно прозвучало очень мягко. Я отметила это, но было ощущение, что парень говорит не со мной. Я стала смотреть в одну точку, сосредоточиваясь на ней и надеясь, что смогу успокоиться.

Как бы не так.

Случайно выбранной точкой оказались мои руки. Я хотела отвести взгляд от ожогов, но с ужасом осознала, что не могу этого сделать. А чем дольше я смотрела, тем ярче вспоминалось устроенное мною огненное побоище. И страшная огненная казнь, на которой погибла Алена и которая могла лишить жизни нас с Тимофеем.

– Ожоги… – прошептала я, абсолютно себя не контролируя.

Если раньше голос просто был надрывным, то теперь с каждым словом я все ближе подбиралась к истерике.

– Я… убила их всех… всех… И это так больно… А если бы они бросили нас в огонь… Они могли убить меня… вот так, в огне… Мне страшно… Мне так страшно…

Я зарылась пальцами в волосы и сжалась в комок, пытаясь спрятаться. Вот только скрыться от того, что у тебя в голове, не так просто.

На красных обожженных руках появилось что-то белое. Я не сразу поняла, что это Тимофей положил свою руку поверх моих.

– Лисс… Лисс!

Он уже не просто называл мое имя, а пытался докричаться. Тимофей не был виноват в этом, но у него не получалось. Я по-прежнему слышала произошедшее больше двух дней назад громче, чем его голос.

– Они больше нас не тронут! Благодаря тебе!

Очевидно, поняв, что слова и переплетение пальцев не работают, Тимофей попытался тронуть меня за плечо. Хороший жест, если бы я плакала, а он был моим другом, и большая ошибка, учитывая, что сейчас я была не совсем здесь. Я отшатнулась от парня и вскочила на ноги. В тот момент я даже подумать не могла, что ему ничего от меня не нужно, он лишь хочет меня утешить. Меня охватил еще больший страх.

– Не трогай меня! – закричала я что есть силы, так, что даже эхо откликнулось на мой голос. – Ты же пообещал, поклялся!

Тимофей продолжал сидеть. Возможно, предположил, что так для человека в истерике будет выглядеть менее угрожающе.

– Лисс, я не это хотел… – попытался оправдаться он, но я по-прежнему не слышала парня.

Пламя из самых разных сильных чувств, которое я старалась погасить с того самого дня, когда узнала о ритуале, и которое становилось все сильнее с каждым пережитым мною ужасом, теперь разгорелось изо всех сил и приготовилось спалить абсолютно все. Проще говоря, я была в истерике. И меня понесло.

– Почему ты вообще успокаиваешь меня?! Из-за меня погибла твоя мать, а сам ты узнал, что она тебя ненавидит! Из-за меня погибла твоя Алена, потому что я должна была занять ее место! Я заставила тебя стать соучастником убийства! Ты должен ненавидеть меня, разве нет?! Почему ты сидишь сейчас рядом со мной и помогаешь мне?!

Я резко щелкала каждым вопросом, будто кнутом. Где-то в глубине души меня действительно все это интересовало, я винила себя и не считала, что заслуживаю помощь Тимофея, хотя она была приятна. Однако в нормальном состоянии я и не подумала бы спрашивать об этом вслух. Раньше я даже почти не замечала таких мыслей, старалась запрятать их как можно дальше, за более насущными вопросами.

Тимофей побледнел так, словно я действительно его побила. Но он не стал отвечать на них – слишком хорошо был слышен мой истеричный голос и видны слезящиеся глаза. Парень понимал, что я в истерике и не ведаю, что говорю.

И не оставлял попыток привести меня в чувство.

– Лисс, тебе нужно успокоиться. Давай выйдем из душа.

«Он не отвечает! Почему он не отвечает? – нервно подумала я. – Может, он действительно ненавидит меня, но не хочет говорить правду? Почему, почему?!»

Это было уже слишком для шестнадцатилетней убийцы в истерике. Как бы я ни сдерживала панику, все равно не выдержала. Закрыла лицо ладонями, снова опустилась на пол и разрыдалась. Я даже не заметила, что Тимофей приблизился ко мне и сел рядом. Достаточно близко, чтобы его присутствие ощущалось даже с закрытыми глазами, и достаточно далеко, чтобы можно было дотронуться до меня.

Какое-то время я продолжала рыдать, а Тимофей – молча, спокойно сидеть. Он давал мне пролить достаточно слез и таким образом скинуть часть стресса. Не знаю, сколько минут, а может, часов прошло, когда Тимофей наконец начал:

– Василиса, можешь посмотреть на меня? Пожалуйста… Просто посмотри, можешь продолжать плакать.

Очевидно, Тимофей сделал правильно, дав мне время, потому что теперь я, по крайней мере, могла понять его. Все еще дрожа от истерики, я послушно подняла заплаканное лицо.

– Вот так, – кивнул парень, внимательно глядя на меня. – Хорошо. А теперь постарайся все-таки прислушаться ко мне. Сосредоточься на моем голосе, ладно? Я здесь, ты здесь, остальное в прошлом. Постарайся ухватиться за настоящее, а не копаться в том, что случилось до этого, слышишь меня?

Я медленно кивнула.

– Хорошо. Давай для начала успокоимся. Просто дыши, ладно? Вдох… Выдох… Дыши и смотри. Ты здесь, не там, и ты ни в чем не виновата, ясно? Вдох… Выдох…

И я послушно начала дышать.

Затихла я, уже снова достаточно доверившись Тимофею, почти в его объятиях, под струйками теплой, даже горячей воды. Спустя еще некоторое время парень отстранил меня от себя и медленно произнес:

– Насчет того, что ты сказала – в сердцах, наверное, но, возможно, в глубине души ты действительно так думаешь. Ты не виновата, Лисс. Наоборот, я бесконечно благодарен тебе. Если бы не ты, я бы верил до последнего, что меня просто хотят женить на другой девушке, и так и пошел бы на свадьбу, как животное – на убой. Благодаря тебе я жив. Алена… Я…

Голос Тимофея сорвался, и только сейчас я увидела, что по его лицу стекает не только вода из душа.

– Это я ее не спас. А моя мать… Черт, да я ее ненавижу! – воскликнул он, тоже плача, но тон стал куда более жестким. – Я любил ее, несмотря на то, что за восемнадцать лет не услышал ни одного доброго слова; несмотря на то, что каждый день получал упреки за то, что ем честно заработанный родителями хлеб; несмотря на то, что должен был работать по дому и присматривать за младшими от зари до зари. Но она убила Алену! Она знала, что девушка дорога мне, и специально убила ее! – Он сделал несколько рваных вдохов и выдохов, пытаясь успокоиться, так, как совсем недавно советовал мне, и затем уже почти мягко закончил: – Не вини себя, слышишь? Не смей винить себя и не бойся. Это они виноваты, а никак не ты. Тебе я всю жизнь буду обязан за свое спасение.

Такой приправленной эмоциями тираде просто нельзя было не поверить. И я поверила каждому слову и еще сильнее прижалась к Тимофею, уже не думая о том, что это нехорошо или опасно. Я впервые достаточно ясно поняла, что ему так же плохо, как и мне, а может, и хуже. А еще – что он моя полная противоположность, и если меня в истерике трогать нельзя, то ему, наоборот, может помочь тактильный контакт.

Когда я обняла парня, чтобы успокоить, он тоже обнял меня. Зарылся носом в мои волосы, не обращая внимания на то, что они все еще грязные и спутанные. Мы сидели так, не шевелясь.

Не знаю, полчаса ли прошло или час. И я сама успокоилась, и Тимофей.

– Спасибо, – поблагодарила я его.

Тимофей вздрогнул, будто я его разбудила.

– За что, Лисс?

Я отстранилась от него и медленно, пошатываясь, встала.

– За то, что успокоил, – начала я с самого банального. – Мне нужно было услышать это. За то, что помогал последние дни. И просто за то, что ты есть. Одна бы я, наверное, либо умерла, либо сошла с ума.

Раскрасневшееся и заплаканное лицо Тимофея озарилось улыбкой, и я подумала, что он улыбается и часто, и красиво. Это редкость.

– Это вряд ли, – возразил он и тоже встал. – Может, ты и сорвалась, но ты все равно очень сильная. Самая сильная девушка из всех, кого я встречал, и я сейчас говорю не про магию. – Очевидно, Тимофей смутился своих слов и добавил: – Выходим или хочешь все-таки закончить мытье?

– Хочу закончить, – твердо ответила я.

После выплеска эмоций стало легче, и теперь я не цеплялась за смущение перед Тимофеем, как за соломинку, удерживающую меня от воспоминаний. Я надеялась – нет, я знала, что больше не сорвусь.

Парень кивнул, хотя на миг показалось, что в его глазах мелькнуло едва заметное утомление.

* * *

Когда мы с Тимофеем вышли в комнату из ванной, вечер уже совсем перешел в ночь, а мягкий розовый закат сменился гладкой прохладной темнотой. В ванной был зажжен свет, дверь открылась, и лишь поэтому я разглядела очертания мебели и предметов. Несмотря на то что мы находились в городе, я отчетливо слышала, как за окном сверчки начали свой однообразный успокаивающий концерт.

Я неуклюже прижала к мокрой голове полотенце, чтобы выжать воду из потяжелевших вымытых волос. Они у меня очень густые и жесткие, поэтому их высушивание всегда занимает много времени. Обычно я мою голову перед сном, и порой даже ночи не хватает, чтобы волосы высохли. Но, по крайней мере, они теперь были чистыми, как и я сама.

Возле кровати Тимофея стоял шкафчик с такой же потрепанной, как все в номере, но зеркальной дверцей. Я снова посмотрела на свое отражение. Мое лицо раскраснелось от горячей воды и слез, но выглядело гораздо лучше и живее, чем до мытья и истерики.

За спиной более отчетливо, потому что его лучше освещал свет из ванной, я разглядела Тимофея. Парень снова был спокоен и даже весел, но теперь мне казалось, что его вид совсем не соответствует тому, что он на самом деле чувствует. В тот момент, когда я посмотрела в зеркало, он тоже тщательно вытирал голову полотенцем, стоя ко мне в профиль. Недавно появившаяся горбинка и большой синяк на его носу сейчас были особенно заметны.

За Тимофеем… За спиной парня должна была быть просто ванная, запотевшая, мокрая, но пустая. Однако…

Однако я отчетливо увидела, что там стоит парень. Лет двадцати, может, чуть больше, в белой больничной одежде. Каштановые волосы, мягко очерченные губы, ореховые глаза, кожа на лице исчерчена рваными линиями шрамов. А самое страшное, что я прекрасно знаю, кто это. Пациент БСМП № 2, волколак с амнезией, Денис Кирсанов.

Но ведь мне было шестнадцать. А Дениса я встретила в будущем, только через три года. Это было невозможно. Такого не могло быть!

Я уже открыла рот, чтобы крикнуть и привлечь внимание Тимофея…

…А потом открыла глаза и столкнулась с тошнотой, жуткой головной болью и неприятной влажностью под носом. До меня не сразу дошло, что это был сон, пусть и довольно правдивый, если не считать концовки. Сон о произошедшем три года назад.

Сейчас мне было девятнадцать, я была врачом БСМП и, конечно, познакомилась с Денисом. В больнице скрывался убийца. Марина Исаева, которая могла бы помочь с уликами, погибла. А я потеряла сознание от удара по голове и только сейчас пришла в себя.