Серый, кажется, полностью разделял мою радость. Он не вскочил, по обыкновению, затемно, не бросился обнюхивать окрестности, не торопил меня продолжить путь, пока след не нашёл кто недобрый. Он сквозь сон притянул меня к себе и мирно сопел, по-щенячьи подрагивая ножкой. А может, и правда когда-нибудь наше путешествие закончится? Будет и дом, будут и куры. И, кто знает, вдруг просыпаться станем уже не от треска случайной ветки, внушающего страх, а от топота маленьких ног.

Но ноги нашлись и здесь. Не то что бы сильно маленькие, но топотали исправно. Близняшки Мача и Муча с грохотом, никак не вязавшимся с их изящными танцами, пробежались по лагерю, молотя ладонями по телегам, в которых табор и мы, как почётные гости, уютно устроились на ночь. Привычные к шуму мужчины только выругались и повернулись на другой бок – досыпать. Зато ответственная Лачи сразу вскочила и принялась суетливо собирать на стол, чтобы, не дай боги, семья не осталась на целый день голодной. Кто знает, что сегодня Доля с Недолей в напёрстки наиграют? Быть может, до вечера и не успеется ничего съестного перехватить. Троица младшеньких, проснувшихся первыми, бегом примчалась, завидев материну юбку. В пригоршнях они гордо несли добытое за утро добро: кто просто цветов набрал, у кого и монетки поблескивали, но больше всего было ягод, где спелых, где зеленоватых – куда там разбирать, когда следом бегут понесшие столь серьёзный убыток торговцы. Да разве за ребятнёй угонишься? Все сокровища пошли в дело: монетки Лачи пересчитала и бережно ссыпала в поясную суму из хорошо выделанной свиной кожи, украшенной затейливой вышивкой – я позавидовала такой красоте. Ягоды ссыпали на дерюжку-стол, прямо так, горкой – бери, кому любо. А цветы уже вплетали в волосы близняшки. И до чего хороши они были что с васильками в смоляных косах, что без них – заглядение!

Я обеспокоенно посматривала на очередь у высоких стен – все торопились войти в Городище. Нам, заспавшимся, кажется, и сегодня не судьба попасть за ворота. Толпа всё прирастала, а охранники, как и вчера, не торопились, строго досматривали каждого. Я поделилась опасениями с цыганкой, но та лишь хитро посверкивала глазами:

– Ты кушай, красавица! Боги дадут, день хороший станет! К чему спешить?

Спешить и правда уже некуда: в отличие от нас, весь остальной оставшийся по эту сторону люд поднялся с первыми лучами солнца. Уж они-то точно сегодня уснут в постелях городских постоялых дворов, а не на земле. Но бежать, сломя голову, сейчас, надеясь обойти длиннющую очередь, глупо. И мы с Серым, положившись на случай, махнули рукой и присоединились к завтраку. Муж щедро выложил из сумы оставшуюся снедь, ничего, свежей закупим.

– Хорошие вы люди, – одобрительно кивнула Лачи, поблагодарив, и отправилась будить мужчин.

Впервые мы увидели её мужа во всей…гм… красе. Во вчерашней полутьме мало что разобрали, да и не хотелось отвлекаться от весёлой рассказчицы, поэтому на Бахти никто внимания не обратил. Да и, будь он мужчиной одиноким, я бы и сейчас особо его не отметила. Но рядом с женой смотрелись они, как со старинных рисунков. Бахти тощий, почти как Серый, но на голову ниже. Рядом с округлой, крепкой и высокой женой смотрелся, скорее, как сын, нежели муж. Да и лицо его было совсем молодым, вопреки умудрённым опытом глазам супруги. Лачи по-хозяйски обнимала его, грозя переломить случайным движением, а муж лишь с восхищением смотрел на неё и помалкивал. Боялся, что ли?

Подчистую сметя со стола остатки былой роскоши, цыгане сноровисто собрали оставшиеся на поляне вещички. Даже проверять не стали, не забыли ли чего – легко ушло, легко придёт. Лачи махнула нам рукой на повозку, мол, залезайте, усадила детишек править лошадьми, а сама, покачивая бёдрами и завораживая шелестом цветастых юбок неспешно пошла в толпу. Муж подобострастно семенил следом, с трудом пробиваясь там, где только что с лёгкостью проходила жена. Сын и близняшки широко улыбались и привычно забалтывали недовольных, предлагая кому погадать, а самым шумным и дать по шее. Я, не веря своим глазам, наблюдала за чудесным действом: очередь, только что готовая начать драку за лишнюю пядь места ближе к воротам, расступалась, восхищённая движениями цыганки. Вот уже на сажень вокруг никто не стоял – все любовались чуть поодаль, боясь рассеять видение. Лачи, не оборачиваясь, повелительно махнула мужу рукой. С трудом пробившись через чужие локти, он выскочил в круг к жене и уселся на землю, подобрав под себя ноги и вытаращив влюблённые глаза. А Лачи, не обращая внимания ни на кого, принялась танцевать. Для одного мужа, легко ступая по нагревающимся не то солнцем, не то жарким танцем камням, звеня браслетами, заставляя забывать, что мы смотрим на немолодую цыганку, и позволяя видеть лишь прекрасную изящную женщину. Ох, долго же дочкам-близняшкам учиться, чтобы хоть чуть приблизиться к умению матери. Потом пришла музыка. Арол едва слышно перебирал струны гитары, больше дополняя танец, чем привлекая внимание к себе. А толпа наблюдала, как во сне. И ни один не сказал слова, когда Лачи, вся её семья и телеги, в которых, затаив дыхание, боясь испортить миг, под навесами сидели мы, величаво вошли в ворота первыми. Мача и Муча кокетливо надели на охранников веночки из цветов, улыбнулись, запуская смуглые ладошки в карманы растяп. А те и рады вниманию красавиц. Заменят пропажу – не обидятся.

– Хорошие вы люди, – повторила Лачи, улыбаясь. – а хороших людей что ж лишний раз досматривать?

Серый, всё это время обеспокоенно следящий за охранниками, был доволен. Ни один и не подумал остановить и допросить нас. Да что уж там? Под навесы вообще никто не заглянул. А ну как мы там свору волков везём? Тоже мне, охраннички. Ничего, нам же спокойнее.

На ближайшем перекрёстке, приподняв занавесившую возок тряпку, заглянула раскрасневшаяся Лачи:

– Куда вы дальше, залатые? Подвезти? Али с нами останетесь?

Я бы осталась. Весёлый табор запал в душу. Люди, живущие столь ненавистной мне кочевой жизнью, были по-настоящему счастливы и, кажется, мне было, чему у них поучиться. Но Серый остался непреклонен:

– Спасибо вам за всё. Но нам, пожалуй, пора своей дорогой.

– Как знаете, – улыбнулась женщина, придерживая лошадь, чтобы мы могли сойти.

– Спасибо, – поблагодарила я в свою очередь, обнимая цыганку.

Лачи захохотала и вернула мне мой кошель, перекочевавший к ней за миг объятия. Погрозила пальцем, чтобы я была осмотрительнее. А я-то думала, мешочек с деньгами надёжно упрятан за пазуху. Такая женщина в большом городе не пропадёт, не чета мне.

– Береги себя, красавица, – наказала она.

– Я сам её буду беречь, – серьёзно кивнул Серый, сжимая ладонь жены.

Лачи покачала головой. Помстилось, – неодобрительно. Но больше ничего не сказала. Поймала за руку одну из близняшек, уже примерившуюся улизнуть в лавку с шелками, и двинулась прочь.

– Надолго мы тут? – я попыталась выведать у мужа подробности его затеи под видом заботы. – Устал небось? Может, найдём, у кого поселиться? Наверняка старушки на окраине рады будут сдать комнату…

– Никаких комнат у старушек, – отрезал муж, – идём на постоялый двор.

– Там же втридорога сдерут! – возмутилась я. – у местных дешевле, если задержимся.

– Ничего, не разоримся. И мы ненадолго. Старушки слишком о многом сплетничают. А на постоялом дворе тихих семейных пар, приехавших на ярмарку, пруд пруди.

Муж подивился моей непонятливости. Вроде бы взрослая женщина, своим умом должна бы дойти до простой истины – где старушки, там тайнам не бывать. А я мысленно потирала ручки: сумела ведь выведать, что дела мужа много времени не займут. Негусто, но хоть что-то о его таинственных планах.

– И что же, никого верного здесь нет? Даже не разведаем, что к чему в городе?

– Нет, – ответил муж сразу на оба вопроса.

Значит, встречаться ни с кем он не собирается. А если Серый не ищет в Городище человека, значит, должен искать место.

– А где ты раньше жил? – наугад спросила я.

– От любопытства кошка сдохла, – съехидничал муж. – Вот уберёмся отсюда подальше, всё расскажу.

Попался!

– И даже не покажешь свой старый дом?

– Нет.

Кажется, кто-то начинает слишком беспокоиться. Муж старался не показывать виду, но я привычно отмечала, как он принюхивается на каждом шагу, как едва сдерживается, чтобы не изменить уши с человеческих на более чуткие волчьи, как отшучивается и немногословно бурчит, стоит мне начать задавать правильные вопросы.

– Постоялый двор, – твёрдо решил Серый. – Идём туда.

Муж увлёк меня в торговые ряды. Я задержала дыхание – как в воду нырять. Ух, сколько шума и толкотни. Румяный толстячок впихивал пироги мало не сразу в рот прохожим, огромный мужик с бандитской рожей сверкал перстнями на пальцах, предлагая купить сразу десяток за серебрушку (из смолы они, что ли, налеплены?), с другой стороны бранились за место две тётки, потрясая здоровенными рыбинами, как дубинками.

Я уставилась под ноги, боясь упасть – затопчут, и, прижимая к груди кошель с деньгами, благодарно вспоминала науку цыганки Лачи. Когда я решила, что весь день мы так и будем слоняться по толчее, Серый, наконец, выдернул меня за руку, как пробку из бутылки с самогоном. Только сейчас стало ясно, до чего душно в толпе. И, если меня мутит от водоворота запахов и звуков, что сейчас происходит с бедным оборотнем?

Постоялый двор был ужасен. Не так уж много подобных заведений я успела за свою жизнь посетить. Проще говоря, только в одном и бывала. И с «Весёлой вдовой» местный дворик не шёл ни в какое сравнение. У него даже не было названия – над узким входным проёмом без двери и хоть какой занавески просто видела дощечка, сообщающая умеющим читать прохожим, что здесь можно поесть и снять комнату. Во избежание лишних расспросов дощечка сразу сообщала:

Комната – серебрушка за ночь

Еда – 10 медек с человека

Судя по толкотне и грязи у входа, заведение пользовалось популярностью. Десять медек за хороший обед – и правда справедливая цена, а в той же «Весёлой вдове» цена за комнату доходила до золотого. Неудивительно, что приезжающие на ярмарку редко обходили стороной «двор». Однако, по цене их ждало и качество. А зачем, спрашивается, стараться и содержать заведение в чистоте, если ни один, так другой посетитель всё одно заглянет? Конечно, когда за день туда-сюда проходит добрая сотня гостей, девки-прислужницы не всегда поспеют убрать разбитую плошку или скинуть объедки со стола. Под ногами весело хрустел слой обглоданных костей и… надеюсь, что просто грязи. Столы пестрели разноцветными разводами: которые бурые от кваса, иные белёсые – брага, встречались и алые – вино, продающееся здесь втридорога, но редко. Как я узнала позже, раз в день заведение всё-таки приводили в порядок. Когда постояльцы разбредались по комнатам, а смурной вышибала выкидывал последнего пьяницу, приходила ОНА. Старушку уборщицу боялись все, включая хозяина безымянного заведения и огромного вышибалу. Стоило ей, разозлившись, замахнуться кривой узловатой клюкой, как любой готов был схватиться за сердце и упасть замертво. Ну или просто очень испугаться. Словом, старушке на глаза никто старался не показываться. Даже Серый изрядно перехорел, столкнувшись с уборщицей, когда нас угораздило вернуться на постоялый двор позже положенного. Зато после ухода старушки заведение сверкало такой чистотой, какой, кажется, в господских банях не бывает. Потому посетители, которым повезло зайти в «Комнату-серебрушку» поутру, искренне считали, что это лучшее заведение в городе. Правда, возвращаясь вечером, мнение быстро меняли. Видать, всё-таки не в нерасторопных подавальщицах дело, а в неряшливых посетителях. Оценив труд старушки, я дала себе зарок, что за мной ей убирать не придётся.

Вопреки внешнему виду заведения, посетители были сплошь и рядом людьми чистенькими и аккуратными. Большинство столиков, как и предсказывал Серый, занимали похожие на нас пары. Некоторые с ребятишками и те, кому довелось оставить отпрысков дома, недовольно морщились – и здесь от детского визга не отдохнуть. Мелькали и торговцы, но явно неместные – одёжа дешёвая, чтоб не жалко в дорогу, и товары в мешках таскают с собой – ну как ноги приделают? Пока мы шли к постоялому двору, я успела насмотреться. Урождённые в Городище купцы совсем иные: суетливости в них не замечалось вовсе. Каждый двигался неторопливо и чувством собственного достоинства. Приходилось постараться, чтобы они обратили на тебя внимание. Ни один не станет пихать товар в лицо прохожим, как в рядах, через которые нам довелось пройти. Я даже заметила, как какая-то тётка с огромной корзиной звала-звала, да так и не дозвалась степенно поглаживающего животик продавца кухонной утвари. Он беседовал с соседом и всё недовольно зыркал на тётку: не видишь, мол, занят? Подождёшь. Я, хоть и не любила, чтобы товар без моего ведома лез в суму, не понимала и одновременно восхищалась тутошними лавочниками. Видать, не бедствуют.

Серый уверенно прошёл к высокому столику у прохода на кухню, где устроился, полагаю, хозяин заведения. Перекинулся с ним парой слов, поозирался, сообразив, что я, увлечённо крутящая головой, отстала. Когда я оказалась рядом с мужем, он уже успел выложить на стол горсть монет. Кучка медек и три серебряных. На ночь и день, никак? Хозяин, низенький мужичок с огромной бородой, заплетённой в три восхитительно пушистые косички с цветными бантиками, привычно смахнул монеты в бездонный карман фартука. Фартук довольно зазвенел – много нас таких, на ярмарку приехавших.

– Надолго к нам? – равнодушно поинтересовался бородач и, не дожидаясь ответа, скрылся на кухне.

Появился уже с двумя огромными кружками кваса. Следом семенила его маленькая копия – с двумя такими же растрёпанными косичками, в беленьком накрахмаленном передничке, смотревшемся как яркое солнышко в этой грязище, и огромными голубыми глазами. Происхождение косичек в бороде корчмаря сразу стало понятно. Девочка гордо несла в руках мису с сухарями. И это и есть обещанный за десять медек обед?! Поравнявшись с отцом, девочка оценила высоту столика, куда предстояло поставить угощение. В голубых глазах светилось приглушённое озорство и недетская серьёзность. Ясно, ей бы сейчас носиться со сверстниками по улице куда как веселее, но ответственное дело надобно закончить. Девочка поставила миску на стул, с заметным усилием пододвинула его к столу, забралась сама и, задыхаясь от гордости и тяжёлого труда, водрузила сухари на стол: