Гринька оглядывал меня с таким выражением лица, с каким всегда говорят пакость.
– Ну здоровА.... – вальяжно заметил он, без зазрения совести оглядывая меня, – в смысле, здорОво.
– Здоровей видали, – огрызнулась я, уперев руки в бока, – чего надо?
Гринька даже для вида не смутился. Видимо, и не ждал более тёплого приёма.
– А что это ты сразу грубишь? Мало ли чего в жизни бывает. Авось, и я тебе ещё понадоблюсь.
– Разве что кур пугать. Или детей малых, – хмыкнула я. – Или говори, чего тебе надо или мотай отсюда. А то, гляди, и помочь могу!
Гринька ещё раз осмотрел меня с ног до головы. Видимо, пришёл к выводу, что угроза недостаточно серьёзная и вальяжно, как у себя дома, разлёгся под деревом. Сунул в рот травинку, глянул снизу-вверх и проговорил:
– Да ты присядь, отдохни. поговорим по-старому, по-дружески.
Я, конечно, дура. Это признаю не только я, но и мама с папой, и сестра, и даже Серый. Однако даже я понимаю, что бросаться с кулаками на Гриньку, по размерам напоминающего откормленного молодого бычка, абсолютно бессмысленно. Но этот гад… Он… сказать противно. Он приподнялся и ущипнул меня за ляжку! Ну а я по-простому заехала ему коленом в челюсть. От последовавшего воя с многострадальной липы посыпались листочки. Я уже собиралась, не дожидаясь сдачи, задать стрекача, но голос Гриньки был холоден и совершенно спокоен. Если, конечно, можно назвать спокойным мычание человека, придерживающего вывихнутую челюсть.
– Погоди, гадина. Ты у меня своё получишь. Из дома не вылезешь – сутками у печи стоять будешь.
– Ой, напугал! – рассмеялась я. – Будто тебя спрашивать стану!
– Станешь спрашивать, станешь. Ты поди мамку попытай, за кого она тебя продала.
Мне словно обухом по затылку дали. Пока только словно. Стань Гринька моим мужем, от него и взаправду дождаться можно.
– Ты что это? Ты что несёшь?
– А то и несу, что есть. Сговорила она тебя. Вчера ввечеру. За сотню золотых выкупа. Дорого ты мне обошлась, бестия.
Я зашевелила негнущимися ногами, силясь идти к дому. Упала, не почувствовав боли, поднялась и побежала. Перед глазами плыло, точно это мне сейчас по лицу ударили. Воздуха не хватало, казалось, сердце остановилось, и я в панике хваталась за грудь, чтобы услышать его бешеный стук…
Я наткнулась на чью-то грудь. Серый непонимающе смотрел на меня. Я обняла его да так и повисла, хватаясь за шею и утыкаясь носом в плечо. Хотелось заплакать, но почему-то не получалось. Серый бы ещё долго так стоял, поглаживая меня по спине, но я отстранилась первой – всё-таки любимые подмышки пахнут ничуть не лучше любых других.
– Фрось…
Что Серый позвал меня по имени, я поняла очень нескоро. К тому времени я уже лежала на своей кровати с мокрой тряпкой на лбу. Вспомнив, как этой же тряпкой гоняла мух, брезгливо стряхнула её с лица.
Серый обнаружился близёхонько. Сидел на полу с запрокинутой головой и уже тихонько похрапывал. Из соседней комнаты доносились ленивые переругивания. Первым делом, я ладонью прикрыла Серому нос и рот. Он последний раз недовольно всхрапнул и открыл один глаз.
– Ты как обращаешься с будущим мужем, женщина?! – возмущённо возопил друг. То есть, жених. То есть, теперь уже не знаю кто.
Я в ужасе повалилась на кровать. Муж. Теперь же ещё и с ним разбираться. Может, травануть после свадьбы и концы в воду?
– Что-то много вас нынче по мою душу, – буркнула я.
– Не понял? У тебя мужей что ль пруд пруди – выбирать устала? Ты смотри, многомужие у нас не в чести! А вот о многожёнстве надо ещё подумать.
– Размечтался. Тебя мама моя куда послала? Далеко али близко?
Серый непонимающе уставился на меня:
– Ну… Вообще-то, близёхонько. До Пограничья.
Я заподозрила, что приложилась головой, падая с липы. С каких это пор у нас посылают в Пограничье?
– Там у твоей мамы тётка. Она просила её на свадьбу привезти, чтобы все родственники собрались. Как у людей.
Тётка в Пограничье у нас и правда была. Дородная шумная баба. Была она некрасива, но кругла, крепка и очень уверена в себе. Всякий мужик сворачивал на неё шею и одобрительно причмокивал. Однако ж до сих пор тётка ни с кем об руку не ходила, сватам, коих было немало, неизменно отказывала. Так и осталась перестарком, но ничуть из-за этого не беспокоилась. Прошлой зимой, когда у приличной деревенской бабы дел немного и на седмицу уехать из дому не грех, Перегуда приезжала к нам. Бойкая женщина очаровала всех деревенских холостяков, в том числе и Серого, который всякий раз подавал ей ручку и открывал двери. Правда, маме моей он двери тоже открывал, как и мне и любой другой девке в деревне. Но Перегуде понравился. Она, помнится, перед отъездом подозвала меня к себе и наказала: следи за парнем, а то укрАдуть! Я тогда отшутилась, кому он, дескать, нужен?
Но с чего бы маме так сразу посылать Серого за родственницей? Ещё ни сватов не засылали, ни свадьбу не обговаривали. Ой, дурак!
– И ты купился? – всплеснула я руками. Я поддалась внезапному порыву: а может, без свадьбы обойдёмся? Убежим и ищи-свищи.
– Без свадьбы никак нельзя. Я тогда не смогу с чистой совестью исполнять супружеский долг. Придётся с грязной.
Ох, не то плакать, не то смеяться. Тётка в Пограничье? Лихо мама выдворила дурачка из дома. Странно, что не погнала сразу, пока я тут в забытьи лежала. Я не смогла и слова вставить в проникновенную речь Серого, а тот уже заливался соловьём:
– За седмицу, если нигде не задерживаться, туда-обратно обернусь. Всех родственников соберём. От меня, уж не обессудь, только тётка Глаша будет. Зато каких она пирогов богатых состряпает! А рубаху, рубаху-то ты мне вышить успела? Признайся, на меня ж кроила?
Я, чуть не плача, слушала, как Серый рисует наше прекрасное будущее. Будущее, которому не суждено сбыться. Стоит мне открыть рот, и Даждьбог59 весть, будет ли парень ещё когда-нибудь так счастлив, как сейчас. Его глаза лучились солнцем, а из моих не удержалась, потекла вода.
Я ударила кулаком по стене, выругалась, потирая ушибленную руку, решила больше так не делать и заключила:
– Дурак ты, Серый. Мама тебя просто спровадила подальше, а замуж меня уже за Гриньку сговорила.
За окном давно стемнело и в открытые ставни то и дело заглядывал любопытный холодный ветерок. Но Настасья Гавриловна не закрывала их. Ёжилась, куталась в старый материн шерстяной платок, щурилась и упрямо вышивала выбеленное полотенце. Иногда всхлипывала. Вчера она совершила огромную глупость и теперь понятия не имела, что с ней делать.
Сказать по правде, она и не собиралась насильно гнать дочку замуж. Хотела привести парней на смотрины, чтобы Фроська перестала дичиться. А то ж, окромя друга своего, других мужчин знать не знает. Серый-то неплох. Парень крепкий, хоть и тощий. Ленивый, правда, как и все мужики. Без хорошего пинка за работу не возьмётся. Зато как возьмётся – любое дело в руках спорится. Ну и пусть, что почти сирота без гроша за душой (от Глашки-то небось помощи на свадьбе не дождёшься!), зато Фроську бережёт. Они и сами не бедствуют, помогли бы молодым первое время. Но дочка заявила, мол, не люб он мне. А коль не люб, так почему бы на других не посмотреть? Но у младшенькой и тут всё не как у людей. Обозлилась да ну бежать. С тем же самым Серым. Ну мать и осерчала, чего уж тут. Такое дело хорошее устроила, а ей в ответ позор!
А тут ещё сын головы…
Настасья и думать не думала, что кто-то из пришедших вчера взаправду вздумает свататься. А гляди-тка, Гринька сыскался! Да с настоящими сватами, безо всяких смотрин. А они ж дружны раньше с дочкой были. Ну чем не жених?
Дверь тихонько скрипнула. На пороге показался Мирослав Фёдорович, подслеповато поискал в полумраке фигуру жены.
– Ну чего ты, – обратился он к кадушке на скамье, – спать пошли.
Настасья шмыгнула носом. Обознавшийся муж, проходя мимо печки, стянул старое одеяло с полатей, запеленал жену, как малого ребёнка, и закрыл окно.
– Чего мёрзнешь? Осень на дворе. Простыть хочешь?
– Я сейчас, – всхлипнула женщина, – работу закончу и спать.
– Плачешь никак? – догадался Мирослав. Ещё один всхлип стал ему ответом.
Мужчина испуганно заметался по комнате, не зная, как унять слёзы любимой. Жена поймала его за рукав, притянула к себе и зарыдала в голос, пряча лицо на мужниной груди:
– Ой, я дура-а-а-а!
– Да с кем не бывает, – отмахнулся Мирослав Фёдорович, – ну перебила посуды. Новую купим. Не беда.
Настасья вскинулась и прописала мужу оплеуху – понимай причины расстройства жены.
– Ай! А что тогда?
– Да я же Фроську сдуру просватала!
– Да, жалко парня, – искренне пособолезновал Мирослав, – но Серый – малый боевой. Ничего, справится.
– Да не за того! – воскликнула Настасья и снова разревелась.
– Как не за того? Они ж сами за благословением приходили.
Рыдания жены усилились, грозя перебудить весь дом. Мирослав присел рядом и крепко обнял суженую.
– За кого ты её?
– За Гри-и-и-иньку!
Мирослав Фёдорович сплюнул под ноги и тут же растёр, пока жена не заметила. А то влетит. Ещё раз.
– Ну, это ты дура.
Настасья от возмущения даже прекратила рыдать.
– Она ж его терпеть не может, – пояснил муж, – да и я, признаться, тоже. Давай мы её лучше за Серого? – с надеждой заглянул он в глаза жене, – с ним на щелбаны в карты – милое дело!
– Да я бы и рада. Всё дурья моя башка…
Настасья Гавриловна исподлобья глянула на мужа и тот, сообразив, бросился убеждать её в обратном:
– Да ты ж как лучше хотела. Любая баба дочку за сына головы сговорить попытается… Кто ж знал, что получится?
– Да не пыталась я! – возмутилась Настасья, – он сам со сватами явился. Ну кто, скажи мне, кто со сватами на первые смотрины приходит?
Муж ухмыльнулся, вспоминая, как в своё время перед смотринами невесты убеждал соперников, что им и идти-то никуда не надо. С нежностью посмотрел на немалый кулак и подытожил:
– Тот, кто очень хочет жениться.
– Я сдуру ляпнула, понимаешь? Со злости. Забирай, мол. Сами решайте. А он… Я же не знала, что он серьёзно. Спрашивает выкуп какой?
– А ты?
– А я и заявила, не меньше сотни…
– А он?
– А он кошель от пояса отвязал, на стол кинул и ушёл.
Мирослав нашёл взглядом мешочек на столе, с трудом поборов любопытство, остался сидеть с женой.
– Я потом подошла, глянула… А там и правда золото, – Настасья шумно высморкалась в передник, воровато глянула на мужа и тут же сняла испачканную тряпку, кинула на скамью.
– Сотня? – придирчиво уточнил муж. А то Гринька, чего доброго, сунул в мешок половину монет, а возвращать будут, спросит, мол, где остальные? Украли? С этого станется…
– Да не считала я! – с обидой воскликнула Настасья.
Мирослав призадумался. Да, это жена дурака сваляла. Гринька теперь, вроде как, полноправный жених. Сваты были. Выкуп отдал. А что невесту не увидел, так то и не требуется. Испокон веков с родителями сговаривались. Не нынче, конечно. Раньше. Не о таком зятьке мечтал Мирослав. Гринька тот только командовать горазд. Сам ни дров не наколет, ни даже отцу не поможет. По хозяйству толку от него никакого. Человеком тоже вырос не великим. Беда да и только. Мужчина топнул ногой, спугнув со скамьи вернувшегося домой кота:
– Да ну его, – в сердцах крикнул он, – сам дурак. Скажем, вперёд лошадей побежал да неправильно твои слова истолковал. Вернём деньги и все дела. Ты ж из них ничего не брала?
– Даже с места не трогала! – возмутилась Настасья.
– Ну вот. А не срастётся, не отдадим дочку и всё. Что у нас, времена дикие, чтобы сговор отменить нельзя было? То ж только сговор, а не свадьба.
Настасья схватилась за голову:
– Нам голова жизни не даст. Любимого сыночка обидели! Позор какой! Что люди скажут?!
Мирослав сплюнул на пол и даже растирать не стал:
– А то нам дело до их свар! Нихай думают, что хотят. Я дочку за этого хлыща не отдам. Я Серого в зятья хочу.
Настасья виновато зашмыгала носом. Муж подозрительно на неё покосился:
– Жена, что не так с Серым? Сознавайся.
– Ну… Фроська же меньше седмицы назад говорила, что он ей не люб. А тут сразу замуж…
– Так это дело недолгое. Молодые-горячие. Нас-то помнишь?
Мирослав игриво потискал женино бедро. Настасья малость успокоилась и положила голову ему на плечо:
– А я решила, что Фроське подумать надо. Чтобы он её точно не неволил.
– Та-а-а-к?
– Я его в Пограничье за Перегудой отправила. Якобы на свадьбу. А Фроська бы покамест поостыла и своим умом бы думать начала.
– Бабы, когда своим умом думают, только беды кликают, – в сердцах бросил Мирослав, – отстань от молодых. Хотят жениться – пусть женятся. От нас не убудет. Всё одно вместе постоянно бегают. Станут бегать с детишками. Невелика разница.
– Детишки – это хорошо, – мечтательно протянула жена.
– Хорошо? – переспросил муж многозначительно.
– Охальник, – отмахнулась Настасья, смеясь.
Но спать всё-таки пошла.
Глава 20
Вчера
Городище
Умные люди ложатся спать с заходом солнца, а стоит ему показать край обтёртого влажным туманом лица, тут же встают. Дома мы так и делали. Потом, прячась по лесам от неугомонных преследователей, приучились спать урывками, проваливаясь в небытие при любой возможности прикрыть глаза, и так же быстро вскакивая, продолжая бежать днём и ночью, как только слышали выбивающийся из лесной песни звук.
В цыганском лагере мы выспались. Боги, как давно я не чувствовала себя такой отдохнувшей! Наверное, не так много времени прошло с тех пор как мы, утомлённые сказками и песнями весёлой Лачи, залезли, наконец, под шерстяное одеяло. Но это одеяло оказалось сухим. Оно не прижималась поутру к нам мокрыми от тумана щеками. И нам не нужно было тащить его на себе десятки вёрст, чтобы развернуть к ночи. И от этого утро казалось настолько добрым, насколько это вообще возможно в нашей жизни. А когда-то я мечтала об огромном доме, курах, которые сами поутру найдут, что поесть и вы йдут погулять, завтраке из свежей малины, которую прямо в постель мне принесёт любимый муж… Как же глупа я была. Сухое тёплое одеяло – вот оно настоящее счастье.