Цыгане оказались развесёлой компанией и, поскольку так же, как и мы (ну ладно, я), послали охранников и их тонкими намёками на оплату дополнительного рабочего времени подальше, быстро нашли с нами общий язык. Вынужденные соседи, правда, в большинстве опасалась приближаться к табору: известно, что с цыганами нужен глаз да глаз. Могут и кошелёк вытащить и проклясть, сказав недоброе слово. Поэтому люди, хоть и поддерживали беседу, всё одно тайком плевали через плечо и творили отвращающие знаки. Цыган, по-моему, это откровенно веселило: зыркнуть на опасливых селян исподлобья или резко податься вперёд, разрушая невидимую границу, было для них развлечением.

Мы же с мужем, знающие, что самые опасные люди обычно прячутся под невинными личинами, с удовольствием ответили на приглашение цыган и подсели к костерку.

Лачи, мать семейства разыграла целое представление, в ходе которого всё-таки заманила народ посмелее да повеселее в круг, и свою душещипательную историю поведала. Дескать, семья их едва сводит концы с концами. О тяжёлом положении веско свидетельствовали позвякивающие на крепких смуглых запястьях золотые браслеты. Дочери-близняшки, Мача и Муча, пустились в пляс, пока их старший брат демонстрировал чудеса ловкости рук, одновременно умудряясь показывать фокусы и обчищать карманы зазевавшихся простаков. Все трое, по словам матери, шугаются людей и не по годам стеснительны. Вопреки собственной скромности, близняшки успели перенести округлые седалища в шёлковых юбках поближе к Серому и вовсю предлагали ему "узнать судьбу по ладони. По этой мужественной, прекрасной ладони". Их брат также не терял времени даром – успел вручить мне невесть откуда взявшуюся розу. Правда, сообразив, что от нас пожертвований на благо весёлого семейства не дождёшься, близняшки плавно утанцевали к менее жадным собеседникам, а роза была ненавязчиво обменяна на видавшую лучшие деньки ромашку и бережно спрятана за пазуху предыдущим владельцем. Троица маленьких шустрых цыганят, разместив и вдоволь потискав куриц рябой торговки (баба испуганно хваталась за грудь и раз шесть успела пересчитать птиц, загибая толстые пальцы), деловито обошла восседавших у костра невольных соседей, поклянчив у каждого монетку больше из интереса, чем из необходимости. Многие брезгливо морщились, кто-то привычно делал вид, что не замечает детишек. Но от костра не отходили – вечер всё отчётливее дышал прохладой.

– Дяденька, дайте денежку, – клянчили откормленные детишки жалостливыми голосками, – мы сиротки, кушать нечего!

– Какие ж из вас сиротки, – хохотал куда более опытный нищий, намного привычнее, чем перепуганные селяне реагировавший на привычки табора, – мамка-то вона сидит. Вы б лучше руку али ногу подвязали – калекам нынче хорошо подают.

Поучая подрастающее поколение, старик ловко демонстрировал культю, из которой, как по волшебству, вырастала и снова пряталась целёхонькая ладонь. Детишки восторженно охали, перенимая науку. Закончив ежевечерний ритуал, они с писком бросились к столу из заляпанной грубой ткани, на которую народ выложил из бережно перевязанных сумок что кому не жалко. Стол получился не слишком богатым – многие предпочитали ужинать маленькими группками, закрывая спинами от чужих взоров пироги и сыр – не ровен час сглазят.

– Ай, золотыя, не стесняйся! –привычно зазывала народ Лачи, – стол один на всех! Кто рядом откушает – век друзьями будет!

Серый, как и я, ничуть не брезговал и с удовольствием уплетал предложенное. Остальные почему-то не торопились. Стеснялись, наверное.

Свёкр Лачи согласно похрапывал из повозки после каждой фразы невестки и за всё время нашего знакомства подал голос дважды: "чаю не попьёшь – где силы возьмёшь?" с вечера и "стоять, резвыя!" утром, запрягая лошадей. Зато муж не отходил от неё ни на шаг, следя влюблёнными глазами за каждым движением жены. Лачи отмахивалась от лестного внимания, ворчала, дескать, пройти не даёшь, под ногами путаешься, но, стоило ей в очередной раз поймать на себе мужнин взгляд, двигалась величавее и плечи расправляла с особой грацией. Вот ведь идеальный муж: смотрит восхищённо, слова лишнего не скажет, где посадили, там и сидит, куда поставили, оттуда ни ногой.

– Завтра торговать станем, всем друзьям по монетке скинем, пива на сдачу нальём! Подходи плясать, дорогие! Жизнь у всех одна, нечего кичиться!

Почему старшая цыганка упорно убеждала народ, что в городе они по торговым делам, я так и не поняла. Видимо, мзда у ворот в связи с этим уменьшалась или рассеянность на ярмарках нынче оплачивается пустыми кошелями (младшенькие жадненько потёрли ладошки, а близняшки улыбнулись с таким невинным видом, будто сама Леля⁵⁸ почтила нас своим присутствием. Только старший брат Арол нагло осклабился золотым зубом). А может, просто не хотели лишний раз пугать соседей по поляне, играли во взаимную честность, чтобы спокойнее жилось.

Вскоре почти весь лагерь, невзирая на разгулявшихся цыган, улёгся спасть – завтра с самого утра у ворот выстроится новая очередь и хорошо бы оказаться в её начале, пока охранники не слишком злые, придирчивые и уставшие. Да и вообще, своё добро стеречь надо. Нам с Серым стеречь особо нечего: пропадёт – не жалко, а засыпать мы привыкли много позднее, поэтому ещё долго вели беседы с цыганами. О нелёгкой жизни они, к счастью, нас не расспрашивали, то ли решив, что сами расскажем, если захотим, то ли вовсе не интересуясь. Собственная же история цыганской семьи изобиловала деталями, но менялась с такой скоростью, что уследить за ней было невозможно. Только что Лачи рассказывала, что ведёт свой род от мудрого барона, всю жизнь проведшего в степях, и вдруг оказывалась потомком княжны, которую соблазнил удалой черноглазый молодец. Арол и близняшки тоже имели свой взгляд на происхождение семьи, мало общего имеющий с материнским. Удалой молодец мнил себя потомком сказочных богатырей (судя по рассказам, как минимум четверых), а девочки убеждали, что семья явилась из западных царств, почти от самого моря, и обязательно как-нибудь отправится туда снова.

А ещё Лачи рассказывала сказки. Такие же как я, сидя на тёплых коленях, укутавшись в спасительное лоскутное одеяло, слышала от бабушки. О Богах и героях, о красавицах-царевнах, своей мудростью меняющих целые миры, о любви, способной победить страшных врагов и, конечно, об оборотнях.

Давно дело было, ой как давно. Ни одной ветхой старухи на свете не осталось, которая бы своими глазами видела, как то случилось. Но было. Было въяве и никто в том не усомнится.

Люди с Богами раньше мирно жили. Мать-Земля кормила и защищала, отец-Небо берёг и грел. И не было такого горя, что не ушло бы после молитвы пращурам.

Но люди жадны. Нет-нет да появлялись те, кому мало милости Всевышних, кто радел за себя больше, чем за общину, кто жаждал наживы. И жажда эта так сильна становилась, что любовь к Богам не могла её сдержать. И возрыдала тогда Мать Сыра Земля, и взмолилась к мужу своему: «Пресветлое небо! Муж любимый! Защити жену от людского зла! Не дай сгубить всё, что мы с тобой народили!». И понял отец-Небо, что там, где одной любви мало, должен родиться страх.

Накрыла ночь своим рукавом землю – попрятались люди по домам. Тяжко вздохнул ветер – повеяло холодом. Выпустил отец-Небо из золочёных дверей вьюгу раньше срока, погнал по деревням лютых волков. Кто посмелее, выходил из домов защищать слабых, дать отпор недругам. Но супротив Богов что человек сделает? Обглодали волки кости белые. Заголосили-завыли бабы, растеклись по бледным щекам горючие слёзы. Застилала глаза боль страшная. Да любимых из Нави не вернуть… Заскребли женщины пальцами груди, хотели вырвать сердца горячие, чтобы не бились ранеными пичугами в клетках. Да куда там? Ломались тонкие пальцы, рвались рубахи. И прокляли несчастные людскую жестокость. И поклялись стать вечным укором богам, что лишили их самого дорогого. Ничего не осталось у женщин, кроме боли лютой. И боль та срастила кости наново, вывернула шкуры, вырастила клыки вострые.

Обернулись женщины волчицами и вырвались из домов, помчались по лесам, призывая воем навсегда ушедших мужей.

По сей день бродят они рядом. Зорко следят за всяким встречным, чуют, кто дурное замыслит. Берегут людей от собственной участи. Да только охрана их дорого стоит – могут и сердце вырвать и крови испить. Былого счастья не вернуть. Теперь о чужом пекутся.

Говорят, некоторые из них сумели полюбить снова. И будто бы родившиеся волчата по своему желанию могут облик менять. Да о материнской участи не забывают: бродят рядом кто в волчьем обличье, кто в человечьем. И Боги помоги тем, кто встретится им на пути.

– Сказки это всё, – недовольно зевнул Серый.

А так ли это важно? Правдивы ли рассказанные истории, произошла ли хоть одна на самом деле… Каждая из них рисовала целый мир, переливающийся красками не хуже ярких юбок у костра. И была прекрасна уже этим одним. К утру, наслушавшись легенд и романсов под гитару, мы уже не хотели расставаться с весёлой семьёй. Друзьями мы, может, никогда и не станем, но точно будем яркими страницами в книгах жизни друг друга. А это уже немало.

Глава 19

Не было бы счастья

– Я те дам!

Новый глиняный горшочек разбился о стену на локоть выше моей головы. Очень надеюсь, туда мама и целилась.

– Ишь что удумал!

Следующий снаряд полетел в Серого.

– Замуж ей!

Ещё одна тарелка. Дорогая была посуда… Папа её из Торжка вёз, бережно укутав в собственную рубаху. Если мама не пожалела её расколотить, значит, серьёзно настроена.

– А больше никуда тебе не надо?!

Вчерашние щи с грохотом полетели на пол.

– А то я дорогу покажу!

Толстый рыжий кот, решивший обосноваться на печке по осенним холодам, оказавшийся в руках вопящей женщины, в ужасе сжался в комок. Комок полетел в окно.

– Ишь, женилка у него отросла!

В Серого полетела ещё одна чашка. А я-то думала, посуды в доме больше не осталось. Эдак и до праздничных тарелок добраться недолго.

– Да я тебя к дому на версту не подпущу!

Кажется, тарелки наконец-то закончились. Или просто мама притомилась. Мы с Серым стояли смирно, боясь издать лишний звук. Но держались за руки – немое подтверждение непоколебимого решения.

Нет, ну надо же! Как будто я сильно замуж рвусь. Она же эту песенку и затянула – я только подхватила да жениха в дом привела. Наименее неприятного. Как послушная дочь, из двух зол выбрала третье.

– Замуж ей?! Рано тебе ещё замуж!

Я опешила. Вчера, в том же самом теми же словами я убеждала Настасью Гавриловну, а та со мной не соглашалась. И вот женский норов в действии: сегодня она передумала, а меня считает неслухом.

– Мамочка, – осторожно начала я, – но ты сама меня замуж хотела…

Женщина, обессилевшая от крика, опустилась на скамейку.

– Ну что ж ты думала-то столько? Я же тебя спрашивала, люб-не люб тебе друг твой.

Мама махнула на нас рукой. Серый удивлённо уставился на меня, стискивая ладонь своей:

– Спрашивала? Так а ты что?

– А что я? – я захлопала ресницами, – конечно, сказала, что нет!

Друг, то есть жених, возмущённо засопел:

– То есть как это не люб?!

Я замялась. Ну вот как объяснить, что ещё вчера утром я на него и не смотрела как на мужчину? Друг и друг. А стоило задуматься, как всё в миг переменилось. И уже иначе смотрю в эти серые с искрами глаза, иначе за руку держу, целую…

– Да я тебя вообще терпеть не могу, – подтвердила я, – потому и замуж выйду. Чтобы жизнь испортить.

– Это любовь, – обречённо заключила мама, хватаясь за голову.

Серый, не менее меня удивлённый столь неожиданной сменой настроения, тихонько выпроводил «невесту» на улицу и остался наедине с Настасьей Гавриловной «обсудить любопытное предложение или погибнуть героем».

Я вышла за порог, а закрывающаяся дверь грубовато подтолкнула меня в спину. Ну и ладно. Ну и не очень-то хотелось. Тайны у них. Думают, мне больно любопытно. Я уверенно направилась к развесившей ветви липе, заглядывающей аккурат в окна кухни. Мне и снаружи всё прекрасно будет видно.

Ствол дерева боги специально создавали для баловства непослушных детей. Во времена, когда мы с Петькой и Гринькой были не разлей вода, частенько, оседлав нижние толстые ветки, устраивались здесь, жевали испечённые накануне пироги. Густая листва скрывала неслухов от посторонних глаз, и мы знай хохотали, когда недовольные праздным безделием чад родители бегали туда-сюда, пытаясь разыскать детей. Страшно вспомнить: когда я забиралась на эту липу в последний раз, у меня ещё были два друга. Теперь остался один, да и тот заявил, что не желает быть другом, а желает мужем. Я горестно вздохнула и схватилась за ветку. Путаясь в юбках, чудом поднялась на сажень и, к своему величайшему позору, оступилась и с воплем рухнула вниз. Да, видать, возраст уже не тот, чтобы по деревьям лазить.

Внизу обнаружилась нога. Я было подумала, что это моя нога, невесть как исчезнувшая с законного места и оказавшаяся у лица. Но нога всё-таки оказалась чужой.

– Я думал, за столько лет дури поубавится, – задумчиво протянул обладатель ноги.

Я не спеша поднялась, готовая гордо игнорировать протянутую руку (приучил Серый к хорошему!). Игнорировать, правда, оказалось нечего. Полным презрения взглядом, отработанном за долгие годы, я оглядела Гриньку. Да… Как говорится, нет врага злее, чем бывший друг. Пришёл, бугай. Звал его кто. Что вчера, что сегодня. А вышагивает как! Мнит себя хозяином деревни. Думает, раз сын головы, так ему всё позволено и девки теперь на шею вешаться станут. Нет уж, фигушки! Женишок выискался. Жаль, я не разглядела его обиженной физиономии, когда он понял, что «невеста» сбежала из дома в день смотрин и оставила всех с носом.

До сих пор злюсь на их глупый трусливый проступок. Казалось бы, детская шалость нас развела. Ну испугались мальчишки страшной тётки, ну бросили боевую подругу… Извинились бы на следующий день – я бы и думать о том забыла. Но мальчишки не извинились. И обида вросла, укоренилась в сердце. Глупость помстилась предательством, а уж кто с кем первым не поздоровался никто и не упомнит. Вот и пошла игра в молчанку. Были мы тогда детьми малыми, но Серый ведь не испугался тётки, хотя ему как раз, случись что, влетело бы больше всех – чать племянник, свои уши таскать не жалко. До победного конца стаскивал с той клятой яблони совершенно незнакомую девчонку.