– Ты ягод-то на компот оставь.
– Да я чуть, – отмахнулся Мирослав Фёдорович, – а этому твоему «другу» как-нибудь морду набью. Чтоб неповадно было.
Мама тут же встрепенулась:
– Не тронь болезного!
– Ну или уши пообрываю, – более миролюбиво согласился мужчина, – все вы, бабы, шибко сердобольные. Жалеете сирых и убогих, потом спасу от них нет. А влюблённых друзей привечаете – страх! У каждой по одному найдётся.
– У меня четверо! – гордо заметила с печки Любава.
– Во-во. Про запас держите. Главная забава у вас, баб, такая.
– Неправда! – хором возмутили мы с мамой.
Любава тактично промолчала.
Петухи за окном шумно боролись за главенство. Все прекрасно понимали, что в который раз победит чёрный любимец Глаши. Но каждое утро соседские предпринимали новые попытки. Не теряют надежды. В былые времена чёрный петух долго бы не прожил. Угодил бы в жертву одному из Богов. Ныне красавец цыганского окраса с ярким, кровавым гребешком, был Богам без надобности, и петух только присматривал за жёнами, не забывая иногда доказывать, что именно он самая бойкая птица в деревне. Будь я помладше, сама б, наверное, остерегалась крепкого клюва да глаз навыкате. Но теперь я взрослая и степенная. Семнадцать зим по снеженю54 минёт. Надо делать вид, что и ум прорезался.
Я проснулась и сразу наткнулась взглядом на огромного упитанного паука на стене. Недолго думая, с размаху пришлёпнула его нащупанным под кроватью сапогом. Паук не успел возмутиться. Добропорядочная женщина вынесла бы тварь божью на улицу и отпустила на волю. Но тварь может вернуться, да ещё и родственников привести. Поэтому я лучше буду кровожадной злыдней, лицезреющей живописное пятно на подошве. Натянув сапог на ногу, я крепко задумалась.
Я тут прохлаждаюсь в кровати, а деревенские вовсю работают: пора заполнять вычищенные и высушенные за лето амбары хлебом да мёдом, перебирать от гнильцы последние снопы овса да пшеницы, проверять, не притаились ли где на зиму жадные до чужого добра мыши. Дел хватало и сейчас, когда урожай убран. Странно, что меня до сих пор не поднял зычный мамин голос. Не то что бы я не тороплюсь совершить какое-нибудь общественно-полезное деяние. Если тихонько вылезти в окно, можно сделать вид, что проснулась уже давненько и… ну, например, пошла кур покормить. А заодно можно к другу в гости заглянуть. Серый – пташка ранняя, наверняка всё указанное тёткой на день успел закончить и теперь ловко прикидывается, что шибко занят. Я огляделась, вспоминая, куда с вечера кинула удобные старенькие порты, и замерла. Уж не вчера ли мама пригрозила штаны выкинуть, чтобы я, как приличная девка, прыгнула уже в понёву55? Фух. Либо пошутила, либо не успела выполнить угрозу – порты висели там, где я оставила, – на оконной раме. А уж почему я повесила их именно туда, того сама не знаю. Видать, не голова у меня, а решето.
За дверью завозились. Я узнала мамины шаги. Хитрая женщина и ходит так же: тихонько, короткими перебежками. Вот сзади подкрадётся и ка-а-а-ак… Я, словно маленькая, нырнула под одеяло, подтянув ногу в сапоге к груди, и запоздало сообразила, что штаны стоило на всякий случай припрятать. Мама заглянула в щёлочку, тихонько прошагала по скрипучим половицам (и как она это делает?!), на цыпочках пересекая комнату. Я негодующе засопела, сообразив, что вчерашняя угроза была не пустой. Женщина вздрогнула, сообразив – попалась, и кинулась к окну. Не допущу кощунства! Вскочила, схватила штаны, прижала к себе, как самое дорогое к жизни: не отдам, хоть режьте! Не стану, как девка, юбки таскать!
– Всё бери – штаны не трожь! – завопила я.
Мама тоже неробкого десятка – принялась выдёргивать из рук последнюю отраду.
– Девкам мужицкие порты носить негоже! – убеждала Настасья Гавриловна, – Тебя уже женихи чураются!
– Пущай чураются! Чтоб неповадно было! – чуть не плакала я.
Спор прекратил звонкий треск ткани. Хорошая ткань. Сносу не было. Я с ужасом уставилась на левую штанину.
– Вот и чудненько, – сразу подобрела мама, – вот и ладненько. Я тебе присмотрела кой-чего поприличнее. Выбирай, одевайся и выходи. У нас сегодня праздник.
Мама поцеловала меня в лоб и тихонько прикрыла за собой дверь, не забыв втащить в комнату ворох юбок и сарафанов. Наверняка у Любавы отобрала. Сестра небось причитает и заламывает руки – красоваться стало нечем. Или смекнула свою выгоду и требует новых тряпок.
– А что за праздник? – запоздало сообразила я.
– Смотрины у нас!
– К Любке опять сватаются?
Странно, раньше меня в подобные затеи не втягивали, позволяя шляться где ни попадя и не мозолить глаза несвойственным приличной девке видом.
Любава каждую осень выбирала достойных два-три ухажёра, отсеивая менее удачливых или откладывая их на будущий год. Тройке счастливчиков надобно выполнить необходимые хозяйственные работы, дабы доказать, руки растут из нужного места. Также женихи обязывались одарить Любаву, дескать, не будет она с ними бедствовать. И, конечно, традиционно поразгадывать загадки красавицы-невесты. Поскольку пока ни одного ухажёра, который бы и правда был мил сестре, не встретилось, последнее задание проваливали все. А ответов на вопросы, как выяснилось недавно, Любка не знала и сама. Впрочем, обижаться на улыбчивую красавицу никто не мог, да и угощение, коим заканчивалось каждое неудачное сватовство, поднимало настроение парням, многие из которых приезжали из соседних, а то и из дальних деревень больше из любопытства. После перегона баб даже городские стали захаживать. Те, правда, больше по угощению доки, чем по домашним хлопотам. Но мама, тем не менее, ежегодно оставалась с подправленным забором, перебранной свёклой и подновлённой крышей, так что не протестовала. Вот и повелось, что сватовство у Любки каждый год, а жениха толкового пока ни одного.
– К тебе сватаются, серденько!
Мольба о покупке новых портов застряла в горле.
– З-з-зачем?
– Как зачем? Вон дылда какая вымахала! Семнадцатую зиму, почитай, у нас с отцом на шее. Пора и на шею мужа пересесть, – рассмеялась мама.
– Так Любава же старшая, – нашлась и тут же повеселела я, – негоже меня сватать, покуда её со двора не свели!
Мама только рукой махнула.
– То когда было? Ныне времена другие. Никто и не смотрит первой али осьмой она замуж выскочила. А женихов Любава себе всегда найдёт. Токмо, чувствую, выбирать до старости будет.
Вот обрадовали ни свет ни заря! Шутками тут и не пахнет. Кажется, мама и правда собралась выдавать меня замуж. Ох, а я-то, дура, и не подумала, с чего это она вчера ввечеру разговор о женитьбе затеяла?
Женщина продолжала расхваливать затею:
– Ну, Гринька, ясное дело, первым пришёл. Вы с ним сколько лет дружны были! Что-то я его у нас, кстати, давненько не видала. Ну да, и ладно. Главное, нынче явился. Сын головы! Ого-го какой жених станет! Двое из Пограничья к родственникам погостить приехали. И к нам заглянут. Я их бабке тебя ух как нахваливала! Даже Васька, Петров сын, собирался. Ну это который с мельницы. Ты его, небось, и не знаешь. А тоже зайти грозился. Статный мужик.
Мамины глаза мечтательно затуманились.
– Мам, я не хочу замуж, – осторожно протянула я.
– Ну так замуж тебя пока никто и не гонит, – всплеснула она руками, – так, смотрины. Ну и пусть Васька кривоват малость. Зато дом, дом у него какой! Давно пора тебе с хорошим мужиком дружбу завести.
– У меня Серый есть.
– Так я ж не на пустом месте спрашивала. Мы с отцом думали, дело к свадьбе и идёт. И не тревожили вас. А раз ты говоришь, вы просто дружите, то что бы и мужа не присмотреть? И вообще, ежели хочешь моё мнение…
– Настасья Гавриловна! Ежели вы хотите моё мнение, хотя вы его, конечно, не хотите, я замуж вовсе не пойду! Никогда!
– Да кто ж тебя спрашивает, несмышлёная? – искренне удивилась мама. – Пока себя покажешь, познакомишься, одуматься успеешь. Народ на смотрины соберётся, поглядит, как невеста у печи ловка, чисто ли в доме, хороша ли собой. Сестра вчера прибралась, с остальным сама крутись как хошь. Ну и не робей, выбирай, кто люб. А там и до свадебки недалеко.
Аж дыхание перехватило! Бабушка такие сказки сказывала. Девицу-красавицу неволят, родители-изуверы со свету сжить пытаются… то есть, тьфу, замуж выдать. А, всё одно. Хотя, с «красавицей» я, наверное, всё-таки хватила лишку.
– Замуж не пойду! – завопила я, для убедительности запустив в окно сапогом. А что ещё я мола сделать?
Мама не спорила. Погрозила напоследок: «Девка, не дури!» и вышла из комнаты. А она умела выходить из комнаты так, что я понимала: проигран и бой и война.
Снаружи отчётливо звякнула щеколда.
Всё, что можно было разбить, было разбито. Всё, что можно было раскидать, раскидано. Я угрюмо восседала на куче тряпья и задумчиво созерцала свою левую босую ступню, начиная жалеть, что швырнула сапог в окно. Юбку так и не надела. Не на ту напали! Поэтому моё праведное негодование гасилось забавным видом рубашки, едва прикрывающей срамное место.
Хоть чему бы порадоваться…
Сначала в открытое окно заглянул мой сапог. Пока я прикидывала, смог ли он добраться сюда самостоятельно, следом просунулась голова. У головы оказались любопытные серые глаза, шея, руки и другие, достаточно привлекательные части. Серый спрыгнул с подоконника и тихонько присвистнул, глядя на меня. Я даже не удосужилась прикрыть голые ноги.
– А я знаю, кого замуж выдать хотят! – подмигнул мне гость.
Я молча запустила в него скомканной юбкой. Серый расправил ее, деловито осмотрел и заявил:
– Не совсем твой цвет. Тебе б что-нибудь поярче. И пооткровеннее. может, порежем ее тут и тут?
– Не смешно, – буркнула я.
– Смешно! – запротестовал Серый. – Ты свое лицо видела?
Друг попытался изобразить хмурую, злобную, надутую девку. Я не выдержала и расхохоталась. Парень плюхнулся рядом на юбки и с удовольствием растянулся. Недовольно заворчал, встал, осмотрел ложе ещё раз и стащил меня за ноги с юбной кучи, бурча «разлягутся тут всякие, нормальному человеку сесть негде!».
– А меня к тебе не пускают, – пожаловался приятель, устраиваясь в одежде, как в норе, – всё утро ломлюсь. Один раз даже Настасья Гавриловна помои на меня выплеснула. А вроде раньше привечала… Заявила, мол, друзьям тут делать нечего – сегодня только женихов смотрим. Там, кстати, очередь собирается из желающих на тебя полюбоваться. Видная ты девка, – добавил он, многозначительно пытаясь заглянуть под рубаху, но, получив пинка, стал вести себя скромнее, – я ведь тоже к тебе посвататься пытался, – довольная ухмылка, – Настасья Гавриловна, правда, в меня после этого топором запустила (да так метко! на ладонь правее бы и все… вот кто б тебя тогда доводил?). Но, думаю, это она полюбовно, по-семейному. Нет, ну какая женщина! Жаль, твой папа меня опередил и на ней я жениться уже не смогу. Придётся на тебе. Хоть какая отрада.
– Я те дам! – пригрозила я.
– Ну, не без этого, – ухмыльнулся парень.
– А вот согласись она, что бы ты делал?
– Замуж? Ну, жили бы с ней у меня. Комнатка небольшая, но удобная.
Я отвесила другу затрещину. Понятно, почему среди моих потенциальных женихов нет Серого. И, главное, сама же ляпнула, мол, только друг он мне!
– Вот дурень! Если бы она тебя ко мне свататься пустила?
Серый передёрнулся:
– Да что она, изверг какой? Шутки должна понимать. Мне такого счастья и с приплатой не надо. Хотя, это смотря какая приплата. А невесту, вообще-то, и в омут можно. Ежели, конечно, потонет…
Серый как-то очень задумчиво на меня посмотрел. Нет, всё-таки хорошо, что у него на меня никаких видов.
– Ну чего надулась? Замуж шибко захотелось? Бежать, говорю, бум али не бум? – спросил, наконец, Серый.
– Так ты меня спасать собрался? – опешила я.
– Тьфу-тьфу! – Серый постучал по дощатому полу, а потом, видимо, для большей надёжности, себе по лбу, – тебя?! придумала! Женихов спасать. Они ж, бедные, не знают, какое сокровище им прочат. А мама-то тебя как расписала! Заслушался! Думал сначала, она о Любаве. Худенькая, как тростиночка (это, стало быть, намекает, что ешь немного), волос тёмный (дескать, на мыле сэкономите), ручки нежные (то бишь, по дому ничего сделать не заставишь), голос сладкий (скандалить будет – заслушаешься!) и, главное, характер – золотой! – серый уже катался по полу от смеха, – поко-о-о-орный! Ой, не могу! Может, не стоило тогда так же хохотать? Потому, наверное, Настасья Гавриловна в меня топором и запустила.
Икая от смеха, Серый отполз за кучу из юбок, прячась от гнева подруги. Мама в него топором, может, и не попала. Наверняка даже и не целилась. Так, припугнула, чтоб сватовству не мешал. Но от меня вполне может и прилететь.
– Ну всё-всё, молчу! Злая ты! Замужество на тебя неправильно действует! Ай!
Я потёрла ушибленную о непробиваемый лоб ладонь:
– Нет, я всё-таки тебя поколочу!
Не успела я изложить угрозу, как Серый первым скрутил меня так, чтобы я её точно не привела в действие, – носом в пол.
– Меня обижать не надо, – рассуждал он, – я здоровьем слаб и умом обижен. Меня вчера бешеная белка укусила.
– Бешеная корова тебя укусила, – пробурчала я доскам, – от тебя бешенством и заразилась.
– Такую догадливую замуж отдавать не хочется, – захохотал парень, – одевайся и пошли. Я под окно лестницу притащил.
Серый отпустил меня и сам на всякий случай передвинулся поближе к окну. Правильно. А то б прибила гада.
– Не могу, – промямлила я.
– Не можешь? Фрось, не пугай меня! Свобода никак надоела?
– Ой дура-а-а-ак… – вздохнула я, – одеваться я не могу.
Я уныло кивнула на одинокую штанину в углу – всё, что осталось от портков. Серый довольно осклабился и с поклоном подал одну из юбок. Выбрал специально самую дурацкую – с кружевными подъюбниками, оборочками да бантиками. Любкина любимая.
Мы посоревновались в умении строить недовольные рожицы. Победила дружба – Серый силой запихнул упрямицу в юбку. Довольно осмотрел получившуюся картину, героически сдержав очередной приступ хохота. Юбка оказалась набекрень, задом наперёд, да ещё и наизнанку. Недруг пожал плечами, вздохнул "не хуже, чем обычно", вручил второй сапог и вылез в окно.