Надея смотрел на удаляющиеся спины и искренне сожалел, что не смог помочь хорошим людям.

– Эй, мужики! Надеюсь, вы найдёте своих друзей!

– Ты даже не представляешь, насколько глупое чувство надежда, – ответил Гринька.

Глава 13

Многое случилось пять лет назад

Солнце ещё не показало умытое лицо, но разглядеть дорогу уже можно было без труда. Крохотные капли висели в воздухе, замерев в ожидании Хоорса⁴⁴, зорко следящего за порядком и готового загнать шаловливых ребятишек в снежные оковы до весны. Но пока ещё не ударили первые морозы – самое время собирать хрупкие опята, аппетитные маслёнки, кто знает, быть может, и белый гриб попадётся. Утренний туман лежал в низинах клоками мокрого льна. Того и гляди выскочит из лесу злая ведьма в ступе, пойдёт скручивать его в свёртки да припрятывать в закрома для зелий. А углядит мальчишку и девчонку, вприпрыжку несущихся к лесу, ещё и их ухватит. Да сожрёт – не подавится.

– Поймай сначала! – закричал Серый в ответ на очередное обещание его поколотить.

Я кинулась за парнем, подгоняемая пружинящей под ногами землёй. А он и не думал убегать – раскрыл руки мне на встречу. Я, с разбегу не успев остановиться, и друга сбила с ног, и сама упала, а он знай хохочет:

– Ну всё, всё! Грозная какая! Словила.

– Дурак, – я уже давно сделала этот вывод и сейчас только подтвердила, – земля же сырая. Смотри как изварзались оба.

– А ты хотела из леса в белёной рубашке вернуться? – беззаботно махнул рукой друг. – Всё одно, пока грибов наберём, с ног до головы уделаемся.

И то правда.

Серый закинул руки за голову, любуясь медленно светлеющим небом.

– Вставай, – буркнула я, – земля холодная.

– Заботишься? – скосил на меня глаз парень.

– Вот ещё. Сам заболеешь – потом меня заразишь. А у меня мама, знаешь, какая суровая, когда простуду лечит!

Серый мечтательно закрыл глаза:

– Ещё как знаю. В том году чихнул у вас, так она меня месяц малиной кормила. Прия-а-а-атно.

Я фыркнула. Ничего и не приятно. Возится с нами как с детьми малыми, дескать, без её заботы помрём тут все.

– Цени мать рОдную! – Серый поучительно поднял палец вверх. – Она у тебя умная, красивая и заботливая!

– Подлизываешься?

– А то!

– Так её рядом нет.

– Я, от греха подальше, всегда про неё только хорошее говорю, – Серый приподнялся на локтях, осмотрелся вокруг, задержав подозрительный взгляд на неприметном холмике, и, повысив голос, повторил ещё раз, – только хорошее! И говорю, и думаю!

Вот послали же рожаницы такого дурака в друзья!

– Ну пошли уже, – поторопила я его, подавляя зевоту, – а то все грибы без нас соберут.

– Кто? Тут, окромя нас, ненормальных не видно, – Серый хитро прищурился, отвернулся и снова с равнодушным видом уставился в небо, – и вообще, я оттягиваю неизбежность.

– Какую-такую неизбежность? – опешила я.

– А ты не боишься в лес идти?

– С чего вдруг? – я против воли вспомнила жуткую метель прошлой зимы, но с Серым и правда было не страшно.

– Ну как же, – противный мальчишка нарочно растягивал слова, – а вдруг там волки. Или оборотни.

Вот же вредный какой! Всё-таки напомнил, как я перепугалась, увидев обращающегося Тихона. Да любой бы перепугался! Кроме этого смельчака, конечно. Наверняка притворялся.

– Все уважающие себя оборотни, – с умным видом заявила я, – в такую рань дома сны досматривают.

– А вдруг один потащился в лес? – съехидничал друг.

– Ну тогда мы с ним познакомимся, поделимся грибами и вежливо попрощаемся.

– На тебя больше похоже «выпотрошим корзинку бедного оборотня, ещё и поколотим», – задумчиво заметил Серый, – нет, ты что, правда не боишься?

Я пожала плечами:

– Боюсь, конечно. Оборотень же. Ну как сожрёт? Но с тем же успехом мне соседка поленцем по голове даст. Или корова насмерть забодает. И такие случаи в Выселках бывали, а загрызенных волками покамест нет. А все мои знакомые оборотни – люди хорошие.

Серый резко сел и уставился на меня:

– Все твои знакомые?

– Ну это я так, для красного словца. Я о том, что Тихон человек, ну, то есть, волк… как правильно? В общем, он хороший. И от того, что он ночью в кого-то превращается, он хуже не становится. Мне, конечно, очень жалко тех троих, которых он… ну, ты понимаешь. Но они ведь его убить хотели. Так что, я думаю, от этого он злодеем не стал. Правда?

Серый смотрел на меня с восхищением. Будто истину великую открыла и ему задарма рассказала. Подался вперёд, но потом в лице переменился:

– Погоди. Ты, видно, не всё уразумела. Он ведь оборотень. Не человек – страшный зверь. И женат на Агриппине. Слабой и беззащитной.

– Это Рипка-то наша беззащитная? – хмыкнула я. – Ты, чай, забыл, как она того городничего приставучего уделала?

Серый глубоко вздохнул, недовольный моей беззаботностью.

– И всё равно. Она человек. А муж её – оборотень. Неужто не понимаешь? Как она живёт-то с ним? Вот ты бы так смогла?

Друг пытливо на меня уставился, а я всё никак не могла взять в толк, чего он такой озабоченный вдруг стал. Ну оборотень. Ну так и что? Не в порося же превращается. Да и то, ежели по совести, не страшно. Не так впечатляюще разве что. Я пожала плечами:

– Агриппина живёт. И выглядит счастливой. Значит, не так всё и плохо.

– Ну как ты так спокойно можешь?! Он ведь волк, соображаешь? Ты понятия не имеешь, о чём он думает! Хочет ли он ей горло перегрызть или…

– Или обнять и ватрушкой накормить? – подсказала я.

– Вот ведь дура наивная, – взвился Серый, – это же его суть! Он ведь, может, и хочет её поцеловать, а природа требует зубами вцепиться. Ему всё время себя держать в руках надо. А если однажды он не справится, сорвётся? Что тогда?

Я надула губы, обидевшись:

– Сам дурак. Я так считаю, если он её любит, то уж точно зла жене не сделает, будь он хоть волком хоть медведем. А если дурак, вон как тот же городничий, так и без когтей руку на женщину поднимет. Вот только, – я хихикнула, вспоминая боевую хозяйку трактира, – не всякая женщина терпеть станет.

– А если он случайно у всех на виду обратится?

– Будет, чем соседей стращать.

– По ночам в лес убегать станет?

– Главное, чтобы в лес, а не к другой бабе.

– Будет охотиться.

– И возвращаться с добычей – тоже дело полезное. Нынче шкуры дороги.

– А если цапнет во время перебранки?

– По носу получит.

Серый набрал в грудь ещё воздуха, нахмурил брови… но расплылся в улыбке и обнял меня.

– Фроська, ты чудо! Почему все не могут думать так же, как и ты?!

Мне бы ответить что умное, дескать, и я не лыком шита, но, как всегда бывает, в голову спросонья не шло ничего путного. Я только покрепче прижалась к другу, ёжась от поднявшегося ветра и уткнулась лбом в окрепшее, почти мужское, плечо. И кто придумал ходить по грибы ни свет ни заря? Я и не заметила, как начала дремать.

Ветер по-дружески потрепал макушки берёз, пробежался вокруг поля, потоптав увядшие травы, оберегая босые пятки, прокатился по стерне и спрятался в последнем несжатой ржаной полосе – Велесовой бороде⁴⁵. Не так давно мы всей деревней ходили вязать последний сноп. Жив ещё этот обряд. Надолго ли? Маму признали самой ловкой и крепкой, чтобы сплести косицу⁴⁶.

Бабка Бояна только зубами скрипела: зажинщицей которое лето была Любава⁴⁷. Даже Заряну первой в поле не пускали – рука у неё, может, и лёгкая, а ловкости недостаёт. А тут ещё и матери нашей такая честь. Никак старуха смириться не могла, что ей за всю жизнь ни разу не довелось срезать ни первый сноп (никогда она красавицей да любимицей деревни не была), ни последний (Боги детей не дали). Вот и оставалось только плеваться в спины, да пенять, мол не так всё делаете, как деды учили. А коли и не так, ну и что с того? Зато никто в урочный день с соседом не ругался, у всех дело спорилось – дело-то путное! И косицу из колосьев сплели, и алой нитью перевязали, чтобы жито было красное, цветы да монеты привесили и даже старый лапоть дед Нафаня притащил. Мало подобных верований осталось в деревне, но Велесову бороду вязали каждый год. Быть может, потому не было случая, чтобы голодали?

– Смотри, – Серый указал на клоки тумана, успевшие слиться в белёсое озеро за нашими спинами. Мне, сонной, оно помстилось живым.

Велесова борода дрожала, трещала, исполняя диковинную песню. И озеро шевелилось, приближаясь к полю, вытягивалась в тонкую полоску дороги, пока та не уткнулась аккурат в ржаную косицу. А из косицы, разбрасывая жаркие искры, выглянул седобородый старец. Дедушко⁴⁸ был махонький, с ладонь разве, да, стоило ему показаться, начал расти. Только что был ростом с крепкого мужика, а тут, погляди-ка, почти великан в три сажени!

Я прижалась к Серому, боясь шелохнуться, спугнуть волшебство, а и себя выдать опасалась, озлить полевого духа.

– Вот же… – чуть не выругался мальчишка, но я поспешно закрыла ему рот ладонью. Не хватало ещё бранным словом прогнать Полевика⁴⁹. Ну как и урожай с собой заберёт?

Хоть и сидели мы на окраине поля, у самой дороги, старика рассмотреть могли. Да как иначе? Тот уже сравнялся ростом с небольшое деревце. Я даже могла видеть рожки на голове и аккуратный хвостик, кокетливо выглядывающий из-под длинной, до пят, рубахи. В том месте, где хвостик касался стерни, падали искры-маленькие солнышки. Полевик поднёс пальцы ко рту и задорно свистнул – в ушах загудело! И снова ветер покатился по полю, разнося тихий звонкий смех. А смех становился громче, разноголосее. Огоньки покатились по полю, разрастаясь, становясь ярче, оживая. И вот уже дюжина, не меньше, тонких, прозрачных, девушек плясали по полю, не боясь исколоть ноги. Волосы лучами переливались, призывая солнце полюбоваться на танец полудниц⁵⁰. Взмахнёт одна белым рукавом, поманит подружек и запляшут весёлым хороводом, приветствуя утро.

Довольный полевик вразвалочку ходил между девицами, зорко следил, все ли на месте, нет ли какой лишней плясуньи, польстившейся перетанцевать полудниц и выманить богатое приданное. Да и кого сейчас в поле встретишь? Урожай убран и до следующего года можно отдыхать, спать, как медведь в берлоге. Разве пару раз за зиму выглянуть, запорошить снегом овраги да ямы, чтобы невдалый путник провалился, и то шутки ради. А весёлым полуночницам-полудницам нечего делать на земле в холода. Пора им на покой, греться в скупых лучах Хоорса, пока не сменит его на небе молодой сильный Ярило⁵¹, не выпустит из-под замка баловниц. И снова будут носиться по полю весёлые девы, подкрадываться и бить сзади рукоятью серпа задержавшихся в жару у межи работников, станут играть с детьми, заводить на край поля – ищи, молодая мать, пугайся! И ловить путников, пытать загадками вместе с сестрицами-полуночницами. Понравится молодец – отпустят, а могут и защекотать насмерть, а то и к себе в услужение утащить – развлекай.

Белая борода цепляла клочья тумана, тянущиеся за дедушкой тропкой, плела хитрый узор. А полевик знай любовался на внучек, посмеивался в усы. Пусть им, чего бы не поплясать в последние тёплые деньки?

Солнце показалось над землёй, узрело сонными глазами приветствующих его красавиц. А старик-полевой тряхнул бородой и точно молока пролил – нарисовал туманную тропку, уходящую по солнечным лучам, как по лесенке, на небо, в покои, где до поры полудницам почивать. Шаловливые девы знай отплясывали, по земле, по тропке из тумана, им-то, духам невесомым, всё едино. Тонкие фигуры одна за одной двигались по дорожке вверх, в объятия к тёплому Богу, взявшемуся оберегать их до весны. А дедушка-полевик грустно смотрел вслед внучкам, прощаясь на долгий срок. Холодно ему будет здесь зимой одному, скучно. Благо, есть божья борода. В убежище всяко теплее будет. Да и приятнее – позаботились люди, не забыли старика. Надо будет и на будущий год их урожай от ветров да града поберечь…

Я заворожённо глядела, как хозяин полей последний раз перед зимой осматривает владения, как поправляет несжатые колосья. Серый держал меня за руку и сам боялся вздохнуть. В Выселках осталось мало поверий. Почти никто не крутит для младенцев куколок-куваток, что берегут детский сон, гонят крикуш⁵², не вышивает одёжу оберегами рода-племени и девку в мужском платье не погонят вилами со двора. Но в Полевика ещё верили. И он каждый год платил нам добром за добро.

Перестанут люди одаривать полевого духа, и обидится, уйдёт старик, а то и вовсе сгинет, не найдя нового пристанища. Долго ли ещё проживёт поверье?

Мы с Серым зевнули, стряхивая утреннюю дремоту, молча вытащили нехитрую снедь, два варёных яйца и по куску хлеба с сыром, и аккуратно положили на краю поля.

Глава 14

В дороге и палка товарищ

– Боги, у меня жена – зануда, – в ужасе пролаял Серый.

– Именно так. И я буду продолжать ныть. И тащиться нога за ногу! И тебя пилить, – добавила я подумав.

Волк клацнул зубами, но из-за умоляющего взгляда угроза получилась не очень убедительной. Он бы меня, может, ещё сожрать пригрозил. Но мы оба знали, что от такой сварливой бабы, как я, у него как минимум будет несварение.

А настроение у меня и правда было хуже некуда. В Малом Торжке мы провели всего пару дней, а я-то уж размечталась целую седмицу питаться блинцами Агриппины и париться в баньке. Не тут-то было! Стоило понадеяться на прекрасное утро, как радостный муж прибежал сообщить, что нашёл нам попутчика до самых Бабенок. И там всего-то чуть раньше с телеги слезть, по лесам поплутать, да пару петель по торговым дорогам нарезать, путаясь в мелких деревеньках, в избытке разбросанных у столицы. А у меня ещё прежние мозоли не зажили. Конечно, я была зла!

Справедливости ради надо заметить, что попутчик оказался мужиком хорошим. Весёлый и говорливый, он готов был травить байки без устали. И про хитрого пушного зверя, которого его сын ездил промышлять в Морусию, да так там и осел, женившись, и про торговлю в Малом Торжке, которая идёт всё бойчее с каждым годом. И про тёщу его, которая («хотите побожусь?) что ни ночь вылетает в печную трубу на старой ивовой метле и плюёт на соседские огороды. И про кума, что по пьяни отплясывал с анчуткой⁵³ до зари. И особенно про странные слухи, ходящие среди бывавших в Городище купцов.