– Глупец! – возопила я как можно громче, – сегодня ночью ты мог найти себе проблем десятками разных способов, но предпочёл этот! Вали-ка ты подобру-поздорову, пока не поздно, – менее пафосно, но не менее громко закончила я.

Можно было по-простому завопить и броситься наутёк. Оборотень услышал бы и примчался в любом случае. Другой вопрос, что, как ни крути, стрелы летают быстрее волков, а освобождать Серого от роли мужа так скоро я не планировала. Поэтому продолжала заламывать руки и грозить грабителю всеми небесными и земными карами.

– Эй, женщина, – боязливо замер преступник, глядя на растрёпанную, злую и изрыгающую ругательства меня, – вы полегче с проклятиями! Мало ли! – разбойник постучал прикладом себе по лбу. – Я ж и пальнуть могу!

– В кого, прошу прощения? – деликатно уточнили из кустов, – В слабую беззащитную женщину или в злобного говорящего волка?

Разбойник медленно повернулся к кустам.

Завизжал, как маленькая девочка, увидевшая огромного паука.

Закатил глаза и осел на землю. Тоже мне, благородная девица.

Волк брезгливо отряхнул над телом лапки:

– Делов-то.

Обыскав и связав мужика, мы пришли к выводу, что не только сегодняшний день был для него неудачным. Нами были обнаружены: старенький арбалет, который при ближайшем рассмотрении оказался помят и стрелял как минимум на сажень³⁴ отклоняясь от цели. Это я проверила опытным путём, случайно спустив тетиву и возблагодарив всех богов за то, что оружие оказалось столь же кривым, сколь и мои руки. Маленький нож, судя по запаху и степени тупости предназначенный исключительно для нарезки колбасы. Пырни меня кто подобным ржавым предметом, я бы предпочла скончаться от страха перед заражением крови. Надгрызенный солёный огурец в кармане. Девять мелких медных монет, бережно завёрнутых в тряпицу и припрятанных в рваный сапог. Завершала картину лежащая поодаль огромная шляпа с цветастым пером, которую обыскиваемый использовал в качестве мешка для найденных ценностей. Пока в ней одиноко лежали аккуратно сложенные штаны Серого. Муж тут же спохватился, что не мешало бы натянуть их на себя. К моему большому сожалению. Словом, вид у нашего несостоявшегося разбойника был настолько печальным, что ему впору было просить милостыню, а не вымогать. Мужика стало жалко. При ближайшем рассмотрении он оказался ещё менее пугающим. Мне сразу захотелось заштопать его изодранную рубаху, накормить болезного дурака и отпустить с миром.

– Я знаю этот взгляд, – нахмурился Серый, – чего удумала?

– Мне его жа-а-а-алко! – заныла я, – Посмотри какой тощий!

– Я тоже тощий. Что ж ты меня не жалеешь.

– Ты тощий всегда был, а этот явно голодает.

– Ага, жизнь разбойная – она тяжёлая.

– Ну Се-е-е-ерый!

– Он тебя ограбить хотел.

– Он сожале-е-ет!

– Он тебе арбалетом угрожал!

– Ну так только угрожал же, не стрелял.

– А выстрели он, тебе легче бы стало?!

– Так он бы промахнулся! Сам видел, как эта дура косит.

– Ну уж нет. Делить ужин с человеком, угрожавшим моей жене, я не намерен, – Серый скрестил руки на груди и отвернулся.

– Вот и замечательно. Там как раз всего две порции, – я принялась расталкивать неудачливого мужика.

– Да он же нас первому охотнику сдаст за серебрушку! – прошипел муж.

– Ну так и что теперь? Горло ему перегрызть?

Оборотень с готовностью клацнул зубами, соглашаясь с идеей.

Растолкать горе-грабителя оказалось не так просто: стоило ему немного прийти в себя, как Серый начинал подвывать или светить волчьей улыбкой. Мужик тут же снова терял сознание. С трудом приведя его в чувство и как маленького накормив с ложечки, я наконец смогла познакомиться со своим первым в жизни разбойником. Правда, знакомство явно вызывало у меня куда больший интерес. Надея, как представился гость, был родом из крохотной деревеньки на пяток домов, стоящей на холмистом берегу Рогачки. Воровством и грабежами он промышлял не так давно. Между Малым Торжком и Городищем все лесные владения были поделены куда более удачливыми разбойниками. Незадачливому хилому Надее оставался отдалённый глухой лес, куда достойные грабежа торговцы забредали разве что случайно.

– Вы не подумайте дурного, – умолял Надея, – я не душегуб какой! Крови на мне не было никогда, разве что петуха какого или белки. Да и та, поганка, вывернулась. Я бы и в вас стрелять нипочём не стал. Пугал… Токмо денег очень надо. Урожай сами знаете какой в последние годы был. Мамка меня и погнала из дому от греха подальше. А то слухи всякие ходили… Нехорошие. А так и я в Торжке небось не пропаду и им лишний кусок хлеба будет. Да только работу я себе в городе так и не нашёл. Руки у меня кривые видать. За что не возьмусь, всё валится. Я и подался в разбойники. Думал, накоплю деньжат, да вернусь в деревню видным мужиком. Уж тогда голодать не придётся. Да вот всё как-то не складывалось.

Надея всхлипнул, изо всех сил стараясь выдать звук за вздох. Тайком утёр нос о плечо (развязывать мы его пока не спешили – я всё-таки сердобольная женщина, а не идиотка).

– И давно ты по лесам слоняешься? – как бы невзначай уточнил Серый. Видать, его сильно задело, что он не унюхал вора сразу. Немудрено: от мужичка воняло дымом, зверьём и прелыми листьями, но никак не человеком.

– Да уж с весны, наверное, – вздохнул Надея.

Серый быстро развязал мужику руки, аккуратно сматывая верёвку. Освобождённый ошалело растирал запястья, наблюдая за действиями недовольного мужика.

– Значит так, – скомандовал муж, – насильно держать не стану. Но до Торжка мы тебя доведём. И работа тебе будет. У нас есть… знакомые. Но если пойдёшь с нами, давай уж по-честному. Никаких больше самострелов и разбоя. И за место, что мы тебе найдём, будешь держаться обеими руками. Согласен?

– Согласен! – обрадовался Надея. Он и сам уже был не рад, что свернул на кривую дорожку. – А можно мне… Я только до тайничка своего добегу. Там вещи у меня. Вы только, пожалуйста, никуда не уходите.

– Не уйдём.

– Честно-честно?

– Честно. Иди за своими вещами. Снимаемся на рассвете.

Надея припустил в заросли, оскальзываясь и путаясь на неверных после верёвки ногах.

– Чего это ты? -удивилась я неожиданной перемене Серого.

Муж не отводил пристального взгляда от удаляющейся спины.

– Эй, Надея! – окликнул он.

– Ась?

– Как деревня-то твоя звалась?

– Доеды! – радостно прокричал Надея. Кусты за его спиной сомкнулись, проглатывая убегающего.

Глава 9

Пять лет назад

Пора осеннего перегона

Стоило убрать огороды, начиналась пора свадеб. Девки, красивые и не очень, всё чаще стреляли глазами по сторонам, высматривая наиболее привлекательного неженатого парня. Ни одна об эту полную праведного безделья сытую пору не созналась бы, что всем давно известно, чьи сваты в какую избу пожалуют, что в наших краях отродясь свахи не бывало и, хоть среди молодёжи и бывают и ссоры, и расставания, по большому счёту, все прекрасно знают, с кем кому судьба уготовила век вековать. Нравы у нас были не строгие, а вот народу маловато. Так что, либо незадолго до осенин³⁵ самых красивых девиц родители гоняли на ярмарку – якобы торговать всякими никому не нужными мелочами, а на деле надеясь сбагрить любимую доченьку в семью какого-нибудь городского увальня, либо ещё с весны начинали готовить свадьбу с кем-то из деревенских.

Надо сказать, девки у нас были не промах. Случись что, себя отстоять сумеют. Правда, в одиночку отпускать дитятко всё одно боязно, да и городские женихи на дороге не валяются, так что чаще получалось целыми отарами. Вот все и привыкли полушутя звать эти караваны перегоном баб на торг в Малый Торжок.

Помнится, за подружкой сестры увязался в городе один нечистый на руку парнишка. Запустил, стало быть, он руку в сумку простой деревенской девке, думая, что дурёха и не поймёт, где выронила кошель со скудной выручкой. Но мужичку не повезло. Скудная выручка оказалась за кованые ею собственноручно украшения, ибо была Настасья дочкой кузнеца Фомы. И девкой она была крепкой, не хуже бати. Ну она ему руку и пожала. Да так, что два пальца переломала. Воришка взвыл и грозился жаловаться городскому управляющему, но тут… Словом, любовь пришла, когда её не ждали. Взглянул он в хмурые очи Настасьи, восхитился её сдвинутыми соболиными бровями, сглотнул слюну, разглядев массивные бёдра, повернув которыми она вполне могла ему и ногу сломать, и понял, что пропал.

Всю ярмарочную неделю он ходил за ней хвостом, пряча за спину, от греха, потрёпанную руку. Молил хоть словом обмолвиться, дабы услышать сладкий голосок. Настасья его, конечно, посылала, куда следует своим грудным басом, да только непонятливый паренёк не реагировал, продолжая млеть от любви. Он стоял у её лотка, пытаясь зазвать, хотя больше отпугивая, покупателей, ночевал у двери, за которой скрывалась Настасья (от чего его вид с каждым днём становился всё более печальным), клялся всеми богами, что, если Настасья ему прикажет, больше в жизни не возьмёт чужого, а если прикажет иное, будет красть у богатых и раздавать бедным (ходят слухи, что впоследствии так и сделал). К концу недели нервы простой деревенской девки не выдержали неадекватных ухаживаний городского сумасшедшего. Она хорошенько отмудохала его кованой подвеской, зажав в переулке (подвески, кстати, после того случая начали пользоваться бешеным спросом у барышень, желающих уметь за себя постоять). Но, то ли парень оказался двинутым изначально, то ли крепкие руки дочери кузнеца выбили из него последний ум. Он тут же признался ей в вечной любви, заявил, что она будет его прекрасной дамой и объектом поклонения, и он намерен стать достойным её внимания. Несчастный ушёл. Настасья вернулась в деревню. Казалось бы, трагическая развязка прекрасной истории любви, ан нет. Через год многозначительно вздыхающая Настасья заявила, что её герой стал достойным, собрала манатки, закинула на плечо молот, который с трудом поднимал даже её обожаемый папа, и ушла в закат. Родители махали ей вслед и обливались слезами гордости за дочурку, которая нашла-таки себе городского жениха.

В один из таких осенних перегонов попала и Люба. Мама всё больше пожимала плечами, искренне считая, что моя сестра и так мила каждому, женихи сами съедутся из соседних сёл, отбоя не будет – выбирай любого. Это и понятно, какой любящей матери в радость отпускать свою кровиночку за тридевять земель? А и в соседний город – всё одно жалко. Уж лучше вы к нам. Папа же с удовольствием собирал старшенькую на выгул, приговаривая "вот выскочишь замуж за городского, да в деревню его к нам утащишь. а мы люди старые – в город, на ваше место. Чтоб вам тут не мешать…". Справедливые вопросы наивной Любы о том, зачем это ей из города ехать обратно в деревню, он успешно пропускал мимо ушей. Мама лишь хмыкала, небезосновательно полагая, что муж готов жить хоть в горах, лишь бы его лишний раз не выгоняли на огород. Каково же было моё удивление, когда родители уставились на меня с вопросом:

– А ты чего сидишь? Иди собирай вещи!

– А что, уже из дома выгоняете? – лениво поинтересовалась я.

– А то. Решили избавиться сразу от обеих, – без тени улыбки сообщила Настасья Гавриловна, – за сестрой кто присматривать будет? Или ты думаешь, что она сильно умнее тебя? Без родительской опеки небось натворит чего!

Я подняла левую бровь. Этому жесту научил меня Серый. У него, мерзавца, получалось и ушами шевелить, и носом… Не мальчишка – мечта! В общем, этот жест был призван показать моё недоверие.

Но мама выбрала куда более веский аргумент, просто прописав мне плюху. Решив не нарываться на неприятности, я юркнула в свою комнату, на прощание состроив противную рожу.

– Женщина, ты что творишь? – трагически возопил папа, – по мне, так они вдвоём вдвое больше урезин наделают. Да и рано младшенькой ещё на перегон. Это Любава у нас красавица на выданье.

– Воспитание! – подняла палец вверх мама и объяснила удивлённому мужу: – чем больше на них ответственности за других, тем ответственнее станут они сами. Я в книжке читала. А через год-два и младшая на выданье будет. Как раз и расцветёт к тому времени. Заметил, как Фроська-то похорошела за последние пару лет? И друзья сразу новые появляться стали. Тот же Серый. Тоже ничего мальчишка. Считай, мы просто раньше спохватились.

– По-моему, – заметил Мирослав Фёдорович, – камня на камне наши доченьки на той ярмарке не оставят.

Папа всегда знал меня лучше.

– Поэтому мы и отсылаем их в другой город, – туманно закончила начитанная Настасья Гавриловна.

Ехать не хотелось. Меня терзало смутное подозрение, что родители что-то задумали. Да и целых полдня, а то и день пути с сестрой, с которой у меня не так уж много общих интересов, не радовал. Ну о чем, скажите на милость, мне с ней говорить? Рассказывать, что черникой по воробьям стрелять получается более метко, чем сухим горохом, зато горохом веселее, потому что куры ругаются громче? А ей мне что? Что щёки надо не свёклой, а бычьим помётом мазать? Или как она там ещё изгаляется над своим лицом? Пришлось несколько раз напомнить себе, что сестру я всё-таки люблю.

– Сердечко моё, помочь тебе собраться? – поинтересовалась эта до мерзости благожелательная красавица. Поинтересовалась искренне, с заботой. наверняка желая помочь. Но я никогда не могла удержать язык за зубами.

– Чтобы мы до ночи сидели у сундука и охали, что нам надеть нечего?

– Так ведь и правда нечего! – рассмеялась Любава. – Красоваться нечем – самый новый сарафан аж весной куплен, а рубахи такое старье, что даже моль есть отказывается! А у тебя хоть юбка приличная есть? Или ты городским красавцам хочешь парнем показаться? Говорят, и такие любители бывают, мало ли…

Люба щебетала без умолку весь вечер. Моя дорогая сестра была настолько чудесной девкой, насколько это вообще возможно: красива, добра, заботлива, улыбчива и весела, кажется, круглые сутки, прекрасная хозяйка, с единственным недостатком, который все находили очаровательным, – непреодолимой любовью к тряпкам. Такого количества сарафанов, юбок, платков и расшитых каменьями поясов не было ни у кого. Папа, искренне не понимающий, перед кем в нашей деревеньке можно таким богатством хвалиться, безропотно скупал всё по первому требованию дочери. Любаву любили все. Повлияло ли имя долгожданного первого ребёнка на её характер или такую хохотунью было не расстроить самой Маре, непонятно. Всё в ней было прекрасно.