Наверное, поэтому я никогда не была особо близка с сестрой. Нет, я тоже её любила. Как и все. Обаянию красавицы с льняными кудрями и лицом, расцелованным солнышком, было невозможно противиться. Мама говорила, что Любава родилась с рассветом. С новым днём пришло счастье в семью, которая уже и не надеялась на такое чудо – долго детей не могли народить. А я? Я родилась в самый холод. Если сестру приветствовал день, то меня выплюнула ночь. Роды шли тяжело и мать ещё долго от них оправлялась – в безлунную холодную темень ни одна соседская повитуха не могла добраться до Выселок, а баба Ведана, принимавшая сестру, как назло, уехала пережидать холода к родственникам в Пограничье. Вот и получилась я от рождения вредная, крикливая, неугомонная. Может, потому и назвали меня, как Ведана говорила, радостным именем. Чтобы характер пересилить. Не вышло.

Ох и намучались они со мной! Сколько вынесли-вытерпели, не упомнить. Бессонные ночи, беспричинные обиды, ссоры, из-за которых я нередко убегала из дому (все считали, что я прячусь в лесу, поэтому, чтобы не случилось чего, предпочитали со мной не ругаться вовсе. Но я, как ребёнок, хоть и вредный, но здравомыслящий, предпочитала далеко не ходить и пряталась на чердаке). Словом, к десяти годам на воспитание неудавшегося отпрыска махнули рукой. Вот и росла я мальчишкой в противовес умнице-сестре.

Увидев нас рядом, никто бы нипочём не узнал в нас родню: Любава, вся в мать, статная, круглая, плавная… Стоило ей из окошка выглянуть, все норовили хоть глазком на неё поглядеть, сразу радостнее на душе становилось. Я же была как цыганами подкинутая. Говорили, что я уродилась в деда – тощая, неуклюжая, чернявая. Дед-то красавцем считался, но что для мужика – почёт, для бабы – горе. Особенно если баба эта вместо того, чтобы, как полагается, печь пироги да вести хозяйство, носится по лесам, рыбачит, просится на охоту. Почём несмышлёному ребёнку знать, что на охоту ходят не столько за птицей, сколько за бутыльком, надёжно припрятанном у лесного озерца. Дали мужики попробовать ("какой же ты иначе охотник!") – неделю плевалась.

Я любила семью. Но не умела жить так, как они живут. Кто-то мог бы сказать, мол, "чувствовала себя чужой", да тоже нет. И меня любили. Хотя теперь понимаю, что было это ой как непросто. Но жизнями мы жили разными. Потому я и не понимала, зачем на ярмарку в город вместе с сестрой отправляют меня.

Однако делать нечего. Прятаться на чердаке мне уже не по возрасту, да и, что греха таить, я надеялась втайне прикупить на ярмарке обновку. Ну как завернусь в яркий платок и окажусь чуть не краше сестры? Хотя ладно. Задачи перед собой надо ставить выполнимые. Но уж больно хотелось хоть раз почувствовать, что восхищённый взгляд обращён не на Любаву, а на Евфросинью… А то уж сильно мне не понравился взгляд Серого, когда мы с сестрой перетаскивали в холодное капусту. Мало того, что не помогал, а сидел в теньке у забора, так ещё и глазел бессовестно. Я тогда, помнится, со злости его осадила:

– Глаза не перетруди смотревши, лодырь!

Серый почему-то смутился и глазеть перестал. Но помощи от него мы тоже не дождались. Друг предпочёл сбежать или, как выразился позже, "отступить перед лицом опасности".

Вздыхая о своей загубленной неудачной внешностью жизни, я быстренько покидала вещи в узелок. Мне надо немного: штаны, две рубашки, резной гребень с крестом Лады³⁶ – давешний подарок Серого – да мешочек с монетами. Дома-то мне покупать нечего, чать голодом не морят, да ещё и одевают, поэтому мешочек за мои пятнадцать зим успел наполниться не только мелочью, но и монетами покрупнее. Глядишь, и на что дельное хватит.

Любава традиционно попричитала о том, что когда-нибудь ей таки придётся заняться мной всерьёз и объяснить, как должна вести себя умная женщина, и пошла спать, хитро сверкая глазами. Знаю я это её "пошла спать". Вон уже у калитки ошивается. Небось, потому Любка меня своим обществом и наградила, что ухажёр раньше подойти не мог. Вот сейчас загуляет до петухов, а завтра ныть будет, что выглядит не выспавшейся. И чего дурёхе в городе надо? Мама права, у нас любой рад будет её в жёны взять. Только пальцем укажи. Ладно бы какая обычная девка, но Любава-то чудо как хороша. Ей не за чем ехать в чужие края, чтобы приглянуться молодцу. Дома и в соседних сёлах не осталось никого, кому бы она голову не вскружила, да всё ищет, ждёт непонятно чего…

– Не меня ли в столь поздний час ждёте в своей опочивальне? – вопросила лохматая голова в окне. Серый, не дожидаясь приглашения, оседлал подоконник и барабанил ногами по стене.

– Слезай, дурак! Мама увидит – взашей вытолкает.

– И правильно сделает, – согласился друг, – мало ли мы чем с тобой тут занимаемся.

– Не тебя вытолкает, а меня. Лук вязать, раз уж не сплю. Будто ты её не знаешь.

– Ещё как знаю. Она ж и меня работать припряжёт! – с суеверным ужасом проговорил Серый и аккуратно слез с подоконника в комнату, на всякий случай прикрыв ставни. – Я ещё помню, как по весне неудачно у вас задержался. Пока всю грядку под морковку не перекопал – не вырвался.

– Так уж и всю? Копнул раза два и дёру, врун!

– Мне виднее. Это я, перелезая через забор, штаны порвал.

– А зашивал их тебе кто? Уж не я ли?

– Ладно, сойдёмся на том, что я защищал вас от кровожадного подземного червя людоеда, а штаны пострадали в ходе сражения.

– Мой герой! – я приложила руки к груди и приготовилась падать в обморок. Как у сестры у меня, конечно, не получилось, но вышло всё равно убедительно.

– Сразу бы так, – деловито кивнул Серый, но подхватить меня даже не попытался. Пришлось падение в обморок отложить до появления более расторопных молодцев. – А зашила всё равно криво. Куда собираешься? Никак побег? Я с тобой, только пряников у тётки стащу!

– Да какой побег, – отмахнулась я, – у нас осенний перегон баб.

– А ты тут при чём? Ты ж как-никак ещё в невестах не ходишь.

– Да за Любавой следить отрядили. Вроде как родители решили, что старшая ответственная сестра вдруг решит чего натворить, а неугомонная я внезапно стану умной и её спасу.

– А тебе не приходило в голову, что это просто пробная грядка?

– Чегобная?

– Пробная. Вот ты когда-нибудь сажала новые семена, которые непонятно, взойдут ли вообще, а если взойдут, то что из них вырастет?

– "Когда-нибудь"! Да мама каждый год непонятной гадости от соседки приносит. Потом ешь какую-нибудь репку, а это не репка вовсе, а экзотический овощ из стольного града, который все модницы потребляют. И ещё повезёт, если мы этот овощ потреблять правильно будем. А то, помнится, всю зиму давились странной корявой редькой, а потом выяснили, что она только как пряность и идёт.

– Ну?

– Баранки гну! При чём тут огород?

– Да при том, что тебя туда посылают сейчас, чтобы ты, когда время придёт, не перепугалась и не ушла в подполье, – Серый постучал согнутым пальцем мне по лбу и улёгся на кровать. Прямо с грязными ногами.

Я ошалело крутила головой.

– Не-е-е-е. Меня на перегон отправлять никак не могут.

– Чего это?

Я рассмеялась. Ох уж этот наивный Серый. Не хотелось бы его разочаровывать, но…

– На ярмарку отправляют красавиц, которые могут себе отхватить жениха в городе.

– Ну? – Серый смотрел на меня непонимающе.

– Красивых, Серый!

– И?

– Красавиц! Умниц! Тех, на кого смотреть приятно!

– Да понял я, понял! Так а тебя чего не отправят?

– Да рожей не вышла! – не выдержала я. Мне вдруг стало обидно. Ну вот зачем этот дурак вынудил меня сказать это вслух? Да ещё и ему. Знание, к которому я привыкла с детства, когда заходившие в гости соседи наперебой хвалили Любаву, а обо мне умалчивали или подбадривали, "наверное, умницей вырастет", сегодня, наконец, осилило путь от головы до сердца. А Серый шутил. И от этого было ещё обиднее.

Каждая женщина, будь ей десяток зим от роду или давно пора собираться на тот свет, втайне недовольна собой. Самое интересное, что мы, эдакие коварные создания, жалуясь, ждём слов утешения и похвал. Вот и я втайне надеялась, что Серый заявит, что я, мол, если не самая красивая, то очень даже ничего, а при вечернем свете так вообще загляденье. А я буду рыдать у него на плече и всхлипывать, демонстрируя, что не верю ни единому слову. Может, ещё кулаком вдарю. Но чего у моего друга было не отнять, так это непредсказуемости.

– Дура, – заключил Серый.

От неожиданности я сразу передумала рыдать. Жаловаться приятно, когда тебя любят. Когда же начинают оскорблять, хочется как-никак защитить и без того страдающую честь.

– Кто дура? Я дура?!

– Ну ты, – подтвердил Серый.

– А если я тебе сейчас фонарь под глаз залеплю?

– Будешь падшей женщиной. Потому что я увернусь, а ты на пол рухнешь.

Доля истины в его словах была, поэтому в драку я не полезла, а ограничилась пинком в сторону собеседника. Наудачу. Естественно, промахнулась.

– Ох и вредная ты баба, – протянул приятель. – Тебя не то что даром, с приплатой хрен кто замуж возьмёт! Но надеяться на твой поганый характер я не буду, а, так и быть, лично обеспечу провал мероприятия. Поверь мне, никто на вашу стайку даже смотреть не будет.

– Это почему же? – на всякий случай возмутилась я.

– Потому что завтра с вами едет настоящая женщина. Воистину прекрасная, опытная, знающая, о чём мечтают мужчины…

– Баба Бояна что ль?

– Я!

Таинственный, как стащивший куриную ногу кот, Серый так и не посвятил меня в свой план. Упёр пару тряпок из Любавиного сундука и исчез в ночи. Я только пожимала плечами, выполняя наказ "не волноваться и смирно идти на убой". Собственно, я была стойко уверена, что никакого убоя не предвидится и еду на ярмарку я исключительно в качестве сопровождающего старшей, умной, хозяйственной, но, тем не менее (видать, семейное), дурной сестры. Предположим, выйти замуж прямо там, в городе, не сообщив радостную новость родителям, ей было слабо, а вот растратить все заработанные монеты, а заодно подписать пару дарственных в обмен на невероятные шелка за баснословные деньги – в самый раз. Пожалуй, Любаве и правда не помешает соглядатай.

Солнце не так давно показалось над горизонтом. Утренняя свежесть радовала и бодрила, но я не давала себя обмануть: комары вчера толкли мак стаями, а солнце садилось чисто³⁷ – будет зной. Вроде пора бы уже первым холодам спускаться на землю, ан нет. Не желает летнее тепло передавать осени своё царство, держится цепкими горячими пальцами из последних сил. Невероятные ароматы засыхающей после буйного цвета травы, смешанные с доносящимся от печи обещанием куличей, пирогов и ватрушек, томили меня нежеланием отправляться в не слишком дальний, но всё ж таки непростой путь. Вот уеду, кто будет любимый угол на лавке просиживать, советовать, с чем стряпать пироги? Утешением служило лишь то, что чудесная выпечка предназначалась на продажу, а значит, ехала с нами.

Сестра у меня – девка хозяйственная, любому мужику на радость. Вскочить с постели, когда до вторых петухов ещё спать и спать, – для неё дело привычное. По мне, так проще не ложиться вовсе. Того лучше – махнуть рукой и оставить дрожжи до зимних холодов, когда натопленная печь заполняет дом пряным духом сухой глины и золы, когда ватрушки с хрустящей корочкой сами просятся в рот. И ты таскаешь их по одной, всякий раз убеждая строгую хозяйку, что ты только попробовать – ну как сырые? – и жуёшь, обжигаясь, дуя на пальцы, роняя рассыпчатый творог на колени и снова обжигаясь. А потом вскакиваешь и несёшься к заслонке, честно-причестно обещая, что ну вот эта – точно последняя. Надо же проверить вторую партию.

В такую жару, что царила последнюю неделю не то что горячие пироги, холодный квас в горло не лез. Представить себя у раскалённых углей и огромных противней, с ног до головы уделанной липким тестом… Бррр! Вот уж лучше сбегать проверить заячьи силки, на обратном пути добыв добрую пригоршню грибов – потомить вместе с кашей.

Зато Любава была неутомима. Сестра крутилась у печи. Раскрасневшаяся, дородная, в белоснежном переднике, с мучной полосой вдоль темени, она была настолько уютной, домашней и, как ни странно, любимой, что я чуть не расплакалась. Пускать слезу по-настоящему я, конечно, не собиралась. Но красавица, тихонько мурлыкающая себе под нос жальную песню, того стоила. Я с завистью подумала, что выбранный ею в мужья вполне может скоротечно скончаться от сердечной болезни, поражённый выпавшему на его долю счастью. И никто его не осудит. Я так и не произнесла вслух шутку, что невыспавшаяся Любава рискует уснуть под лотком со сладостями прямо на ярмарке, упустив всех женихов.

– Чего стоишь? Помогай! – Любка задорно повела локтем в сторону полузаполненного кузовка. Я тяжело вздохнула, всем своим видом показывая, что меня здесь не любят, не ценят, гоняют по чём зря и вообще мне лень. Но пироги в кузовок складывать пошла. И даже не удержалась, умяла парочку, махнув рукой на жару, жажду и прочие неприятности, до которых ещё дожить надо.

– Фкуфно, – подытожила я, одной рукой запихивая в рот золотистую корочку самой красивой ватрушки, а другой стряхивая в кузовок менее удачные.

Ну помнутся немного, не беда. Люба так готовит, что их покупатели расхватают, как только распробуют. Если, конечно, свежая выпечка не задохнётся, переживёт полдня жары и ночь на постоялом дворе, где традиционно останавливались деревенские. "Недорого и не слишком грязно" – таков был девиз удачно выскочившей замуж Агриппины.

Агриппина тоже была из Выселок, немолода, недурна собой, хоть и больше умна, чем привлекательна, и уже успела дважды побывать замужем. Первого супруга глупо задрал медведь, приходивший в гости не иначе как к садовой сладкой малине. А вышедший ночью на недалёкую прогулку муженёк, с вечера подвергшийся неумеренным возлияниям, не сумел найти со зверем общего языка, приняв его за кума (немудрено, кстати, ошибиться) и попытавшись расцеловать в обе щёки. Агриппина, отгоревав положенное, не пожелала вести оставшееся в наследство хозяйство в одиночку. Детей им боги не дали, и, помнится, неглупая женщина этому даже радовалась, дескать, муженёк оказался не подарок. Невзирая на немалые тридцать с лишним зим, вдова исправно несколько сезонов ездила с только входящими в женский возраст девчонками на ярмарку. И даже писаные красавицы те несколько лет не могли сыскать себе жениха.