Но Макошь³² та ещё шутница. Ей одной ведомо, зачем к нити жизни несчастной женщины она приплела нить племянника. Конечно, через несколько лет сестра понесла. И родила красавца-сына, становящегося со временем всё более похожим на отца. Да только вырастить его не смогла. Привела, испуганного, израненного, зарёванного ребёнка тёмной ночью. Молила защитить, воспитать. Глаша пообещала присмотреть за мальчишкой, хоть и знала, что никогда не сможет его полюбить.

Она умела ненавидеть сестру. Такую улыбчивую красавицу. Но уставшая женщина меньше всего походила на счастливую мать. Как безумная, она кралась огородами, непрестанно озираясь. И убежала, едва попрощавшись с сыном.

Жива ли ныне? А и не всё ли равно.

А мальчонка прижился.

– Тёть Глаш! – Серый ввалился в дом, принеся с собой свежую прохладу, – я там дров притащил. Надо ещё что?

Глаша испуганно вздрогнула, собирая в кучу и нелепо прикрывая тряпицей свои богатства. Она научилась ненавидеть сестру со временем. Но обещания держала всегда.

Серый, довольный скорым примирением с подругой, даже не попытался сбежать, когда, попавшись тётке на глаза, был отправлен чистить дорожки от снега. Задумался о приятном, улыбался под нос и заметил двоих гостей только когда уткнулся в чужие сапоги здоровенной лопатой. Парень неспешно отряхнул снег с инструмента, вытер потёкший от работы на морозе нос, опёрся о черенок и только тогда взглянул на пришедших.

– Ну?

Гринька готов был хоть сейчас броситься в драку, лишь бы согнать самодовольную улыбку с лица приезжего наглеца. Но Петька был старше, крупнее и сильнее. Проще говоря, Гринька надеялся, что он ударит первым, перетягивая на себя внимание.

– Бить тебя пришли! – радостно заявил детина.

Петька, хоть и был ростом почти со взрослого мужика, а в плечах так ещё и шире иного, на забияку не походил. Прошли буянные детские годы. Ныне лицо его, и без того красивое, что все девки млели, всегда оставалось добродушным, представить сложно, как вот этот богатырь с льняными кудрями будет кого-то колотить. Разве что стоять ему посреди поля брани, с мечом, сверкающим в закатном солнце, наперевес, да задумчиво смотреть вдаль, скорбя по ушедшим. Потому как сам на битву припозднился.

– Ну бейте, – равнодушно кивнул Серый.

– Так негоже, – решил Петька. – Люди смотрят. А позорить тебя нехорошо. Пошли.

Петька повернулся и зашагал к поляне за деревней. Гринька, хоть и надеялся почесать кулаки, пока злоба не ушла, подумал, что так даже лучше – можно вволю помахаться, пока никто не видит. Серый плюнул на недочищенную снежную дорожку, перелез через сугроб и отправился догонять обиженных невесть чем недругов.

Гринька, конечно, не утерпел и замахнулся первым. Петька только неодобрительно поморщился: что бы там ни было, а бить со спины негоже. Но делать нечего. Раз уж пришёл, начинай, что задумал. И тоже запустил кулак. Серый выглядел почти смешно: всё такой же тощий угловатый мальчишка, пусть и вытянувшийся ввысь, и два здоровенных широкоплечих бугая. Разве можно бить слабейшего – зашибёшь ведь ненароком! Но Серый не был слабым. Больше не был. Он подхватился с места и два тяжёлых тела, стукнувшись лбами, рухнули в один сугроб.

– Злые вы какие-то… – протянул «слабейший». – За что бить-то решили?

– А нечего… Как ты там говорил? – растерянно обратился Петька к другу, – гоголем вышагивать.

– Девкам нашим под подолы заглядываешь!

Гринька взревел и бросился снова.

Серый сделал лёгкий шаг в сторону. Такой же, как вчера, когда учил Фроську драться.

– А-а-а-а, – понимающе протянул он, – ревность.

Гринька ударил снова и опять промахнулся. Тяжело дыша, пытаясь унять колотящееся сердце, он вращал глазами и орал:

– Нечего тебе в нашей деревне делать! Не звали! Вали, тварь! Убирайся!

– Ну так прогони, ревнивец. Или ты только пятками сверкаешь, когда до дела доходит? – осклабился Серый. Нехорошая это была улыбка.

Гринька незаметно моргнул другу. Знавший его с детства Петька понял намёк и напал одновременно. Серый согнулся под натиском мощного кулака, но и сам не упустил возможности – успел легко, едва заметно провести ладонью по бычьей шее Гриньки снизу-вверх. Глаза нападавшего удивлённо расширились, руки, только что тянувшиеся к чужой шее, рванулись к собственной. Гринька бил себя в грудь, пытаясь втиснуть воздух в перехваченное болью горло и не мог.

Если правильно рассчитать силу и точку удара, особого вреда он не нанесёт. Скоро Гринька придёт в себя, сможет нормально дышать и, зная его поганый характер, снова полезет в драку. Но Серый бил человека не впервые и прекрасно знал, что ему хватит времени на второго противника. Петьку он уложил быстро. Рослый детина был миролюбив и дрался скорее за компанию, чем от злобы. Сильно избить он не пытался, в крайнем случае надеялся поставить хороший синяк под глаз. Поэтому Серый даже не стал разрисовывать ушибами его лицо – пусть и дальше девки любуются. Только поставил подножку и хорошенько ткнул головой в сугроб – остудись. Петька тут же замахал руками – сдаюсь. С Гринькой сложнее. Ведомый чистой злобой, ненавистью, взращиваемой понемногу не первый год, он не думал ни о чужой жизни ни о своей. Мог по глупости оступиться, сломать ногу, да и остаться хромым на всю жизнь. А мог, как уже пытался, взяться душить врага в порыве ненависти. Да не пока не сдастся, а покуда не посинеет. И лишь потом начнёт думать, что учудил. Оставлять парню метки на всю жизнь Серый не хотел – и так нажил себе врага, сам того не ведая. Но не вязать же его теперь, пока сам себе случайно не навредил?

А почему, собственно, и не вязать? Серый улыбнулся.

Пнул ревнивца под зад, заваливая в снег. Тот только вяло дрыгал ногами, не соображая, где за этой тёмной пеленой спрятался враг. Вытащил из Гринькиных портков пояс и хорошенько хлестнул парня пониже спины. Парень заскулил от унижения. Кажется, он бы предпочёл остаться калекой.

– Никогда. Не нападай. Вдвоём. На одного. – Серый каждое слово сопровождал хлёстким ударом, как пощёчиной. – У человека. Должна. Быть. Честь. А ты. Её. Замарал.

Победитель неспешно скрутил поясом руки лежащему на земле, притянул их к ногам. Гринька протапливал снег пунцовой физиономией и капающей слюной. Петьке он связал только руки. Надо же как-то непутёвым драчунам возвращаться домой.

Отойдя на сажень, Серый обернулся и отвесил издевательский поклон:

– И не извольте беспокоиться, добры молодцы. Защиту Фроськиного подола я беру на себя. Так что вам к нему лучше и на версту не приближаться.

Глава 8

С волками жить

– А ты веришь в колдовство?

Муж ехидно заржал.

– Не-е-ет. Ты что? Лешие, водяные, оборотни – это всё сказки!

Для большей убедительности Серый чуть изменил вид челюсти и щёлкнул волчьими зубами.

– Да ну тебя, – я схватила его за вытянувшуюся морду, игриво потрясла из стороны в сторону и выпустила.

Серый устроился у моего бедра и доброжелательное настроение сгонять не желал. Поэтому добавил:

– Мне никогда об этом думать не приходилось. Я родился в семье, где папа-волк может спокойно лежать на ногах мамы-человека, пока она не согреется, а потом и сам превратиться. Меня скорее удивляли люди, которые упрямо делали вид, что ничего необычного вокруг не происходит, а бабкины сказки – не реальная история, а вымысел сумасшедшей старухи. А ведь каждая сказка когда-то была живой.

Я вздохнула. Никому не нравится чувствовать себя дураком. А колдовство лишний раз напоминает людям, как мало они знают о мире, как глупа и наивна их уверенность в собственном превосходстве.

Бабушка Матрёна рассказывала, когда она была ребёнком, многие ещё жили в мире с Богами: всякий раз брали с собой угощение для старого знакомца лешего, искренне благодарили Волоса за щедрый урожай, просили водяного не обидеть, заходя в воду. И всякий раз знали, даже если ответа не слышно, их всём равно видят и оберегают незримые силы. А теперь… Теперь в прыжках через костёр на Купалу, в подношении блинов солнцу на Масленицу нет ни любви, ни страха. Люди решили жить в другом мире. В мире, который проще и понятнее. Пройдёт время, и обычаи, которые чтим мы, потомки станут считать смешными и ненужными. Превратятся они в шутку или того хуже – в повод лишний раз выпить хмельного напитка.

Я не хотела жить в таком мире.

Мой муж был живым воплощением памяти предков. Напоминанием, что в каждом сердце ещё хранится толика древнего знания. И, если лишиться его, в сердце образуется пустое место. Словно забыл что-то очень важное, а что – не упомнить. Можно попробовать заполнить эту дыру чем-то новым: семьёй, детьми, заботами о хлебе насущном, в конце концов. Но сумрачным вечером, выходя на крыльцо и вдыхая запах прелой листвы, ощущая клочья тумана на тёплых щеках, любой задумается, а не продешевил ли?

– А тебе никогда не было страшно? – подал голос муж.

Я хмыкнула:

– Тебя что ли бояться?

– И меня в том числе. Ты же много чего повидала. Неужто не хватило с лихвой на всю оставшуюся жизнь? Никогда не хотелось забиться под лавку и закричать «это всё сон! Не было такого!».

Я припомнила первую встречу с жуткой непонятной силой. Ох, как мне тогда хотелось забиться под лавку и закричать!

Я покачала головой.

– Ни на что не променяю. Я теперь… Как будто умнее других. Я ведь пережила такое, чего иные и не видели. И спаслась.

– А мне не так повезло, – протянул Серый, – мне жениться пришлось!

И увернулся от последовавшего за высказыванием пинка. Ловкий.

– Пробегусь-ка я по округе перед сном, – решил оборотень. – Проверю, всё ли в порядке.

– Да что тут может быть не в порядке? – отпускать от себя живую грелку не хотелось до ужаса. – Охотники отстали больше сотни вёрст назад, лес глухой, ночь на дворе. Все уважающие себя убийцы и кровопийцы спят давно.

– А я, значит, себя не уважающий. И неспокойно мне как-то. Дымом воняет.

Я принюхалась. Ну да, дымком откуда-то тянет. Вполне вероятно, что и от нас. Или ветром из деревни какой донесло.

– И вообще многовато человеческих запахов для глухого леса.

– Да мало ли кто здесь шастает, – беззаботно отмахнулась я, – вдоль торгового-то пути.

– Ты уж определись, пихнул меня Серый, – то у тебя лес глухой и нет никого, то шастают почём зря. А на мне, между прочим, ответственность. Если тебя кто-нибудь, окромя меня, во сне придушит, твоя мама меня найдёт и без хвоста оставит.

Я захихикала. Она может. Любых ищеек обгонит и все выступающие части тела повыдергает.

– И лес глухой. И шастают, – подытожила я. – Небось торговцы специально подальше заходят для ночёвок, чтобы не грабанул кто. Тут разбойников как собак. В смысле, волков. Хоть один да сыщется. О, это я зря ляпнула. Ну иди, иди. Не вернёшься к ужину, съем всё сама без зазрения совести, – сообщила я смыкающимся кустам. Из кустов вместо ответа полетели штаны.

Я собрала веточек посуше и умостила их под раскидистой дубовой кроной, чтобы дым был неприметным. Торговцы торговцами, а лишнее внимание привлекать не след. Развела жидкий огонёк, наполнила котелок загодя набранной чистой водой. Да, привычна я стала к лесу. Раньше, бывало, из ручья напьёшься и уже мнишь себе великим путешественником, давно не спавшим под крышей. Теперь иначе. Уже не мучаешься в полусонном забытьи от холода ночью, не пугаешься кажущихся враждебными звуков, не боишься вглядеться в темноту листвы, делая вид, что не заметил подозрительной тени, не дрожишь под пропитанном росой одеялом… Хотя нет, под мокрым одеялом всё-таки дрожишь. От росы никуда не денешься. Мы с Серым много ночей провели в лесу. И ни одна из них не была такой приятной, какой мнят её юные восторженные девицы, мечтающие убежать из дому. Но и мучением ни одна не стала. Помнится, однажды, заприметив свежие медвежьи следы, я так перепугалась, что решила ночевать на дереве. Невзирая на уговоры Серого, убеждавшего, что любого зверя почует за версту, так и не слезла. Оседлав ветку, толком уснуть не сумела, зато мужу приходилось каждый раз, когда я начинала дремать и, соответственно, сползать с насеста, забираться наверх, обзывать меня кликушей³³ и придерживать от падения. Честно говоря, я на его месте просто столкнула бы жену вниз. Но Серый оказался заботливым. Или очень ехидным. Потому что всю следующую седмицу он ближе к ночи находил палку покривее и предлагал мне умоститься на неё для сна.

Отсидев положенный срок в кустиках, я вернулась к стоянке, чтобы наткнуться на личность неприглядного вида, нагло шуровавшую в котелке.

– Что-то каша у тебя жидкая, девица, – заявила личность, облизав ложку и снова запустив её в наш ужин. Нет, я не брезглива. Но вид у незваного гостя был такой немытый и потрёпанный, что сразу стало ясно, ужин отправится в ближайшую яму, как только у меня появится возможность. А ещё лучше на голову мерзавцу.

Я потянулась к ножику за поясом. Разве грибы резать годится. Убить никого не убью, но всяко спокойней будет.

– Но-но! – немытая личность предупреждающе направила на меня самострел. Арбалет под стать хозяину, видавший и лучшие дни, но вполне готовый к схватке. – Руки-то на виду держи.

Грабитель (а это был именно он – самострел избавил от сомнений) всё пытался изобразить злобный оскал, угрожающе покачивая оружием. Получалось плохо. Оно ходило в трясущихся руках ходуном и ужаса не внушало. Я заржала как можно более издевательски. Мысль о моей безвременной кончине и, возможно, последующим за ней насилием (порядок может меняться в зависимости от предпочтений нападающего), конечно, не смешила. Смешил кривой арбалет и грабитель, сам, кажется, меня малость побаивающийся. Но воительница я, как известно, никудышная, так что следовало потянуть время, пока не вернётся муж. А хохочущая в лицо вооружённому мужику женщина хилого вида как минимум должна вызвать интерес. Смех у меня вышел, скорее, зловещим, но грабитель не знал, что зубы его жертвы тоже клацают от страха. Так что, сойдёт.