В ту ночь Персефона и Аид, оставив двоих смертных наедине, вернулись в царство мертвых. В их покоях, где воздух был пропитан ароматом ночных фиалок, горели факелы из фосфорного пламени. Тени скользили по каменным сводам, отражаясь на пурпурных и фиолетовых простынях.

Аид, сидя на краю ложа, притянул к себе Персефону. Его рука легла на ее талию – не властно, но с силой, от которой у нее перехватывало дыхание.

– Миром движет не порядок, а желание, – прошептал он.

Она улыбнулась, провела ладонью по его груди, чувствуя биение сердца, похожее на гул далекого грома.

– Тогда пусть этот мир живет чувствами, – обольстительно произнесла Персефона.

Пока в подземном мире царила нежность и страсть, на Олимпе разыгрался спор, от которого дрожали колонны.

– Да что такого? – лениво бросил Гермес, закинув ногу на ногу и крутя в привычном жесте золотую монету. – Ну, будут они вместе. И что?

– Что?! – взвыла одна из мойр, тонкая и костлявая, с волосами, струящимися как спутанные нити. – Никогда не знаешь, какая мелочь может стать концом мира!

– О, не преувеличивай, – зевнул Гермес. – Мир пережил войны и катаклизмы. Пара влюбленных его не разрушит.

Но другие мойры подняли головы, и их голоса зазвучали как эхо древних прорицаний.

– Судьба – ткань мира, – говорила младшая, едва шевеля губами.

– Каждому узору свое время и место, – шептала средняя.

– Нарушишь ритм – и нить оборвется, – произнесла старшая, и ее ножницы тихо звякнули. – Эти двое отмечены даром, который может изменить ход времен! – продолжила она. – Их встреча должна была случиться после трех переселений душ!

– Значит, они все же созданы друг для друга? – нагло хмыкнул Гермес.

– Не в этой жизни! – завопили мойры так, что порыв ветра сдул монету с его пальца.

Амур и Психея не явились на совет. После выговора от Геры им меньше всего хотелось снова слушать упреки богини, что они «не справляются даже с любовью».

Гера, величественная, с прямой спиной и холодным блеском в глазах, ходила вокруг своего трона, задумчиво поджав губы. Она, как и Гермес, не верила в конец света – но ненавидела, когда кто-то нарушал порядок, особенно если этот кто-то был женщиной. Гера не терпела непослушания и считала, что богини должны помнить свое место. А Персефона в ее глазах давно переступила черту. Смотри на нее… решила, что может идти наперекор судьбе – и оставаться безнаказанной.

– Все выходит из-под контроля, – прошептала Гера. – Персефона заигралась.

Она склонилась над своим зеркалом из темного лазурита. В нем, сквозь отблески молний и звезд, виднелись двое смертных – парень и девушка, спящие в переплетении рук, как два побега одной лозы.

– Возможно, уже слишком поздно, – сказала она холодно.

Комната погрузилась в молчание. Первой заговорила Деметра. Ее лицо было бледным, словно высеченным из мела, глаза – зелеными, как весенние поля.

– Я знаю, что делать, – тихо произнесла она.

– Ты? – приподняла бровь Гера. – Та, что не смогла удержать собственную дочь?

Деметра не дрогнула:

– Именно поэтому я не позволю случиться этому.

Богиня исчезла.

– Что она задумала? – спросил Гермес, но никто не ответил.

Гера нависла над зеркалом, затаив дыхание.

Деметра явилась во сне к Софи де ла Фонтен – бабушке Ирис. Сон был ярок и ядовито реален: богиня показала ей внучку, спящую в объятиях юноши, а потом дом, где он жил, его работу и его музыку – все, что он собой представлял.

– Весьма топорно, – хмыкнул Гермес, наблюдая за происходящим через зеркало.

– Зато действенно, – рявкнула Гера.

Софи вскрикнула и проснулась с бешено колотящимся сердцем. Ее трясло от ярости. То, что внучка сбежала с прослушивания, и так злило ее до безумия. Но Софи знала: паника бесполезна. Это было не впервые. У нее уже была дочь, которая убегала из дома, хлопала дверями и все равно возвращалась. Софи была уверена: Ирис тоже вернется. Но если она притащила в ее дом этого мерзавца, пусть пеняет на себя!

Боги вновь склонились над зеркалом. Они видели, как Софи, накинув халат, открыла дверь комнаты внучки – и застыла, как пораженная громом. Перед ее глазами возник образ, от которого она не могла избавиться уже много лет: дочь, некогда влюбившаяся в бедного мигранта и погибшая вместе с ним.

Эта сцена разбудила старую боль, и в глазах Софи вспыхнул план – опасный, как змеиный укус.

– Какая коварная женщина, – пробормотала Гера, наблюдая за тем, что задумала бабушка Ирис.

– И жестокая, – добавил Гермес, с отвращением угадывая весь смысл ее затеи.

– Она делает это во благо, – холодно возразила Деметра.

Зал снова погрузился в тишину. Мойры переглянулись и довольно кивнули. Нет, они не верили, что наступит конец света. Но им надоело, что Персефона, ослепленная своей властью, вмешивается в их работу.

– Пора напомнить ей, кто ткет полотно судеб, – прошипела старшая, и ее ножницы тихо щелкнули в воздухе.

Февральское небо постепенно белело, заливая окна спальни мягким жемчужным светом. Ирис и Тристан проснулись рано, но не решались пошевелиться – словно любое движение могло разрушить хрупкое волшебство между ними. Она лежала, прислушиваясь к его дыханию, чувствуя, как бьется его сердце.

Тристан провел пальцами по ее волосам. Ирис прижалась к нему ближе, ее ладонь скользнула по его груди, стремясь ощутить знакомое тепло. Он ответил легким поцелуем в висок, потом щеку, и их дыхание переплелось. Мгновение, и весь мир снова сузился до этих прикосновений.

Она улыбнулась, полусонная, а он задержал губы у ее шеи. В воздухе стоял аромат ее кожи, и он повел носом, вдыхая его.

– Еще немного, – шепнула она, не открывая глаз.

– Если бы можно было поставить мир на паузу, – тихо ответил он.

Он поцеловал ее снова, в этот раз жадно. Тристан изо всех сил пытался удержать мгновение, не дать ему рассыпаться. Но жизнь шла своим чередом, наступил новый день, и вместе с ним налетело все то, от чего они бежали.

Тристан поднялся, взглянул на телефон и, тяжело вздохнув, набрал номер Реми.

– Реми, ты как? – спросил он тихо.

Из трубки донеслось невнятное бормотание. Друг был в ужасном состоянии. Тристан испугался, как бы он не сделал что-то с собой… Реми отключился, и Тристан прикрыл глаза.

– Я должен помочь ему.

Ирис, все еще укутанная простыней, обняла его за плечи.

– Ты не должен… – сказала она мягко, будто старалась снять с него невидимую тяжесть.

– Сегодня у меня утренняя смена в кафе, – он грустно улыбнулся, – и мне стоит уйти до того, как все в твоем доме проснутся. – Тристан начал одеваться.

– Хорошо… – растерянно протянула Ирис.

Она тоже не знала, как вернуться в реальность. Как показаться на глаза бабушке? Что делать со скрипкой? И главное… как ей видеться с Тристаном?

Почувствовав укол совести, Тристан опустился на корточки перед Ирис и заглянул ей в глаза.

– Когда я снова увижу тебя? – спросил он, переплетая их пальцы.

– Приходи сегодня вечером, – выпалила она, в ее голосе звучала надежда. – Я буду ждать внизу.

– Приду, – твердо пообещал он и погладил ее по щеке. – Ты… – Он неловко улыбнулся. – Кажется, я начинаю повторяться, но ты восхитительно красива.

Ирис потерлась носом о его щеку.

– Я буду ждать тебя, – шепнула она ему на ухо.

В это мгновение Тристан понял, что, оказывается, он ненавидит прощаться. Прощаться – самое отстойное, что есть в мире. Он заставил себя встать, накинул худи, взял куртку и уже потянулся к двери, когда Ирис его остановила.

– Подожди. – Она накинула на плечи халат и выглянула в коридор. – Вроде все спят.

Они на цыпочках спустились по лестнице и направились на кухню – к тому самому окну, через которое пробрались в дом ночью. Но едва они сделали несколько шагов, как раздался хриплый голос:

– Ты все-таки вернулась?

Оба замерли. Говорила Софи. Она сидела в гостиной и, к их облегчению, не увидела их.

– Иди на кухню, – быстро прошептала Ирис. – Я отвлеку ее.

Тристан кивнул и скрылся за поворотом коридора. Ирис, стараясь выглядеть спокойной, вышла в гостиную. Перед ней стояла бабушка – уже идеально одетая и причесанная, с чашкой кофе в руке. Она оглядела растрепанную внучку с головы до ног. Взгляд Софи был колючим и цепким.

– Я ведь говорила тебе сделать кератин… – раздраженно заметила она, не скрывая недовольства.

Ирис не успела ответить – из кухни донесся звон разбитой посуды. Потом – глухой шум, будто кто-то упал.

– Вор! – закричала кухарка.

Ирис сорвалась с места. Все поплыло перед ее глазами, когда она вбежала на кухню. Два огромных охранника уже держали Тристана. Один сжал его руки за спиной, другой вдавил в стену так, что Тристан едва мог дышать.

– Нет! – крикнула Ирис. – Нет, он не вор! Отпустите его!

– Полиция уже в пути, – спокойно сказал один из охранников, будто и не слышал ее, обращаясь к кому-то за ее спиной.

Ирис обернулась – в дверях стояла Софи. Холодный надменный взгляд, приподнятая бровь, голос, лишенный всяких эмоций:

– Так-так… И что же он украл?

– Я не вор! – сквозь зубы выдохнул Тристан и резко дернулся, пытаясь вырваться.

Охранники начали рыться в его карманах. Один из них извлек блестящие часы Cartier из белого золота, потом – маленький бархатный мешочек с украшениями, которые Ирис узнала мгновенно. Это были ее вещи.

Мир вокруг застыл. Она смотрела на находку, и воздух будто откачали из легких.

– Что… как… – прошептала она растерянно.

Тристан кое-как обернулся и увидел драгоценности. Шок отразился на его лице.

– Это не я! – в отчаянии выкрикнул он. – Клянусь, не я!

Ирис вспомнила, как он звонил Реми. Его взволнованный голос. «Я должен помочь ему…» Ее разум метался, отказываясь верить, а сердце? Болезненно разрывалось в клочья.

Полиция приехала быстро, даже слишком. Мужчины в форме потащили Тристана к выходу, он, сопротивляясь, оглядывался и кричал:

– Посмотри на меня! Ирис, посмотри на меня!

Земля под ее ногами качнулась. Она обессиленно облокотилась на край кухонного стола, едва не теряя сознание. Не в силах смотреть на него, она все же подняла глаза – на бабушку.

На лице Софи сиял триумф, ликующий, безжалостный. В уголках губ – довольная усмешка, в глазах – торжество победы. Ирис все поняла.

Рывок. Она бросилась вслед за ними.

– Стойте! Стойте! Я сама ему все отдала! – крикнула Ирис, не в силах сдержать слез.

– Держи ее, – скомандовала Софи.

Охранник подхватил Ирис как тряпичную куклу. Она билась в его руках, крича:

– Я сама! Сама отдала ему это!

Последнее, что успел увидеть Тристан, – рвущаяся к нему Ирис. В ту секунду он понял, что ошибался, думая, что ему ничто никогда не разобьет сердце. Жизнь научила его терпеть боль и несправедливость, но не подготовила к такому.

Силуэт Ирис, плачущей и зовущей его, стал тем, что навсегда расколет его сердце.

– Ты ведь этого и добивалась? – спросил Аид, пристально глядя на богиню. – Это же и было твоим замыслом, не так ли?

Персефона долго молчала. В ее взгляде тлели усталость, горечь, нежность и вина.

– Да, – наконец прошептала она.

Богиня весны кивнула, сдерживая слезы. Любовь… Самое прекрасное и самое жестокое ее наказание. Но не так она хотела закончить это испытание – не так…