Первые месяцы без Ирис были для Тристана вязкими, как грязь под ногами после шторма. Тристан смотрел на свое отражение и не узнавал себя. Но где-то глубоко внутри, под этой усталостью, злостью и болью, жила искра. Маленькая, как тление потухшей свечи, – но настоящая, живая.
Он не знал, зачем продолжает вставать по утрам, писать тексты, которые, казалось, никто никогда не услышит. Просто делал. Пальцы болели, голос садился, но каждой ночью в голове рождались новые биты. Упрямые, как стук его сердца, которое отказывается сдаваться. Он все еще помнил, как она играла. Каждая его строчка теперь была о ней.
Если ты слышишь, знай: я жив.
Я сгораю, чтобы найти звук,
в котором есть ты.
Музыка шла из него как исповедь. Не ради денег, не ради славы – ради нее. Ради того, чтобы она когда-нибудь включила радио, зашла в тикток и узнала: он не сдался, не отпустил ее.
Сначала его песни слушали десять человек. Потом – сто. Потом тысячи.
Людские сердца покорила боль и сила Тристана. Треки множились, разлетались по сети. Люди чувствовали: перед ними тот, кто поет не ради аплодисментов. Он поет, потому что иначе не может. Он пел о боли, о страхе, о потере. И между строк – о любви, которую испытывал к Ирис. Люди были им околдованы…
А где-то над толпой, невидимо для смертных, стояла Персефона. Она наблюдала из тени, как возрождается из пепла ее творение. Она улыбалась, видя, как его слава растет. Чувство потери стало для Тристана проклятьем и благословением одновременно.
С каждым новым треком он становился популярнее. Концертов стало больше. Свет, музыка, ликование толпы. Имя TRISTAN теперь звучало как заклинание. Он не искал встреч, не давал интервью. Всю энергию тратил на музыку, как будто через нее говорил с ней. С Ирис. В каждой песне оставлял частицу ее и свой крик: «Слышишь?»
Ты причина, по которой я здесь.
Моя боль – мой огонь.
Моя любовь – мой путь.
Когда последний бит замирал, он закрывал глаза. И ему казалось, где-то далеко смычок отвечает ему тихим эхом. Персефона смотрела на это и плакала. Она получила то, чего хотела: человек, ведомый любовью, с разбитым сердцем, сумел вписать свой крик о любимой в вечность.