Как говорил Сенека, чем дорога накатаннее и многолюднее, тем вернее она заведет не туда. Не ходите проторенными дорожками, слушайте себя – и вы поймете истинный смысл путешествия.
Он вырос в интеллигентной и обеспеченной семье, а его детство прошло в элитном поселке в Подмосковье среди умной, начитанной и талантливой молодежи. Его дед – академик В. С. Семенихин, известный советский ученый, имя которого носят НИИ автоматической аппаратуры (НИИАА) и судно в составе Балтийского флота – «Академик Семенихин». Его отец – математик, специалист в области ИТ, дядя – доктор технических наук.
Сам он получил прекрасное школьное (специализированное) и университетское образование. Ему прочили карьеру ученого, но, влюбившись в спорт и окончив университет в начале 1990-х, он уехал в Калифорнию. По зову сердца. Преодолевая трудности и ища приключения. Но нашел он там себя самого.
Денис Семенихин – спортсмен, апологет здорового образа жизни, телеведущий, блогер, писатель и актер (фильмы S.T.A.L.K.E.R., «Бодибилдер», «Тут все свои»). Автор книг о фитнесе и философии (социальное исследование). «Фитнес-управленец года» по версии Всемирной организации IDEA Health & Fitness (2003); управлял клубом Olympic Star на Рублевке, позже – сетью спортивных клубов Reebok и MaxiSport. Обладатель премии ТЭФИ за телевизионный проект «Взвешенные люди».
Я никогда не считал количество стран, которые посетил. Хоть я и авантюрист по натуре, меня часто тянет туда, где я уже был. Именно поэтому я возвращаюсь в те места, которые оставили след в сердце благодаря внутренним осознаниям. Если эти осознания мне по-настоящему ценны, мне нравится туда возвращаться, чтобы уточнить для себя те вещи, которые я когда-то понял.
Это те места, с которых у меня все началось: Германия, в которую я поехал еще в советские годы по студенческому обмену, и Калифорния, в которую я отправился с одним рюкзаком за спиной, не зная там ни души.
Когда ты растешь в Москве в академической среде в условиях закрытого советского общества, читаешь литературу о бескрайнем мире и слышишь: «Нельзя, нельзя, так не бывает», возникает естественное желание вырваться и увидеть это самое «нельзя». И я вырвался. В 21 год. Это авантюрное действие мне удалось совершить благодаря тому, что в 1990–1991 годах стали рушиться все социальные конструкции и открылись новые возможности.
Я и по сей день внутренне опираюсь на ту авантюру. Очень многое во мне сегодняшнем произрастает именно оттуда – из тех мотивов, которые заставили меня попробовать этот огромный мир и приключения на вкус, и того кайфа, который я получил. Несмотря на одиночество и жизнь без всякого комфорта.
Я летел в США в абсолютную неизвестность: у меня не было там знакомств, связей, жилья. Первый год в Калифорнии я спал на полу в маленькой снятой квартире. Там же, на полу, стояли микроволновка, магнитофон, видеомагнитофон, телевизор. Мебели у меня не было. Да и эти вещи я не покупал – их мне дали в местном спортзале, в котором я занимался. Спортивное сообщество поддержало. У меня действительно много чего не было, но в этом и была вся соль.
Понимал ли я, что так будет? Наверное, да. И наверное, я был к этому готов. Я ведь рос на приключенческой литературе, в частности на книгах Джека Лондона, поэтому всегда стремился проверить себя на прочность и почувствовать абсолютную самостоятельность. Впитывая эти книги, я ощущал, что есть человек с внутренним стержнем и есть непредсказуемый мир вокруг. То, как ты отобразишь этот мир внутри себя, и станет твоей реальностью, твоей судьбой.
Да и в голливудских блокбастерах, которые мы все смотрели в 1980-х, активно продвигался образ героя-одиночки, преодолевающего трудности. Мне хотелось почувствовать это на практике – стать для самого себя таким героем. Я не думал, будет ли тяжело, я был уверен, что будет интересно.
Именно поэтому в США я отправился исключительно за приключениями. Отнюдь не за материальными ценностями, которые многих манили. Хотя, конечно, и джинсы, и кроссовки – все это было. Но этот этап стремительно пролетает: как только у тебя появляются материальные блага, ты тут же понимаешь их пустоту.
Почему я выбрал Калифорнию? С детства я хорошо знал английский язык – поэтому хотел пожить именно в англоязычной стране. Америка казалась мне знакомой по голливудским фильмам, а Голливуд – это Лос-Анджелес, Калифорния, грезы, рок-музыка, серфинг, спорт… Конечно, мне воочию хотелось все это увидеть, окунувшись в самую гущу.
В Калифорнии я действительно увидел то, что было в фильмах. Архетипы, с которыми мы сталкиваемся на экранах, есть и в настоящей жизни – они ведь из жизни и берутся.
Три года пребывания в Калифорнии позволили мне познать не только эти места и людей, но и себя через новые обстоятельства. В Калифорнии я впервые почувствовал одиночество и узнал, что такое ностальгия и истинное чувство тоски по родному дому. Это невозможно описать словами. Можно прочитать миллион книг, но, пока ты не окажешься в этой ситуации, ничего не поймешь.
Когда я уже два года жил в Калифорнии, в Кремниевую долину в командировку приехал мой дядя-программист. Приехал вместе с командой программистов. Конечно, я сразу отправился его навестить. Захожу в номер отеля и вижу всю эту научную компанию, которая только что прилетела из Москвы. И отчетливо чувствую московский воздух и запах салата из помидоров, лука, вареной картошечки с подсолнечным маслом. Этот с детства родной аромат висит в воздухе. Родная речь, родные интонации. На магнитофоне играет песня Высоцкого… Кусочек Москвы воссоздался в этих 30 квадратных метрах. И я понимаю, что просто не могу отсюда уйти. Что должен быть здесь столько, сколько будет возможно, чтобы дышать этим и слушать.
Я действительно не мог выйти из этого номера: где-то на глубинном уровне со мной происходило что-то непередаваемое.
Прочувствовать это может только человек, который рано оторвался от своей среды. Только люди, пожившие длительное время в совершенно новом мире, понимают, как сильно они любят свой дом, осознают душой само понятие родины.
В Калифорнии мне предстояло познать одиночество: социум был совершенно иным. Несмотря на то что у меня довольно быстро сформировался широкий круг общения, глубины в этом общении не было. Ничего похожего на то, к чему я привык в Москве. Я пытался уловить культурные различия. Языкового барьера не было (помогало качество московского образования), тем более за первые шесть месяцев мой словарный запас значительно расширился чисто разговорной лексикой. Но суть была вовсе не в языке.
Пытаясь завязать отношения с местными девушками, я увидел, что ведут они себя совершенно не так, как русские. Их напор и активность выше, что кажется странным с непривычки. В Москве я привык, что сам инициирую каждый новый шаг в общении, как бы завоевываю новые территории. А девушка, чувствуя границы, тонко сдерживает твое движение. В Калифорнии же я увидел другой подход.
Но я был готов к новшествам, поэтому не отторгал действительность, а пытался понять ее и адаптироваться.
Жизнь в США сильно поменяла мое восприятие себя. Но главный фактор здесь – не место, а занятие. Несмотря на то что я вырос в научной семье и мне был уготован путь банкира в государственном банке, в Калифорнии я начал работать именно физически.
В числе прочих эпизодических заработков я работал грузчиком, вышибалой в баре и доставщиком пиццы. Именно в это время я осознал, что способен выжить и прокормить себя, работая даже чисто физически и не опираясь на образование или подобие интеллекта. Для меня это было краеугольное осознание, которое закрепилось на всю дальнейшую жизнь. Делая эти открытия, я не ощущал ни моральных, ни физических страданий, а воспринимал это как чистую романтику, приключение, некое внутреннее соревнование с собой.
Сейчас, когда я выступаю перед аудиториями и привожу в качестве примера спортивные клубы, которыми управлял, телепрограммы, которые сделал, или фильмы, в которых сыграл, это даже близко не вызывает той реакции, которую пробуждают мои рассказы о тех удивительных временах в Калифорнии и утренней разгрузке грузовиков или работе вышибалой в баре. В такие моменты люди понимают, что ты такой же человек, как они.
В Калифорнии я увидел, как работают простые местные ребята. Я видел, что они многого не знают. Но их необразованность не мешает им работать хорошо, быть надежными и протянуть руку помощи, когда понадобится.
У американских подростков очень четко развита базовая трудовая этика. На разгрузке тебе надо быть в 4:15 утра. Если ты придешь на 15 секунд позже – это конкретное и бесспорное опоздание. Тебе спокойным тоном сделают замечание, чтобы больше этого не повторялось. И это воспитывает. Все ребята приходили вовремя, работали быстро, общались друг с другом дружелюбно, никто не жаловался на жизнь.
В моей научной семье было принято глубоко размышлять о сложных жизненных материях и обстоятельствах, опираться на Чехова, Толстого, Достоевского… Здесь же я увидел совершенно другое: отсутствие высоких разговоров и сложных тем, зато хорошее настроение и энтузиазм к простому труду. И в этом тоже есть характер.
Мы всегда накладываем свои шаблоны на других людей. У меня таким шаблоном является образование – я его ко всем применяю. А там я увидел, что ребята не знают ни языков, ни, скажем, географии, а просто работают и общаются, и на это можно опереться. Я приехал в Калифорнию со своей интеллектуальной конструкцией, а увидел, что можно жить и общаться без нее.
Кроме того, в Калифорнии я понял одну удивительную вещь: другой континент не означает, что у людей там другие души. Работая вышибалой в баре, я наслушался разного: выпив, люди изливают себя, и вдруг ты слышишь те же истории, которые слышал от взрослых в детстве. И понимаешь, что в основании мы все похожи. Поиски себя, любви, признания и взаимопонимания едины. Души людей похожи. Все мы сотканы из единой сердечной ткани.
Я все это увидел и понял. Ощутил, что получил новые жизненные уроки. Но понял также, что хочу встать на другие рельсы и прокладывать их буду дома, в России. Сердце дико рвалось домой. И я принял решение вернуться. Хотя для любого оценивающего взгляда со стороны подобный шаг – возвращение в Москву середины 1990-х – абсолютно иррациональный поступок. Но мне было все равно.
Адаптация в новой Москве проходила, пожалуй, сложнее, чем в Калифорнии. Я пропустил в России 1992–1995 годы (а по ощущениям, лет десять) – все финансовые пирамиды, сломы и изменения. Люди старшего поколения были разочарованы жизнью в новой стране. По своим родственникам я это четко увидел. А мне, как обычно, нужны были новые трудности, и я сполна их получил.
Для меня период сразу после возвращения в Москву был странным и сюрреалистичным временем. Самым сложным для меня оказалось ощущение растерянности: я просто не мог сориентироваться. Москва 1992-го и Москва 1995-го – это два совершенно разных города. Да и друзья детства сильно изменились.
Когда я вернулся в Москву, первым моим порывом было позвонить девушке, с которой я встречался до отъезда. Естественно, за три года многое произошло: она вышла замуж, родила ребенка. А я стал заново искать себя в изменившемся обществе. На первое время, буквально недели на три, у меня были деньги. Но нужно было срочно придумать, чем заниматься.
Практически сразу я пошел в районный спортзал в Новых Черемушках. Там уже к концу первой недели ко мне подошли ребята-кавказцы – пригласили в шашлычную неподалеку, чтобы обсудить некое деловое предложение. Прихожу, там сидят накаченные ребята, почти как я. А я в те времена весил 120 кг довольно сухой мускулатуры. Спрашиваю: «Что за работу предлагаете?»
Они мне: «Денис, все в порядке. Смотри, вчера у тебя не было работы, сегодня есть. Просто кушай шашлык и будь с нами. Скоро поедем на встречу, нашему брату нужна будет поддержка». Я спрашиваю: «А чем я смогу быть полезен на встрече, каковы мои задачи?» Они мне в ответ: «Ну ты же знаешь английский, вот и будешь нам переводить».
Так я съездил на несколько встреч, искренне веря, что знание английского мне реально пригодится. Я действительно не сразу понял, что происходило. К счастью, беды обошли меня стороной.
Через пару недель знакомые свели меня с каким-то англичанином – независимым аудитором, которому нужен был помощник с финансовым образованием (как раз мой профиль). Работа предлагалась следующая: ездить с ним по небольшим банкам, которым, после проверки нами документов, он выдавал аудиторские заключения.
Англичанин был классическим аудитором: строгий костюм, портфель, очки в стальной оправе. Хоть в энциклопедию ставь как пример. И рядом с ним я – громила весом 120 кг. Когда мы входили в банк, сотрудники четко понимали, что аудитор приехал с охранником, который почему-то разговаривал с ним на беглом английском. Далее охранник начинал скрупулезно изучать бухгалтерскую отчетность, напевая при этом Снуп Догга и Dr. Dre. Это было очень прикольно.
Это была моя Москва 1995 года.
Чуть позже я познакомился с девушкой, которая работала моделью. Она, увидев мою мускулатуру, предложила выйти с ней на подиум: для показа как раз нужен был культурист, который создал бы контраст. Но возникла проблема: из всей одежды бренда Naf Naf, который они представляли, на меня налезли только джинсы самого большого размера. Верх подобрать так и не смогли: все вещи были малы. Именно поэтому на подиум я вышел в одних джинсах. Спектр применения себя в новой Москве удивлял даже меня.
Спустя полгода я узнал, что в Москве открывается спортивный клуб Gold’s Gym. Это та самая легендарная сеть клубов, в которой тренировался Арнольд Шварценеггер еще в 1970-х годах. Для меня Gold’s Gym был символом тренировок еще с калифорнийского периода, поэтому я решил не откладывая отправиться туда.
Я не сомневался, что смогу заинтересовать владельцев своими знаниями. Так и вышло. Именно с Gold’s Gym в Москве и начался мой путь в российском спортивном менеджменте. Эта сфера деятельности стала для меня опорой, которая позволила в будущем реализовать многие возможности. Уже позже в мою жизнь пришли работа в международных журналах, телевидение, управление крупными сетями спортклубов, мировые награды в сфере управления, кинематограф.
Сегодня, оглядываясь, я поражаюсь, сколько удивительных этапов я успел пройти в своей жизни. Позволил себе совершать эксперименты, пробовать, проживать разные пути. И я рад всем трудностям, которые встречались на этих дорогах.
Любое путешествие – это возможность познать себя, открыть себя с новой стороны, узнать, каков ты и не упускаешь ли что-то важное в своей привычной жизни – то, от чего у тебя загораются глаза.
Ведь как ни крути, когда меняется внешняя среда, человек всегда ощущает себя иначе. В путешествии ты можешь увидеть себя яснее именно внутри новых обстоятельств. По сути, путешествия для того и существуют, чтобы изучать себя. И уже бонусом человек получает окружающий мир, истории людей, узнает новые формы жизни.
Однажды я приехал в поместье Джека Лондона, которое находится на севере Калифорнии. При этом приехал поздно, за 20 минут до закрытия. Шел моросящий дождь, смеркалось, на небе за тучами пряталась луна. А вокруг не было ни души.
Я просто остановился и смотрел: на поместье, на пруд, на калифорнийские холмы. И испытывал внутренний восторг, понимая, что больше ста лет назад именно так, как я сейчас, здесь стоял Джек Лондон и создавал в своем воображении роман «Лунная долина». Такие моменты помогают глубже почувствовать дыхание времени.
Не суетиться, впустить в себя благодарность – это важно и в путешествиях, и в повседневной жизни.
Никто из нас не может увидеть все на свете – однако ты можешь увидеть то, что нужно тебе. Кому-то нужно увидеть полмира. А кто-то может путешествовать, вообще не выходя из дома. И он будет уверен, что все видел.
Мой отец, к примеру, никогда не путешествовал по миру. Ему 75 лет. Последние три года он совсем не выходит из квартиры (после автомобильной аварии немного нарушена координация), но прекрасно себя чувствует. Я предлагаю ему съездить на дачу, в Лужники, побывать у меня дома. Но он никуда не хочет, говорит, что и так уже все видел и путешествует внутри себя, в своих воспоминаниях.
При этом папа – очень образованный человек, математик, прочитал неимоверное количество книг, всю русскую классику знает вдоль и поперек.
И папа счастлив. Для каждого из нас путешествия – что-то свое. Кому-то и всего мира мало, а кому-то достаточно одного изгиба реки, одного леса или даже книг, картин и музыки. Кому-то надо иметь миллион вещей, чтобы понять, что они бессмысленны, а, к примеру, шаману в Перу достаточно одной кепки, чтобы носить ее всю жизнь.
Кстати, о Перу. Это было удивительное путешествие, которое заставило меня кое о чем задуматься. Тот шаман живет совсем по-другому, как будто на другой орбите – в нашем мире, но совершенно с другим восприятием материального и нематериального. Для нас деньги – важная категория, для него она ничтожно мала. Он не привязан к вещам. Ему подарят кепку с надписью СССР, он и будет ходить в ней лет двадцать, даже не представляя, что там написано. Потому что ему все равно.
Одна американка попросила этого шамана исполнить песню – икарос, которую он поет во время церемонии. Когда он допел, женщина протянула ему стодолларовую купюру. У него было такое выражение лица, которое не удастся повторить ни одному актеру. Он взял деньги так, как можно взять, например, упавший с дерева лист. Прошло уже шесть лет, а я до сих пор помню, как в одном жесте отразилось совсем другое восприятие мира.
Новые мысли не придут в голову в привычном месте. Они приходят во время путешествий и созерцания того, что удивляет тебя и западает в душу. Чтобы понять, на правильном ли ты пути в жизни, хотя бы раз надо погрузить себя в необычные условия, в совершенно новую и непривычную для тебя среду. И тогда могут возникнуть сложные вопросы. А отвечать себе на них или нет – уже личный выбор каждого.