Она морщила нос и недовольно поглядывала на тазик, почти до краев заполненный водой. Вздыхала.

– Ничего не попишешь, – поднялась из-за стола, с трудом сдвинула посудину, отнесла к двери и выплеснула в двор. Над осокой поднималась вода, тяжелые капли плюхались в болото, разбавляя вековую гниль.

Вдалеке грохотало.

Бабка пошамкала губами, вернула таз на стол, смачно чертыхнулась на прохудившуюся крышу и полезла за печь.

Там долго кряхтела, вздыхала и громыхала. Пока не выкатила на середину комнаты тяжелую еловую ступу. Придирчиво осмотрела на свету. Поохала да попричитала на старость свою. Достала из закутка мешочек с высушенным мхом, закупорила прорехи.

Пока возилась со ступой, дождь закончился. Со двора потянуло горячей сыростью, плесенью и мухоморами.

– Эй, есть кто живой? – зычно крикнули у калитки.

Бабка нахмурилась, тяжело поднялась с колен.

– Кого нелегкая принесла? – пробурчала под нос. Высунулась из окна.

У калитки стояло двое. Высокий брюнет, видный и складный, хоть сейчас изжарить и с печеными яблоками Кащеюшке подавать. И ним другой, приземистый и прыщеватый.

– Чаво надоть? – бабка плотоядно облизнулась.

– Мария Степановна Болотина? – бабка аж икнула, услышав свою «гражданскую» фамилию с именем.

– Ну, я…

Брюнет хлопнул в ладоши, радостно рванул по лужам, на ходу вытаскивая из объемистого портфеля бумаги.

– Как я рад, что нам, наконец, удалось вас найти! Далеко же вы забрались, многоуважаемая!

– Так надоть-то чаво? – от энтузиазма брюнета уже начиналось несварение. Но тот запрыгнул на верхнюю ступеньку и ворвался в избу.

Оказавшись внутри, заметно сник и погрустнел.

– Да. Вовремя же мы вас нашли, дорогая, – протянул бумаги.

Бабка бегло посмотрела, не поняла ни слова. Вернула назад:

– Глаза не те. Чаво там написано-то?

Брюнет снова воодушевился:

– Написано, что ваше болото вошло в программу благоустройства ветхого и аварийного жилья, – он с пониманием покосился на тазик с покачивающейся в нем дождевой водой. – За средства бюджета ваш дом и прилегающая территория будут отремонтированы капитально с учетом всех современных тенденций градостроительства. Вам только нужно подписать здесь и здесь, – он ткнул карандашом в пустующие прочерки.

Бабка чувствовала, как энтузиазм красавчика растекается по ее венам, как в груди разрастается радость от осознания внезапно привалившей удачи: мало того, что вовремя, так еще и за «средства бюджета». Торопливо подмахнув бумаги, бабка вверила красавчику ключи от избушки и, забравшись в ступу, помчалась к Горынычу в гости – пусть захлебнется старый от зависти.

Горыныч внушил сомнения.

– Видали мы их ремонта за бюджетные средства, – едко отметил он. – Вон увидишь: или печь споганят, или курьи ноги забетонируют, или алихтрикчество проведут!

Бабка икнула.

– А алихтрикчество-то чем тебе не угодило? Висит себе лампочка под потолком, горит себе на здоровье, а ты лучину бережешь.

Горыныч даже подскочил от слов старой подруги:

– Так это ж все, всему конец. Ради этой твоей лампочки все болота перебаламутят, столбы устанавливая да провода протягивая, всю нечисть поперепугают да совратят благами своими. А тебе за энто дело еще и квитанция придет.

– Что за квитанция? – старуха нахмурилась.

– Так алихтрикчество-то не дармовое, а бюджетное! За него деньгами живыми платить надобно, дура ты этакая! От в сердцах махнул рукой: – Эхх! Конец теперь болотному спокойствию.

Старуха тоже забеспокоилась, подперла голову кулаком, посмотрела жалобно:

– Так может ты его того… схомячешь? – спросила с надеждой.

Горыныч поджал губы:

– Да ты что! Я ж не зверь какой, живого человека жрать… Да и зубы не те уже.

Бабка схватила его за руку, взмолилась:

– А давай морок на него наведем? Пусть о ремонте позабудет, и все будет как раньше – ни алихтрикчества, ни квитанций! Я могу, у меня грибов мухоморных еще полная грибница.

Горыныч призадумался:

– Грибов?.. Может, грибами и получится. Грибы у тебя отменные.

Вместе насобирали мухоморов, наварили зелья, прокрались к избе: та понуро стояла у опушки, привязанная к вековому дубу, поглядывала на зеленоватые огоньки с тоской и обидой.

– Щас, щас, моя сердешная, – запричитала старуха, – освободим тебя, милая.

– Иди, проверь, там ли молодец этот? – Горыныч кивнул на избу.

Старуха подобралась ближе, заглянула внутрь, ахнула – весь скарб был выгружен из закромов, сгружен неопрятной кучей. И веточки хвоща, что собранные на Купалу, и родимировские пряники с наговоренной на Покров солью, и баночки с болотным мхом, редчайшей, иноземной ядрености. Особо было обидно за разбитый котел, что валялся у печи – теперь, чтоб отраву какую сварить, придется треногу доставать, а она и десятой доли положенной вредности не берет.

«Вот паразит!», – возмутилась старуха.

Молодец спал тут же, на лавке, укрывшись пиджаком.

Бабка вернулась в напарнику:

– Там он. Дрыхнет, как не в себя.

– Оно и к лучшему, сонного-то усыпить вообще дело нехитрое, – Горыныч удовлетворенно хмыкнул, зачерпнул отвара.

Опрыскав близлежащие к избушке кусты, они запалили их особым болотным огнем – те сразу занялись, протянули зеленоватые языки к небу, закрыли звезды, зашуршали. Зашумели, зашевелились. Избушка встрепенулась и дернула ногой – по днищу избы стукнула когтем.

Человек резко проснулся, встал с лавки и протер глаза – за окном все горело. Только не болотным заревом, а настоящим – так ему виделось.

И конца и краю не было от того огня, только узенькая дорожка вдоль болота тянулась к лесу еще не охваченная огнем.

Схватив пиджак, быстро нацепив сапоги, молодой человек выскочил на порог, схватился за голову.

– Как бы в болото не упал, – прошептала бабка с сомнением.

Они спрятались за ближайшими деревьями, прильнули голова к голове так, чтоб не видно было их из избушки.

– Не упадет, – уверенно отозвался Горыныч и почесал подбородок.

Парень бросился к опушке, закричал неистово. А кусты еще больше на него зашевелились, лапы к нему тянут, за пиджак цепляются.

– Пусти! – орал человек.

– Ишь как разоряется, – удовлетворенно отметила бабка из своего укрытия. – Неужто правда страшно?

– Не то слово, – заверил ее Горыныч. Я как первый раз свататься к тебе пришел, а ты меня им отвалила, так я потом год боялся к тебе подобраться. – Бабка мелко захихикала, прикрыла рот ладошкой. Горыныч с осуждением покачал головой: – Злыдня ты болотная. За что тебя столько лет люблю?