Женщине положено быть в пакостном настроении. Иногда. Лучше – по четвергам, когда еще впереди пятница, а за ней выходные. Выходные – все-таки время для себя, а не для пакостей. А в пятницу надо к этому времени хорошенько подготовиться. Но это как лучше, а в жизни-то оно не всегда как лучше, а уж как придется.

Неделя не задалась с понедельника: Царевич приперся пьяным, объевшимся чесноком и луком – как такого жрать? Пришлось в самом деле баньку топить и спать укладывать. Этот паразит сутки дрых на ее печи. Храпел так, что чуть крышу не снесло. Пару раз упал, пришлось его, окаянного, на лавку затягивать.

А теперь, проснувшись, еще завтракать потребовал, потому что у этого бездельника, видите ли, изжога началась. Извела на него яйца, выменянные у сельчан для воскресного салата хранцузского. Придется Горынычу без салата обойтись… Но зато бульончик наваристый получится.

Бабка злобно поморщилась, принюхиваясь к перегару, шедшему от Царевича, спросила:

– А ты чаво на болота-то поперся? Чай, прынцесс тут отродясь не было, все в городе давно.

Царевич печально икнул, потянулся за сухариком.

– Несчастный я человек. На погибель к тебе пришел. Да и тут неудача… Жив остался.

Бабка лукаво хмыкнула, выбросила скорлупу за окно.

– И чаво ж несчастненький-то? Деньги проиграл? Али девку какую полюбил, а она пацифистка?

Царевич отмахнулся:

– Да при чем тут это-то? Нет житья мне на этом свете…

– А на том, думаешь, легче будет? Али там знакомых много? – бабка присела напротив, подперла кулаком голову.

Царевич снова вздохнул:

– Там битвы ратные можно затеять со злом вселенским! – парень мечтательно прикрыл глаза. – Кащея покрошить, Горыныча изрубить, за добро, за мир во всем мире!

Бабка покосилась на него с опаской:

– Да кто ж тебя с оружьем-то на Тот свет пустит? – а сама на его меч взглянула – не Кладенец ли? Выдохнула с облегчением – вроде нет, не похож.

А Царевич приободрился:

– Так я ж богатырь! Мне по наследству батяня мой передал, а ему – его батяня, дед мой, то есть, – нычки, где оружие они попрятали на том свете! Во снах приходили, докладывали! – парень прищурился: – у Гнилого болота, под корявым пнем, у Баюн-горы, за шлагбаумом, за Косой речкой, в сторожке Слепого Ворона…

Он все перечислял и перечислял, а бабка смотрела на него с жалостью, морщилась, прикидывала, что да как. Жаль, за родственничками недоглядела-то. Ну да ладно, найдет, куда им с Того света-то…

– Бабуль, а у тебя яичница моя не подгорит? – Царевич голодно сглотнул, посмотрел на печку.

Старуха глянула на него, будто рублем одарила, тяжело поднялась. Подумав, отставила в сторону банку с дурман-травой, отодвинула приправку из сухих поганок. Вздохнула печально.

– На, ешь, мил человек. Да домой сбирайся! – велела, поставив на стол горячую сковороду.

Царевич, кивнул, отломил краюху хлеба, со смаком откусил. Бабка сглотнула, посмотрела с тоской за окно, мысленно записывая должок за Кощеем. Но оно и к лучшему, что не поторопилась, разобралась, что за человек к ней на болотный огонек пожаловал. Незачем Кощею такой беспокойный подопечный, да еще и на веки вечные.

Царевич позавтракал, подхватил свой меч да поплелся понуро в сторону деревни. Яга смотрела на него с крыльца Избушки на курьих ножках.

Не задалась неделя. Может, сглазил кто?