– Фетида, – сухо здоровается Зевс, даже не кивнув в знак приветствия. – Не ожидал, что ты осчастливишь нас своим присутствием.

– Трудно ждать прихода того, от кого попытался избавиться много лет назад.

За идеальным тоном голоса чувствуется ненависть, подобная ледяной воде под тонким слоем льда. Хватит одной трещинки, чтобы провалиться в холод. В груди что‐то сжимается от ощущения нависшей беды, и я невольно вскидываю глаза на небо. Из-за горизонта, словно чернильные кляксы, выползают грозовые тучи.

– Что заставило тебя покинуть свою лагуну?

– То же, что заставило меня поселиться в ней. Нежелание жить по чужим законам и склонять голову перед тем, кто этого не заслуживает.

Жилы на шее Зевса напрягаются и становятся похожими на полоски шрамов, костяшки на сжатых кулаках белеют, но он пропускает выпад. Мое дыхание кажется чересчур громким, однако я не могу его усмирить. Как и бешено колотящееся сердце. Тучи все быстрее расползаются по небу, и тревога во мне становится сильнее.

– Все еще злишься, что я отдал тебя в жены Пелею? Он был хорошим мужем, Фетида, грех жаловаться.

– Хорошим мужем? – с нескрываемой иронией переспрашивает нимфа, и резкая усмешка появляется на ее губах. Словно кто‐то разрезал кожу острым осколком. – Что ж, раз сам верховный бог, образец супружеской верности и любви к своей жене, говорит такое, то я не смею ставить этот факт под сомнение.

– Ты на что‐то намекаешь?

По тому, как Зевс выставляет вперед нижнюю челюсть и прищуривает потемневшие глаза, я понимаю, что он более не намерен терпеть подобные выходки. Ощущение угрозы теперь не просто скребется в груди. Оно в отчаянии бьется о клетку ребер, громко вопя. Где‐то вдалеке раздаются первые удары грома.

– Нет. Я говорю прямо.

Полубоги, научившиеся быть незаметными на фоне бессмертных, словно призраки, появляются из толпы. Уверенной поступью они выходят вперед, но застывают на границе площадки, ожидая приказа Зевса. Прекрасная демонстрация силы, которая вкупе с приближающейся грозой пугает до трясучки. Но Фетида лишь обиженно надувает губы. Твердый взгляд нимфы все так же полон гнева. Мне вдруг вспоминается, как я пришла к ней – спасибо мойрам, подсказали, где искать. Я тогда рассказала ей о своем плане. Фетида поняла: то, чего она так долго ждала, скоро сбудется. На ее лице расплылась улыбка, при воспоминании о которой меня до сих пор в дрожь бросает!

– Гляжу, мне здесь не рады. А как же клятвенные заверения в любви, которые ты шептал мне на ухо в постели?

– Я никогда не был с тобой, Фетида.

– Ведь мойры предсказали мне, что от любого мужчины я рожу сына, который будет могущественней отца, – Фетида хмыкает, увидев недоверчиво поднятые брови бога. – Что, Зевс, удивлен? Думал, мне неизвестно о пророчестве?

Тихий шепот окутывает толпу. Высшие боги непонимающе переглядываются и пожимают плечами. Замечаю, как Посейдон переводит недоуменный взгляд с Зевса на Фетиду и обратно. Сестры нервно переступают с ноги на ногу, они не произносят ни слова.

Я тоже не размыкаю губ, но не потому, что удивлена. Потрясение успело утихнуть и превратиться в ноющую боль, которую легко можно загнать вглубь. За пару недель я успела примириться с историей, рассказанной Фетидой в тихой лагуне. Примириться, но не принять.

– Я не ожидал этого, признаю. Но разве сейчас пророчество имеет какое‐то значение?

Заливистый смех Фетиды заставляет стоящую рядом со мной Талию дернуться. Застывший Аполлон мелко вздрагивает, и я чувствую, как вокруг нас начинает закручиваться его магия.

– Имеет, Зевс. Огромное.

Фетида вскидывает взгляд на громовержца, и в эту секунду туча закрывает солнце. Тьма распространяется по небу, захватывая всё новые и новые кусочки лазурного цвета.

– Удобно было прикрыться тем, что Прометей выкрал огонь для людей, и приковать его к скале. Хорошее прикрытие для настоящей цели – узнать, какое пророчество дали мойры, – уголок вишневых губ Фетиды ползет вверх, тогда как рот Зевса напоминает тонкую прямую линию кинжала, который может поразить в любой момент. – Должно быть, ты был в ярости, когда они отказались отвечать тебе на вопросы. Но и случайно подслушавший предсказание Прометей отказался говорить.

– Ты ошибаешься. Прометей рассказал мне о пророчестве, чтобы я освободил его от мук. Не оно послужило причиной его наказания и не оно же вызвало мою милость.

– Пусть так, – не спорит Фетида, хотя я замечаю, как на миг блеснули яростью ее глаза. – Но ты ведь не рассчитывал на то, что Прометей скажет тебе правду? Изможденный от долгих пыток, он уже терял разум от боли, поэтому при всем желании не смог бы поведать полное пророчество.

– Полное? О чем ты говоришь?

Крылья носа Зевса трепещут от гнева, и я съеживаюсь. Пусть его злость направлена не на меня, поразить она может всех вокруг. На одну секунду я жалею, что начала это все. Но сомнения стихают так же быстро, как и появляются, и я принуждаю себя распрямиться и гордо поднять подбородок. Будто следуя моему примеру, сестры тоже встают во весь рост.

– Скажи, Зевс, неужели ты всерьез поверил, что я, морская нимфа, дочь бога и океаниды, подчинюсь тебе и покорно выйду замуж за смертного? За того, кто относился ко мне так, как относятся к призовой кобыле, способной произвести на свет жеребенка-чемпиона? – Фетида с нескрываемой иронией качает головой. Каждый, кто смотрит на нее и Зевса, понимает: время предупредительных ударов прошло. – Мой сын будет сильнее своего отца – вот что предрекли мойры. Они ни слова не сказали о том, будет ли он врагом своему родителю. Однако ты, как истинный сын Кроноса, настолько испугался оказаться свергнутым, что решил устранить даже малейшую возможность появления конкурента. Ты даже не задумался о том, что я тебя не хотела. И никогда бы по доброй воле не возлегла с тобой. Тебя это просто не волновало. Даже не знаю, дело в глупости или завышенном самомнении, из-за которого ты считаешь, что все окружающие желают тебя. Но ты сделал то, что сделал. Как и я.

– О чем ты говоришь?

Фетида обнажает зубы то ли в улыбке, то ли в оскале. По ее телу, будто по воде, проходит рябь, и черты, фигура, одежда начинают неуловимо меняться. Нос удлиняется, глаза становятся цвета талого льда, грудь и бедра увеличиваются, аквамариновый хитон темнеет до сапфирового оттенка, и вот перед бессмертными стоит уже не Фетида, а Гера. Прежними остаются лишь ухмылка и сталь в глазах. Настоящая Гера прищуривается, и в этом жесте мне чудится одобрение. Секунда, и вот уже на площадке стоит Каллисто. Потом Даная. Эгина. Эвринома. Мнемосина.

– Мама? – жалобно шепчет на выдохе Эрато, глядя на женщину широко распахнутыми глазами.

По толпе вновь прокатывается эхо голосов, куда более громкое, чем было до этого. Впиваюсь ногтями в мягкую кожу ладоней, заставляя себя смотреть на мать. Голова начинает кружиться, и я вдруг понимаю, что все это время не дышала.

– Что происходит? – оборачивается к нам Аполлон, но никто ему не отвечает. Он слегка приобнимает прижавшуюся к нему Каллиопу, и у той вырывается судорожный вздох то ли от происходящего в нескольких шагах от нас, то ли от близости Аполлона, чувства к которому у нее до сих пор не угасли.

– Так вот, значит, каким образом ты так долго водила за нос Пелея [9], – бормочет Посейдон, барабаня пальцами по древку трезубца.

– Боги, вы ставите себя выше всех, – не обратив внимания на его слова, презрительно кривит рот Фетида. – Но вы ничуть не умнее самых низших тварей, точно так же подчиняющихся своим первобытным инстинктам. Похоть настолько затуманила твою голову, что ты даже ничего не заподозрил. Не удивился, что недотрога Мнемосина так легко отдалась тебе. Что тебе даже не пришлось преследовать и принуждать ее, как ты делал со многими.

Впервые вижу Зевса настолько обескураженным. Ядовитое, мстительное злорадство бурлит в моих венах. Видеть, как он понимает, чтó натворил, наблюдать за тем, как осознание медленно проявляется в его глазах, почти так же приятно, как пить амброзию. Почти.

– Ты сказала, что Прометей открыл лишь первую часть пророчества, – Аид поднимается со своего места. В отличие от большинства, на нем не традиционное одеяние, а элегантный костюм. Судя по тому, как идеально он сидит на его стройной фигуре, думаю, он пошит на заказ, но тут же отгоняю эти мысли. Попытки спрятаться за оценкой ничего не значащих деталей ни к чему хорошему не приведут, особенно сейчас. – Какова вторая?

– От любого мужчины я рожу дочерей, прекрасных и миролюбивых. Будут они вдохновлять людей и богов, одаривать талантами смертных. Но от их гнева сотрясутся небеса и разрушится то, что стояло многие века.

– Н-но мы… Ты наша мать?

Впервые за все это время Фетида смотрит на нас. Ее глаза идентичны глазам Мнемосины, но в них нет привычной отстраненности. Горящий взгляд пробирает до костей. На краткое мгновение я вижу искреннюю заботу, сокрытую под гневом. Материнскую любовь, с которой Мнемосина никогда не смотрела на нас.

– Всех, кроме Урании. В тот день, когда Зевс должен был зачать тебя, умер мой сын Ахиллес. Я ушла, и Мнемосине пришлось занять мое место на его ложе.

Раскат грома раздается прямо над нашей головой. Кто‐то визжит, но я лишь вздрагиваю. Сердце рвется из груди. Меня трясет, но пьянящая, безумная радость вызывает на губах сумасшедшую улыбку. Зевс боится нас. Не опасайся он за себя, не призвал бы грозу.

– Так Мнемосина всё знала? Предатели, – гремит Зевс, и небо разрывают росчерки молний. В отсветах изломанных линий я вижу его искаженное яростью лицо. – Схватить их!

Полубоги бросаются вперед, но не успевают сделать и пары шагов, как Гера лениво поднимает ладонь. Они останавливаются, словно натолкнувшись на невидимую стену. Мышцы перекатываются под кожей, зубы скрипят от усилий, глаза, сосудики в которых лопаются, бешено вращаются, но они не могут преодолеть божественную силу.

– Не так быстро.

Морщина между бровей Зевса становится еще глубже и походит на черную трещину, рассекающую побагровевшее лицо.

– Ты знала, – грубый, низкий голос напоминает рев разгневанного животного, и я инстинктивно отступаю. Но Гера не шевелится, только холодно смотрит в глаза Зевсу. – Все это время ты готовила заговор против меня, заключила союз с предателями.

Мне вспоминается склоненная, словно перед броском, голова Геры и отрывистость ее движений. В тот день, когда она увидела мои злость и боль, вызванные Зевсом, богиня открыла мне правду. «Мой муж кое-чего не понимает, – сказала она тогда с тонкой улыбкой на губах. – От того, кто стоит на коленях, сложно ожидать удара. Но смирение может быть лишь маской, и в нужный момент ее очень легко сорвать».

Этот момент пришел.

– Разве? Ты сам выкопал себе могилу, дорогой, – вкладывая в обращение все чувства, которые она была вынуждена скрывать на протяжении многих лет, говорит Гера. – Ты совершал ошибку за ошибкой, пока одна не стала фатальной. Не стоило тебе трогать одну из муз. Ты не имел никакого права совокупляться с ней без ее согласия. И не важно, связана она с пророчеством или нет.

– Зевс возлег с одной из муз? Взял силой?

Поднявшийся над толпой шум больше не напоминает робкий шепот. Уже не понижая голоса, все начинают переговариваться, пытаясь переварить открывшееся. Они по-новому смотрят на стоящего Зевса, и у того от гнева начинают подрагивать предплечья.

Поджимаю губы и слегка выступаю вперед, заслоняя собой Талию. Лицемеры. Когда Зевс делал подобное со смертными женщинами или с низшими бессмертными, все закрывали на это глаза. Но стоило ему поступить так же с музой, стоящей лишь на одну ступеньку ниже высших богов, как все начали возмущаться.

Толпа пристально смотрит на нас, пытаясь понять, кого изнасиловал Зевс. Олимпийцы обеспокоенно подаются вперед, и Аид с Персефоной в этом море лиц похожи на две неподвижные скалы. Аид кажется безучастным, но я вижу, как темным пламенем полыхают его глаза, обращенные на Зевса, а раскрасневшаяся Персефона переводит взгляд с громовержца на Талию.

– Когда Фетида рассказала мне о пророчестве, то стало понятно: вот шанс, которого мы ждали столько лет. Возможность наконец подвести итог твоему правлению, полному жестокости, равнодушия и горя. Оставалась вероятность, что от вашей с ней связи родится сын, и все же мы решили рискнуть. Придумали план, по которому Фетида должна была изменить свою внешность и притвориться Мнемосиной, а после соблазнить тебя. Впрочем, – уголки губ Геры презрительно дернулись, – тебя не пришлось соблазнять. Хватило одной улыбки, чтобы ты набросился на нее и потащил в свою постель. Нам повезло: на свет одна за другой появлялись девочки, а ты даже не мог и подумать, что твой самый главный страх вскоре исполнится.

– Надеетесь свергнуть меня? Вы еще более глупы, чем я думал, – Зевс окидывает нас взглядом, каким обычно смотрят на букашек. В общем‐то безобидных, но невероятно противных. Прихлопнуть которых – раз плюнуть. Моя верхняя губа дрожит, будто у хищного зверя, но повернувшийся к Гере Зевс то ли этого не замечает, то ли не видит во мне реальной угрозы. – Разве прошлая попытка ничему тебя не научила? Решила связаться с той, кто помешал вашему заговору в прошлый раз?

– Этот опыт научил меня многому, Зевс, – приторно сладко улыбается Гера.

– Как и меня, – подает голос Фетида, возвращая себе настоящий облик. – Не будь его, разве поняла бы я одну простую истину: единственное, что для тебя важно, – власть. Не благополучие подданных, не спокойствие и порядок в мире. Собственная сила – все, что имеет значение.

Зевс кривит рот и резко поворачивается к толпе бессмертных. Только сейчас замечаю, что она поредела. Чувствуя приближающуюся грозу, многие решили уйти как можно дальше от шторма и переждать его там, где молнии не причинят вреда. Словно в подтверждение их опасений, внезапный раскат грома прокатывается по Олимпу.

– Ну а вы? Как шакалы, последуете за тем, кто предложит больше? Или останетесь верны своему законному царю? Не будь меня, вы бы влачили свое жалкое существование под властью Кроноса, а кого‐то вообще не было бы в живых, – Зевс медленно обводит взглядом собравшихся, и каждый, не выдержав зрительного контакта, опускает глаза. Каждый, кроме горстки тех, кто лишь тверже смотрит на бога. – И после всего, что я для вас сделал, вы отвернетесь от меня?

– Не ты один сражался с Кроносом, Зевс. Мы боролись рядом с тобой, стоя плечом к плечу, – Аид делает шаг вперед, смотря на брата свысока. Дело даже не в том, что он выше Зевса на добрых полголовы. Ощущение силы владыки Подземного царства вибрирует в воздухе, разливается в нем, подобно краске, которую капнули в банку с водой. – Напомнить тебе, что было после победы? Ты урвал себе самый лакомый кусок, стал верховным божеством, хотя никто тебя не выбирал. Ослабленные после войны, мы покорились. Тогда мы были слишком измождены, но не сейчас. Сейчас у нас достаточно сил и желания, чтобы дать справедливости восторжествовать.

– О какой справедливости ты говоришь, Аид? – насмешливо качает головой Зевс. – Ты вечно был недоволен тем, что тебе досталось Подземное царство. Полагаю, ты решил воспользоваться ситуацией и занять мой трон?

– Я никогда не хотел твой трон, Зевс. Я всего лишь желал быть услышанным.

– И у тебя будет такая возможность. У нас всех она будет, – привлекает всеобщее внимание Гера. Она оглядывает олимпийцев и остальных бессмертных, но они не прячут глаза, а смотрят в ответ. Мое сердце трепещет в груди, и я прижимаю к ней руки. Хоть бы все получилось. Умоляю. – Прошла эпоха, когда нами управлял кто‐то один. В последнее время я часто бывала в мире смертных. Издревле они равняются на нас, так почему же и нам не взять с них пример?

Ропот, такой же оглушающий, как раскаты грома, поднимается над толпой. Сглатываю ком в горле, поправляя собранные во французскую косу волосы. Руки и ноги будто покалывает тысяча иголочек, и я потираю пальцы. Все идет относительно гладко, но я не могу расслабиться. Зевс не сдастся так просто. Прозвучавшие обвинения и пророчество не лишат его сил. Он не будет покорно ждать, пока мы собьем с его головы корону.

Но Гера беспечно поворачивается к нему спиной и невозмутимо ждет, когда вновь воцарится тишина. Когда все замолкают, она с негромким хлопком соединяет ладони и по привычке наклоняет голову набок.

– Мы создадим совет, в котором будут восседать все олимпийцы. Каждого, кто захочет высказаться и попросить о чем‐то, мы будем принимать. Никто не останется обделенным нашим вниманием.

– Вы ввергнете мир в хаос, – трясет головой Зевс. – Глупцы, позволяете своему желанию отплатить мне за свои мелкие обиды уничтожить то, что непоколебимо стояло бесчисленное количество столетий. Месть – шаткий фундамент для построения чего‐либо.

– Мелкие? – хрипло шепчет Талия. Я неожиданно для себя осознаю, что мы взялись за руки и теперь сестра крепко стискивает мою ладонь. – Мелкие? Из-за него я не могу спокойно жить! Не могу общаться с мужчинами, не могу пройтись по улице – все время оглядываюсь, не могу выйти из дома без оружия!

Я поворачиваюсь к Талии, не зная, что сказать или сделать. Надтреснутость в ее голосе меня пугает и вызывает желание обнять сестру, но тлеющая в глазах ненависть не позволяет этого сделать. Поэтому я просто сжимаю ее руку в ответ и придвигаюсь ближе, чтобы мы соприкасались плечами.

– С чего ты взял, что в основе лежит месть? – спрашивает тем временем Гера. – Это надежда, Зевс. Надежда избавить мир от несправедливости и твоей вседозволенности, которая принесла столько горя.

– Я не позволю вам все разрушить.

В руках Зевса из ниоткуда появляется молния. Ее сломанные, неправильные линии излучают чистый свет, слепящий глаза, а сама молния потрескивает и пощелкивает. Брызги искр из тех мест, где ее сжимает широкая ладонь Зевса, разлетаются во все стороны, и толпа в панике начинает разбегаться. Никто не хочет превратиться в кучку пепла.

– О нет, – сипит Эвтерпа, в ужасе глядя на бога. Ее бьет крупная дрожь, которая лишь усиливается, когда раздается сводящий с ума удар грома. – Зря мы это затеяли. Нам не победить.

– Аполлон, доставай свой лук, – рявкает Терпсихора, воинственно отбрасывая волосы назад. – Пустим в него парочку стрел.

Стоит раздаться еще одному раскату, как в моей голове что‐то щелкает. Пазл складывается, являя мне цельную картину. Все, что сделали Гера и Фетида, было лишь вступлением. Первыми аккордами. Основную партию должны сыграть те, о ком говорится в пророчестве. Мы.

Неожиданно раздается высокое, неземное пение. Оно плывет над землей, завораживая все живое. Бессмертные замирают, плененные прекрасными звуками, и даже начинающаяся гроза, кажется, отступает. Едва сдерживая слезы, поворачиваюсь к Талии. Она все поняла одновременно со мной. Как и остальные сестры. Одна за одной они вплетают свой голос в песню, беспрекословно следуя за Талией. Она ведет нас, звуча все громче и громче.

Однако чего‐то не хватает, и я хмурюсь, не в силах понять, чего именно. В песне ощущается некий дисбаланс, который можно лишь почувствовать. Через пару секунд я бросаю взгляд вбок, и мое сердце простреливает боль.

Урания стоит в сторонке, плотно сжав губы и выпрямившись так сильно, будто ее привязали к доске. На бледном лице звездная россыпь веснушек кажется еще ярче. Она смотрит прямо перед собой, поэтому не замечает моего приближения и вздрагивает, когда я беру ее за руку.

– Пой, сестра, – тихо прошу я. – Спой вместе с нами.

Урания судорожно моргает, прогоняя блеснувшие в уголках глаз слезы. Отрывистый кивок, и ее мелодичный голос соединяется с остальными. На долю секунды прикрываю глаза и наслаждаюсь гармонией.

Как странно. Зевс все еще грозно сжимает молнию, кто‐то в панике молится о спасении, а на небе нет и сантиметра, не залитого тьмой. Но на моей душе так тепло, словно я вернулась домой.

Поначалу направленная на толпу, теперь песня словно концентрируется на Зевсе. Мелодия полнится эмоциями, всем тем, что мы когда‐то хотели высказать, но так этого и не сделали. Переживания, запрятанные глубоко в душу, никуда не исчезают, и мы наконец‐то даем им свободу.

Ведущий голос Талии звенит от чувств. Боль, обида, страх, разочарование, злость гремят над нами, но сильнее всего – эмоция, которую невозможно описать словами. Это внутренняя сила того, кто преодолел препятствия, пережил то, от чего многие ломаются, и не сдался. Вера в себя, соединенная с древней магией, что создает и уничтожает империи. Это любовь. К себе, к близким и к миру.

Зевс отступает. На его лбу появляется испарина, а глаза болезненно блестят. Он молчит и лишь недоверчиво смотрит на нас, слабея с каждой секундой, но ничего не делает. Молния, отчаянно треща разрядами, бледнеет, и ее белоснежные линии больше не кажутся смертоносными.

Я пою, не отрывая от него взгляда, и снова вспоминаю все то, что испытывала к нему. Я ведь его любила. Должно быть, в какой‐то степени и он любил меня. Но этого чувства оказалось недостаточно для того, чтобы победить его натуру. Любовь – великая сила, но она не делает из чудовищ прекрасных принцев. Она просто закрывает глаза тому, кто отдал монстру свое сердце.

– Вы поплатитесь за это, – глухо обещает Зевс и, щелкнув пальцами, бесследно растворяется в воздухе.

Однако мы не замолкаем. Наши голоса еще долго продолжают раздаваться над Олимпом, достигая даже ушей смертных. Песня взлетает все выше и выше, и наши чувства проникают в чужие сердца, задевая самые потаенные струны, о которых даже и не подозревали. Чужие голоса присоединяются к нам, поначалу робко, а потом все смелее переплетаясь с нашими.

Это гимн нового мира.

Гимн, который было суждено спеть нам всем.