Стою около окна, покачивая в руках бокал с вином. Терпсихора специально поднялась к Дионису на Олимп и взяла у него пару бутылочек нового сорта, но сейчас я не чувствую ни вкуса, ни аромата. Мысли заняты предстоящим разговором с сестрами, и даже алкоголь, предназначенный специально для богов и обладающий куда большей крепостью, чем тот, что производят в мире смертных, не в силах меня расслабить.

Через пару секунд раздаются шаги, и в зал заходит Терпсихора. Прищурив глаза, она критически оглядывает минималистичное убранство, а потом открывает рот, собираясь что‐то сказать, но не успевает. Услышав звонок в дверь, мы одновременно вздрагиваем и с неловкой улыбкой смотрим друг на друга.

На душе скребут кошки от вида седой пряди, кажущейся еще белее на фоне угольных кудрей Терпсихоры. Она появилась у сестры в чертоге мойр. Божественная регенерация, помогающая нам оставаться здоровыми, не сумела справиться с белесой прядкой. Прочитав что‐то в моем взгляде, Терпсихора с грацией балерины расправляет плечи и вскидывает подбородок, как бы заявляя, что ей нечего стесняться.

Она разворачивается на каблуках и выходит, чтобы на правах хозяйки встретить гостей. Я же снова остаюсь одна. Солнце прячется за облаком, походящим на тонкую полупрозрачную ткань. Подсвеченное изнутри золотым сиянием, оно напоминает случайный мазок белой краски на темной картине.

Слышу звонкие голоса сестер, и от волнения у меня потеют ладони. Шаги все ближе. Сердце гулко стучит в груди, я чувствую его биение во всем теле, даже в кончиках пальцев. Прикрываю глаза, прислоняясь бедром к подоконнику. Нет, от этого только хуже. Когда взгляду не за что зацепиться, меня начинают одолевать мысли.

Что, если у меня ничего не получится? Я никогда не отличалась красноречием, это был талант Каллиопы. Какова вероятность, что сейчас я неожиданно раскрою в себе способность к ораторству? Крайне мала.

Резко открываю глаза и прочищаю горло. Я успеваю натянуть на лицо улыбку, пока сестры входят в зал. Переглядываюсь с Талией, на бледной коже которой играет нездоровый румянец. Ее взгляд бегает, а пальцы то и дело обхватывают брошь в виде комедийной маски. Терпсихора же спокойна, как удав. С благосклонной, величественной улыбкой она взирает на сестер, которые подошли к накрытому столу. Стоит ей встретиться со мной взглядом, Терра ободряюще кивает.

Я снова прочищаю горло, которое, как назло, начало першить. Медленно подхожу к накрытому белой простыней полотну Адама и поворачиваюсь лицом к музам.

– Сестры…

Мой голос похож на писк котенка. Никто не оборачивается, не замолкает. Я стою рядом с картиной, и ни одна из муз не обращает на меня внимания. Как будто меня не существует. Обнимаю себя и сжимаю пальцами предплечья, оставляя на коже белые следы. Стук сердца в ушах перекрывает другие звуки, а ноги, готовые унести меня как можно дальше отсюда, подрагивают.

Тонкий запах краски, исходящий от картины и неотделимый от Адама, успокаивает меня. Губ касается легкая улыбка, когда в памяти всплывает наш с ним разговор. Я не буду бревном. Но и лодкой тоже не стану. Без человека, сидящего в ней и управляющего веслами, она ничем не отличается от бревна. Нет. Я не буду ни тем, ни другим. Я – это я. Порой плывущая по течению, а порой борющаяся с потоком. Но всегда делающая это по собственной воле.

Выпрямившись, я сцепляю перед собой пальцы. Это обычный разговор. Взгляд перепрыгивает с одной сестры на другую, и я чувствую, как паника отступает. Они – моя семья.

– Сестры, – окрепшим голосом зову я, и, замолкая, музы удивленно поворачивают ко мне головы. Тишина, повисшая в комнате, настолько густая, что забивает ноздри и рот, мешая дышать. – Я хочу попросить у вас прощения. За то, что отталкивала, винила и считала соперницами. Я говорила вам то, о чем сейчас жалею. Я во всем была не права, и моя ошибка вредила не только мне, но и вам. Простите меня.

Сжимаю челюсти, переводя дыхание. Пальцы непроизвольно тянутся к тому месту, где раньше висел кулон, но я не даю себе закончить движение и вместо этого сцепляю руки перед собой. Заученная речь, которую я написала несколько дней назад, полностью стирается из памяти. Слова сами приходят ко мне.

– Я столько лет наблюдала за героями. Записывала их истории, восхищалась и запоминала их имена. Делала все, чтобы они не остались забыты. Я смотрела на них со стороны, втайне ото всех желая когда‐нибудь стать такой же. Сильной. Храброй. Не подчиняющейся другим. Не дающей сломить себя. Но я ошибалась, – я поочередно смотрю в глаза каждой сестре. – Я уже этот герой. Я была им все это время. Как и мы все.

Последние слова повисают в воздухе, и я сбрасываю покрывало с картины. Не знаю, каким образом, но я замечаю тот миг, когда у сестер захватывает дух. Жаль, что здесь нет Адама. Уверена, ему было бы приятно увидеть восторг на их лицах.

Я тоже смотрю на картину с бешено стучащим сердцем и улыбаюсь. Несмотря на то что я знаю почти каждый мазок, потому что много часов глядела на полотно, оно повергает меня в такое же благоговение, как и прежде. Меня словно тянет к нему. Хочется прикоснуться к шероховатому от обилия красок холсту, убедиться, что это просто картина, а не портал в идеальную жизнь.

Адам изобразил нас, сидящих на лужайке. Не представляю, каким образом ему удалось поймать характер каждой, но он это сделал. Мы улыбаемся настолько искренне, что мне кажется, будто я слышу смех. Лишь вглядевшись, можно заметить, что мы касаемся друг друга. Колени, локти, плечи, кисти… Мы образуем неразрывный круг.

– То, что изображено на картине, – правда. Я забыла об этом, сосредоточившись на мелочных обидах. Но теперь наконец‐то вспомнила. Вы – моя семья. И не хочу, чтобы кто‐либо из нас когда‐нибудь снова позабыл это.

Встречаюсь взглядом с Каллиопой. Сегодня моя близняшка выглядит строго и торжественно. Платье с квадратным вырезом подчеркивает женственные изгибы, но из-за его металлического цвета и четких линий Каллиопа кажется закованной в доспехи. Но широкая, любящая улыбка разрушает это ощущение.

Талия подходит ко мне. Ее взгляд бегает, пока не останавливается на лице Терпсихоры.

– Меня…

Талия запинается, и я стискиваю ее ладонь. Краем глаза вижу, как она поворачивает ко мне голову, и смотрю на нее в ответ. Я ничего не говорю, уверенная в том, что по моему взгляду можно прочитать достаточно.

Ты справишься.

Я рядом.

Мы все рядом.

– Мне тяжело об этом говорить, – тихо начинает Талия. – С того дня минуло уже много лет, но мне кажется, что это произошло только вчера. О случившемся никому не известно. Я не стала жаловаться, не стала молить о помощи. Просто попыталась жить дальше. Но делать вид, словно ничего не было… Это оказалось еще более мучительным, чем рассказывать о произошедшем. Я никому не доверяла этот секрет, прятала его глубоко внутри. Думала, что никто мне не поверит, никто не поможет. Но я ошиблась. Мне понадобилось чересчур много времени, чтобы набраться смелости. Но наконец это произошло.

– О чем ты говоришь, Талия? – спрашивает Эвтерпа, в который уже раз заправляя свои короткие волосы за ухо.

Все с жадностью смотрят на сестру, ловя каждое, даже самое мимолетное выражение ее лица или движение. Только мы с Терпсихорой отводим взгляды.

– Меня изнасиловали.

Молчание настолько глубокое, что я на мгновение решаю, что оглохла. Сестры поражены настолько, что застыли. Лицо Урании окаменело и словно превратилось в крайне организованное, но бесчувственное единство линий и форм. Эрато же, напротив, слегка приоткрыла пухлые губы и широко распахнула глаза. Как и Эвтерпа, она прижала ладонь к сердцу. Вцепившаяся пальцами в край своей шали Полигимния стоит рядом с Мельпоменой, та, побледнев, неосознанно сделала шаг назад. Заломившая брови Каллиопа замерла рядом. Взгляд каждой из сестер прикован к Талии, словно она – связующее звено в этой цепи.

– Кто? – выступает вперед Полигимния. Обычно молчаливая, сейчас именно она разрывает звенящую тишину, возникшую после слов Талии.

– Зевс.

Шумный вздох прокатывается по комнате и мрачными тенями оседает по углам. Ловлю себя на том, что напряженно всматриваюсь в лица сестер. Я боюсь обнаружить там недоверие или, того хуже, жалость, будто перед ними стоит калека. Но не вижу этого. Их глаза переполняют лишь боль, вина, гнев и любовь. И, когда последнее побеждает, они все словно по команде бросаются вперед и заключают Талию в объятия.

– Что будем делать? – спрашивает Эвтерпа через несколько минут, когда перестают раздаваться всхлипы и клятвы сбросить бога в Тартар.

– Надо отказаться от конкурса, – решительно отвечает Каллиопа и от злости топает ногой. – Я не собираюсь мило улыбаться Зевсу и остальным. Уверена, Талия – не первая.

– И не последняя, – добавляет Мельпомена. Она крепко держит Талию в объятиях, и ее бесстрастное лицо сейчас раскраснелось и полнится гневом. – Мы должны заставить его понести заслуженное наказание.

Со всех сторон раздаются слова поддержки, и я вдруг ощущаю себя по-настоящему одним целым с сестрами. Словно некая нить натянулась между нами, позволяя уловить малейшие вибрации и своевременно на них отвечать. Понимать друг друга без слов. По тому, как затихают сестры, стоит мне сжать кулаки и расправить плечи, понимаю: они тоже это почувствовали.

– Мы должны принять участие в сезоне Вдохновения, – я оглядываюсь с усмешкой, достойной Аида. – В последний раз.