Запрокинув голову, я щурюсь, глядя на ветки дуба, что шатром раскинулись вокруг и закрыли солнце. От весенней робости не осталось и следа: деревья уверенно шелестят листьями, всевозможные цветы сплошь покрывают землю, а дующий в лицо ветер обещает скорую жару. Природа окончательно сбрасывает оковы зимы и распускается во всей красе.

С того дня, который мы провели в пещере мойр, прошло уже несколько недель, но вместо ожидаемого облегчения я продолжаю мучиться от беспокойства. От дурного предчувствия мое сердце постоянно сбивается с ритма, а ощущение подкрадывающейся беды не дает ночью сомкнуть глаз.

Скоро все закончится. Уголки моих губ дергаются, словно кто‐то тянет привязанные к ним ниточки. Финал близок, но чем меньше дней до него остается, тем дольше они тянутся. Я не знаю, что он мне принесет. Предположения теснятся в моей голове, толкаются и пытаются оплести своими сетями. Перекрыть мне кислород.

Хмыкнув, опускаю взгляд на письмо. С тех пор как обнаружила его в почтовом ящике и увидела имя отправителя, я просто оттягивала время. Убралась во всей квартире. Приготовила маффины. Отправилась на прогулку в парк. Лишь бы не распечатывать хрустящий конверт.

Резко выдыхаю и, не давая себе больше ни секунды на размышления, открываю его. Чем раньше прочитаю письмо, тем раньше разорву и выброшу его. Окончательно уничтожить все, что соединяло нас с Зевсом. Но когда я вижу знакомый небрежный почерк, то вместо злости меня скручивает боль. Мозг, словно издеваясь, подкидывает счастливые воспоминания, связанные с богом. Нахлынув, они утаскивают меня на самое дно.

Глубокий голос, шепчущий слова, от которых я таяла. Дорогие подарки, на которые Зевс никогда не скупился. Его раскатистый смех в ответ на мои шутки, который был лучше любого, даже самого большого бриллианта. Поначалу ласковые, а потом все более жадные прикосновения, обнажающие не столько мое тело, сколько душу. Уникальность, которую я ощущала, держа его за руку.

Трясу головой и напоминаю себе, чтó он совершил. Кто он такой. И что собираюсь сделать я. Так сильно злюсь на себя, что хочется вырвать слабое сердце из груди и заменить металлическим. Бесчувственным. Зевс взял Талию силой. Это достойно презрения и желания его уничтожить. Но я продолжаю испытывать к нему чувства и за это ненавижу себя. Я не могу просто выключить их, поэтому они продолжают жить внутри меня.

Гуляющая неподалеку мать с коляской опасливо косится на меня и с каменным лицом спешит увезти ребенка подальше. Должно быть, я что‐то бормотала вслух, вот она и подумала, что я сумасшедшая. Что ж, отлично. Мне не нужны зрители.

«Дорогая Клио…»

Я передергиваюсь и бросаю письмо себе на колени. Что оно мне даст? Что будет после того, как я его прочту? Ведь я все равно не вернусь к Зевсу. Не важно, что он напишет. Больше я никогда не буду его Клио.

Но сердце все равно ноет. Закрываю лицо руками и крепко зажмуриваюсь, стремясь сдержать подступающие слезы. Какая же я слабая. Словно поломанная игрушка, которая все равно стремится к тому, кто оторвал ей ручки и ножки. Ведь с ним хорошо. Я знаю, чего ожидать. А когда ты готов к возможной боли, то она больше не кажется такой уж невыносимой.

Телефон в кармане начинает вибрировать, и я с тяжелым вздохом принимаю вызов. Уже нажав на зеленую кнопку, мысленно ругаюсь. Я даже не взглянула на имя. Только бы это был не Зевс. Только бы не…

Я облегченно выдыхаю, услышав звонкий голос Терпсихоры.

– Вопрос жизни и смерти: алкоголь или сок? – не тратя время на приветствие, выдает сестра. – С одной стороны, после рассказа Талии нам всем захочется выпить, с другой, будет неловко, если вино расслабит кого‐то до такой степени, что тот начнет веселиться.

– Ну, я думаю… – невнятно мычу я, пытаясь собраться с мыслями. Сейчас мне совсем не до встречи, очередь устраивать которую дошла до Терпсихоры, но я заставляю себя сосредоточиться. – Оставь и то и то. Пусть будет возможность выбрать, кто что захочет.

– Отличный совет, Клио, ничего не скажешь, – ворчит Терпсихора, и я неловко смеюсь.

– Я знаю. Помочь еще с чем‐нибудь? Может, с выбором еды? – попытки вести нормальный диалог кажутся мне вымученными, но я не останавливаюсь. – Бесплатные советы только сегодня, завтра акция закончится.

– Что‐то случилось?

Серьезный голос Терпсихоры врезается в мое сознание, и явно неудачная шутка застревает в горле. Словно выброшенная на берег рыба, я пару раз закрываю и открываю рот, а потом медленно выдыхаю.

– Пришло письмо от Зевса.

Несколько секунд царит молчание, и я уже думаю, что Терпсихора набирает в грудь воздуха, чтобы разразиться очередной тирадой по поводу того, как земля может носить такого бога, но сестра неожиданно тихо спрашивает:

– Ты уже читала?

– Нет, – язык еле ворочается во рту, и я сжимаю пальцами переносицу.

– А собираешься?

– Я… Я не знаю, Терра. Не желаю иметь к нему никакого отношения. После всего, что я узнала… Я хочу вычеркнуть его из своей жизни. Но временами мне…

– Его не хватает? – мягко подсказывает Терпсихора, и я качаю головой, хоть она и не может меня видеть.

– Нет. Я рада, что рассталась с ним. Теперь я будто дышу полной грудью. Но все же были моменты, когда я чувствовала настоящее счастье рядом с ним. И я постоянно проигрываю их в голове. Пытаюсь найти зацепки, увидеть, что упустила. Почему так сильно обманулась. И понять, было ли хоть что‐нибудь правдой.

– Я думаю, да. Как бы мне ни хотелось это признавать, но что‐то в ваших отношениях было настоящим, – Терпсихора запинается, и я знаю, что она морщится. – Это как ложка дегтя в бочке с медом, только наоборот. Счастливые моменты с Зевсом – это мед, но, хоть он и есть, его сладость растворяется в черной жиже и исчезает. Это нормально, что часть тебя скучает по нему, но то, что временами ты радовалась, не означает, что между вами все было хорошо. Понимаешь?

– Да, – несколько раз облизываю пересохшие губы и прочищаю горло, а потом вдруг усмехаюсь. – Знаешь, я должна была послушать тебя, когда ты в первый раз сказала, что мне надо уйти от Зевса.

– Вот именно, – сварливо соглашается Терпсихора, но потом куда мягче добавляет: – Но хорошо, что ты так не сделала. В конце концов, если бы ты бросила его раньше, то никогда бы не узнала всей правды и мы бы продолжили, как безмозглые овцы, участвовать в сезоне Вдохновения.

Тру подбородок, опуская взгляд. Терпсихора не знает всего. Как и Талия. И, как бы мне ни хотелось рассказать им, я дала слово молчать.

– Спасибо, что была рядом все это время.

– Эй, ты там не думаешь плакать? – нарочито строго спрашивает Терпсихора, и я смеюсь.

– Может быть, совсем чуть-чуть. Не волнуйся.

– Как я могу не волноваться, когда ты собралась рыдать, – ворчит Терпсихора, заставляя меня улыбнуться.

Из-за Зевса и собственной глупости я едва не потеряла сестер. Только Талия и Терпсихора остались рядом, да еще Урания. Вернуть связь с остальными будет сложно, но я должна это сделать. Я этого хочу.

Мы прощаемся, и я снова опускаю взгляд на письмо. Зевс специально написал его вручную, по старинке. Я всегда любила рукописные письма и, даже когда это стало неудобно в ускорившемся современном мире, все равно продолжала изредка брать ручку, бумагу и конверт, наклеивать марку и отправлять тем, кто мне дорог. Долгий и дорогой путь, но мне он казался более искренним, нежели обыденное сообщение в соцсети.

Наверное, Зевс это запомнил. Только зачем? Решил использовать, чтобы разжалобить меня? Или захотел сделать приятное? Да и какая разница. Теперь это не важно. Вновь запинаюсь, прочитав обращение Зевса, но заставляю себя преодолеть его и перепрыгиваю на следующую строку.

«Дорогая Клио,

не проходит и дня без мыслей о тебе. Мы провели вместе столько столетий, и вот все закончилось в один миг. Странно, не правда ли? Ты не отвечаешь на мои звонки и сообщения, может, хотя бы это письмо не проигнорируешь. Впрочем, надежда моя слабеет с каждой минутой. Как ты можешь быть такой равнодушной, Клио? Никогда не поверю, что тебе наплевать на то, что мы расстались.

Мне жаль, что я сорвался на тебя в кабинете. Ты не дала мне высказаться, и твоя грубость меня разозлила. Но ты ведь знаешь, что я бы никогда не причинил тебе вреда. Я всего лишь хотел, чтобы ты осталась. За все годы, что мы вместе, я всегда защищал тебя, оберегал от любых бед. Ошибся лишь раз, не услышал твоего зова, и ты закатила истерику. Разве раньше я подводил тебя? Нет, никогда. Так стоит ли ставить на всем крест из-за одной оплошности?

Вспомни, как хорошо нам было вместе. Неужели ты готова перечеркнуть все это из-за мелкой ссоры и собственного упрямства? Мне тебя не хватает, Клио. Возвращайся.

Обвожу пальцем последнюю строчку. Чувствую каждую неровность на шероховатой бумаге, каждый изъян. Забавно. Если просто смотреть на лист, то они незаметны, однако стоит непосредственно коснуться его, и ощущаешь каждый недостаток. Как и в отношениях. Идеальный издали партнер оказывается прогнившим, как только приблизишься к нему.

– Я больше не желаю, чтобы ты был моим, – шепчу я и, прикрыв глаза, погружаюсь в темноту.

Неожиданно звонит телефон, и я вздрагиваю. На экране высвечиваются имя Адама и его фотография, которую я украдкой сделала во время того, как он работал. На ней мужчина сосредоточенно смотрит на холст, покусывая кончик карандаша. Он хмурится, но в глазах таится улыбка. Я сразу же принимаю вызов, и в моей груди разливается тепло, когда я слышу веселый, слегка взволнованный голос Адама:

– Клио, привет! Тебе удобно говорить?

– Да, конечно. Давно не виделись, Адам.

– Поэтому и звоню, – нетерпеливое предвкушение в голосе художника заражает меня, и я неосознанно выпрямляюсь. – Я закончил картину. Она… В общем, сама увидишь. Сможешь приехать сегодня?

– Конечно, через час буду.

Сбросив звонок, несколько секунд смотрю на экран, пока тот не погас. Только после этого я поднимаюсь и подхожу к урне. Бумага рвется до странности легко, мне почти не приходится прикладывать усилия. Смотрю, как обрывки снежинками кружат, падая на дно мусорки.

Улыбнувшись, я иду к выходу из парка.

***

Встречая меня в дверях квартиры, Адам заметно нервничает. Он постоянно находится в движении: то запускает руку в волосы, то поправляет футболку, то перекатывается с пятки на носок. Дождавшись, пока я сниму туфли, он ведет меня в мастерскую и застывает посреди комнаты. Мне видна лишь изнаночная сторона картины, на которую мягко падают солнечные лучи. Адам прочищает горло и поворачивается ко мне, удерживая на месте одним взглядом.

– Клио, я… Прости, я поменял картину и нарисовал не историческое полотно. Не знаю, что на меня нашло, честное слово. Просто, когда я рисовал, это казалось правильным. До середины июня еще достаточно времени, если ты захочешь, я успею закончить изначальную картину.

Адам смущенно потирает ладони, а потом широким жестом приглашает меня подойти ближе. Ничего не понимая, я тем не менее делаю несколько неуверенных шагов вперед. В общем‐то, мне без разницы, какую именно картину создал Адам, все равно на конкурсе я ничего не собираюсь представлять. Однако его волнение интригует.

Я обхожу холст и пару мгновений смотрю в окно, а после перевожу взгляд на картину. Меня будто ударяют по затылку. Сердце замирает в груди, и душа, встрепенувшись, будто подается вперед. Я не могу оторвать глаз от изображения, которое начало расплываться от подступивших слез.

– Тебе нравится?

– Откуда… Почему, Адам?

– В тот день в парке я пошел за тобой, но увидел с другими девушками и не решился подойти и отвлечь тебя. Вы были так похожи и… прекрасны, – на скулах Адама вдруг появляется румянец, но я не обращаю на это ни капли внимания, – что я не удержался и зарисовал вас. А потом, видимо, солнце напекло мне голову и я упал в обморок, но набросок остался. Когда я смотрел на него… Мне казалось, что я был рожден именно для того, чтобы нарисовать эту картину.

Я отрываю взгляд от полотна и, сделав шаг вперед, крепко обнимаю Адама. Сперва, удивленный, он застывает, но уже в следующую секунду его руки обхватывают меня, прижимая к груди. Я слышу, как быстро стучит его сердце, чувствую тепло тела и его нежные объятия.

– Спасибо тебе, Адам, – шепчу я куда‐то в плечо. – Эта картина… О большем я не могла и просить.

– Я рад, что она тебе понравилась, – вибрация его голоса прокатывается по мне, и я мягко отстраняюсь. Заглянув в глаза Адаму, я снова смотрю на холст.

– Она не просто мне понравилась. Эта картина… Мне хватило одного взгляда, чтобы полюбить ее.

Адам тоже смотрит на нее и довольно улыбается. Однако в один момент мужчина морщит лоб и, слегка наклонив голову набок, тихо спрашивает:

– Кто на этой картине, Клио? Кто эти девушки?

Я утираю слезы и улыбаюсь. За моей спиной словно раскрылись крылья. И я наконец‐то знаю, как ими пользоваться.

– Моя семья.